Универсальный гений Чайковского
Маэстро из Воронежа Игорь Вербицкий определил место и значение музыки уроженца Удмуртии для отечественной культуры
Впервые в новом веке в Удмуртии выступил Воронежский академический симфонический оркестр под управлением Игоря Вербицкого. В прошлом столетии коллектив из столицы Черноземья трижды приезжал с гастролями на родину Чайковского с Владимиром Вербицким за дирижёрским пультом. Прекрасно зная об этом, Удмуртская филармония попросила его сына – Игоря Владимировича – написать небольшой портретный этюд об отце – Владимире Игоревиче, и представить драматургию программы, сыгранной в Воткинске и Ижевске. И не только её…
Знакомство со Светлановым через Гилельса
Заметим, что в течение нескольких лет на рубеже 70-80-х годов минувшего века Владимир Вербицкий был приглашенным дирижёром в Государственном академическом симфоническом оркестре, художественным руководителем которого был выдающийся отечественный маэстро Евгений Федорович Светланов.
Интересным было то, что двух дирижёров познакомил… Эмиль Гилельс – знаменитый советский пианист.
– Моему отцу в жизни светила счастливая звезда, которая вела его по дороге в Музыку, – Игорь Владимирович заговорил о Владимире Игоревиче и привел яркий подтверждающий пример. – Как-то раз на гастроли в Воронеж приехал Эмиль Григорьевич Гилельс – исключительно требовательный музыкант и человек. Пожалуй, до уровня глубокого самоедства. Одна из его творческих особенностей заключалась в том, что незадолго до концертов в крупнейших столичных залах он всегда отправлялся в провинцию, где обыгрывал свои концертные программы. Как оказалось, пианисту очень понравилось играть с отцом и с Воронежским оркестром, и позже Гилельс не только пригласил его сыграть в Москве фортепианный концерт Шумана, но и свёл с Евгением Федоровичем Светлановым. А вскоре после этого Владимир Игоревич стал ассистентом у великого дирижёра. Что касается моих взаимоотношений с отцом, то, когда я постепенно начал соображать в дирижёрском деле, папа давал мне неоценимые советы из огромного личного опыта.
Россия в постепенном возвращении домой
В недавнем гастрольном туре по стране музыканты Воронежского оркестра побывали в Екатеринбурге, Перми, Воткинске, Ижевске, завершив маршрут концертом в Казани.
Этими гастролями коллектив из российского Черноземья отмечал 100-летие с момента создания, представив в юбилейной поездке программу музыки Чайковского и Глазунова.
От программного замысла и оттолкнулся филармонический журналист в первом своем вопросе к Игорю Вербицкому.
– Как повлияли произведения Чайковского на ваше музыкантское мировоззрение? Какова их роль в профессиональном кругозоре? – конкретика этого интереса была продиктована тем, что воронежцы взяли в дорогу несколько популярных сочинений Петра Ильича, включая Скрипичный концерт с солисткой Еленой Таросян.
– Думаю, что для любого русского музыканта громадное творческое наследие Чайковского является основой всего, – собеседник Удмуртской филармонии определил центральное место и значение музыки Петра Ильича для российского культурного пространства. – Потому что в своей музыке Чайковский оставался универсальным гением. Композитором, который проявил себя во всех областях музыкального творчества – в симфоническом жанре, в инструментальных концертах, в опере, балете, в хоровых произведениях, в сочинениях для фортепиано, для камерных ансамблей и в потрясающих духовных творениях. Веду речь о «Литургии Святого Иоанна Златоуста» и Всенощном бдении. Если говорить непосредственно обо мне, то я стараюсь исполнять произведения Чайковского, которые относительно редко попадают в афиши. Но от этого они не становятся менее великолепными. Имею в виду и симфонию «Манфред», и удивительную увертюру-фантазию «Гамлет», и кантату на коронацию императора Александра III, которую в советские времена было принято называть «Москвой». Поэтому музыка Чайковского является неисчерпаемым кладезем, к которому каждый отечественный музыкант может и должен прильнуть. Сделать это для того, чтобы впитать в себя всё это бесценное богатство. Что касается человеческих качеств Петра Ильича, то он был удивительной личностью. Когда 7 октября мне, наконец, посчастливилось посетить музей-усадьбу Чайковского в Воткинске, ощущения места рождения укрепили мое понимание его ценности и важности для человека. Я убежден в том, что гений места напрямую влияет на гениальность художника… И тут, прошу прощения, я позволю совсем немного судить по себе. В своем ленинградском детстве мне довелось учиться в хоровом училище имени Глинки при Академической хоровой капелле, и когда я выходил из здания через ворота, то на набережной Мойки перед моими глазами ежедневно открывался вид на Дворцовую площадь! Можете себе представить, какие эмоции я испытывал в этот момент?! И когда у нас неожиданно заболевал кто-то из учителей, я не торопился убежать домой после отмененного урока, а шел смотреть картины в Эрмитаж. Так что в какой-то мере я могу понять Петра Ильича, из окон воткинского дома которого можно было увидать рукотворный пруд фантастических размеров – этот настоящий океан. Да и сам дом, напоминающий старинную дворянскую усадьбу, произвел на меня неизгладимое впечатление. Тем, как просто и скромно жили тогда уважаемые люди. Они не выпендривались, не заявляли громко о служении Отечеству. Они именно служили ему, и делали это честно. Они не воровали, не стремились что-то урвать для себя или безудержно накапливать свои состояния. Предположу, что это происходило в том числе и потому, что в каждой комнате дома висели иконы, и все их дела и поступки были видны Всевышнему. А отсюда и складывалось совершенно другое, нежели сейчас, отношение ко всему, что ты делаешь в жизни. Когда человек на своем месте честно выполнял то, что ему надлежит выполнять. И сегодня, к моему счастью, после чудовищного очернительства русской культуры, происходившей в России в 90-е годы, мы постепенно возвращаемся к себе домой. Причём нам не надо останавливаться в этом очень важном движении, потому как Россия обладает уникальным культурным наследием, которым можно и обязательно нужно гордиться, стараясь не потерять его.
В желании щедрых полнозвучий
– А в чём состоял ваш художнический мотив при обращении к Пятой симфонии Глазунова, – интервьюер продвигался дальше по плейлисту ижевского выступления воронежцев. – Может быть оно было вызвано вашим желанием ощутить и поделиться со слушателями тем самым «щедрым полнозвучием русского симфонизма» – это по словам Бориса Асафьева, характерного как раз для музыки светлого художника Глазунова?
– Безусловно, – коротко сказал и кивнул Игорь Вербицкий, а затем полнее развернул ответ. – Надо сказать, что Глазунову очень не повезло в том, что он был окружен огромным количеством ярчайших коллег-композиторов. Сначала это были Чайковский, Римский-Корсаков, Мусоргский и Бородин, а позднее Рахманинов, Скрябин, Стравинский и Прокофьев. При этом Глазунов оставался потрясающим композитором и мастером, великолепно владевшим искусством оркестровки. И как раз его Пятая симфония для меня остается примером блестящего композиторского мастерства. Это совершенно замечательная, очень искренняя и великолепно оркестрованная русская музыка.
– А какую поразительную мелодическую красоту в Пятой являет её медленная часть – Andante, – не сдержал эмоций журналист.
– Верно! Это потрясающая музыка, – согласился маэстро Вербицкий и продолжил разговор. – Однажды открыв для себя Пятую симфонию, теперь нередко я выношу её с нашим оркестром для публики. Тем более, что как петербуржца, а раньше ленинградца, как выпускника Санкт-Петербургской консерватории, где в одном из залов висит портрет Александра Константиновича Глазунова, всё это ко многому обязывает. В конце концов, мой дедушка жил в Петербурге на улице Гороховой в доме по соседству с домом, в котором жил Глазунов, – сказал Игорь Владимирович и улыбнулся.
Новый Бах пока не родился…
– Помимо программ с классической и романтической музыкой Воронежский оркестр охотно играет произведения современных авторов… – журналист начал заход на очередной вопрос и получил вопрос от визави.
– А какие композиторы в вашем понимании являются современные? Кто они, назовите? – оживился маэстро.
– Я могу долго перечислять их имена – Мартынов, Пярт, Сильвестров, Десятников, Батагов, Бодров, Ахунов… – едва сумел остановиться интервьюер. – А кто-то назовет уже ушедших в другой мир Карманова, Слонимского, Канчели, Губайдуллину, Денисова, Шнитке, Тищенко… Хотя по большей части эти художники творили в ХХ веке.
– То-то и оно. Хотя, кстати сказать, мы недавно сыграли потрясающую кантату «История доктора Фауста» Альфреда Шнитке… Но вы абсолютно правильно отметили, что многие из перечисленных вами композиторов писали музыку в веке минувшем, а в нынешнем столетии как-то всё обвалилось… Поэтому должен вам признаться, что у меня довольно-таки консервативный взгляд на музыку наших современников. Она меня не слишком трогает. Это честно. Мне кажется, что в какой-то момент современные композиторы зашли тупик, бесконечно повторяя то, что уже было написано, и заодно придумывая новые названия для музыкальных стилей – неоклассицизм, неоромантизм, постмодернизм, т.д. и т.п. Они-то придумывают, а мы это все равно не играем и не слушаем… А вот музыку Чайковского будут играть и слушать всегда, во все времена. Кроме того, мне представляется, что порыв писать музыку для кино очень серьезно испортил композиторскую школу. Побежав за большими деньгами, ряд композиторов стал торопиться писать музыку в режиме «шлёп–шлёп». И к моему великому сожалению, в подобном поспешном режиме композиторы начали писать и другую музыку. И в этой другой музыке я пока тоже не нахожу особых шедевров. Когда я учился в Ленинградской консерватории, то у меня был потрясающий профессор по полифонии Олег Павлович Коловский. К тому же практик – он писал гениальные обработки…
– …и замечательные статьи – о Мусоргском, Вадиме Салманове, Георгии Свиридове и Виссарионе Шебалине.
– Всё верно. Так вот на своих занятиях Олег Павлович иногда повторял фразу: «Я жду нового Баха…» Но новый Бах, видимо, пока ещё не родился.
– Но он же произносил это в шутку.
– Не знаю, по-моему, он говорил это совершенно серьёзно, – без всякой усмешки произнес музыкант, который в Воронеже в одном из абонементов перед концертами ведёт цикл «Говорит и показывает дирижёр». – К примеру, послушав музыку Штокхаузена, я сказал себе: «О, нет, ребята! Сейчас это слушать невозможно!» А у него же написаны сотни произведений, пластинки издавались и раньше люди их покупали. Но ведь это же какая-то плёнка – выкрученная и склеенная – хрустит, булькает, кричит и шумит. И если когда-то это было интересно на уровне обыкновенного любопытства: «Ух ты, ничего себе! Оказывается, можно и вот так!», то сейчас, повторюсь, интерес поубавился.
– Но вы же не станете отрицать, что палитра в программах симфонических оркестров должна быть многоцветной?
– Вне всякого сомнения, и потому в своих концертных программах Воронежский академический симфонический оркестр старается совмещать разных авторов – как музыку для подготовленных слушателей, так и хорошо знакомую людям классику. А иначе может возникнуть ситуация, характерная для фестивалей современной и авангардной музыки. Особенно не для столичных, а для провинциальных.
– Вы имеете в виду, когда во время подобных фестивальных событий на сцену порой выходит играть больше народа, чем людей, сидящих в зрительном зале?
– О чём и речь. Ну, нет сейчас у нас второго Чайковского, нет!
Музыка с «двойным дном» и «фигой в кармане»
– Как нет и второго Шостаковича, и поэтому в заключении беседы я спрошу у вас о первом. В преддверии 120-летия Дмитрия Дмитриевича очень хочется начать расспрашивать музыкантов о значении музыки этого величайшего композитора и большого Человека в их жизни. С нетерпеливыми ожиданиями я готов услышать вашу историю, ваше дирижёрское понимание и чувствование музыки Шостаковича.
– Не стану скрывать, что у меня были два периода отношений к музыке этого композитора. Первый – в молодости, когда мне, честно говоря, совсем не хотелось к ней обращаться. Потому что любое музыкальное явление, как и любую идею, можно истолковать двояко. Так вот для меня, человека, родившегося в СССР в период застоя, музыкальный материал, которым пользовался Шостакович, поначалу очень сильно ассоциировался со звуковым фоном окружавшей меня эпохи, с её тошнотворными партийными съездами, концертами с псевдонародными песнями и той эстрадной пошлятиной, которые лились в наши уши из всех телевизоров и радиоприемников. Мне казалось, что музыка Шостаковича слишком завязана на сиюминутности и связи с текущими событиями. Между прочим, мой консерваторский преподаватель по истории русской музыки профессор Александр Сергеевич Белоненко – племянник Георгия Свиридова, говорил, что Шостакович и Прокофьев в своей музыке восславили и одновременно прокляли советское время. И это в действительности так и есть. Потому что с одной стороны им надо было как-то выживать и писать музыку под заказ. Но с другой стороны, даже в этой заказной музыки можно было обнаружить «фигу в кармане», которую ощущали и понимали образованные люди, а невежам было никак невдомек. Послушайте у Прокофьева кантату «Славься, наш могучий край!» – это же хохма и жуткая карикатура на советские реалии.
– А финал Девятой симфонии у Шостаковича?!
– Да, веселенький финал! А какой финал у Дмитрия Дмитриевича в Шестой симфонии?! По большому счету, это же издевательство над советскими первомайскими демонстрациями!
– Игорь Владимирович, а вы не забыли рассказать о втором периоде в вашего отношения к искусству ДДШ?
– Нет, не забыл. Позже, когда я стал, хочется надеяться, мудрей, когда получил серьёзный слуховой опыт, когда начал глубже знакомиться с музыкой, биографией и контекстом событий, окружавших Шостаковича, мое отношение, разумеется, изменилось. Дмитрий Дмитриевич испытывал чудовищные страдания, потому что был вынужден жить в жуткой атмосфере страха, и потому неудивительно то, откуда в его музыке взялось «двойное дно». И теперь я чётко понимаю, что музыка Шостаковича тоже навсегда останется с человечеством. Она будет с нашей цивилизацией, потому что вопросы, которые ставит этот композитор в своих произведениях, не исчезли из повестки дня. И я солидаризируюсь с теми людьми, которые считают, что наша история в действительности движется по спирали.
– Причём эта спираль лежит на горизонтальной плоскости, и потому мы ходим по кругу. То ли замкнутому, то ли порочному.
– Да, эта спираль не вертикально расположенная, и прогресса по большому счету нет.
– И даже если мы начинаем карабкаться вверх, то потом быстро скатываемся обратно.
– К моему огромному сожалению, по данному закону продолжает жить вся наша планета. Более того, как человек верующий я думаю и чувствую неизбежность приближения в будущем конца Света.
– Ну, тогда всем нам опять только и остаётся вслед за Мариной Цветаевой верить в Музыку, способную провести человека даже через гранит.
– Может быть, так оно и есть…
Пятьсот лет назад с крутым авангардом
Казалось, что интервью завершено, но тут Игорь Вербицкий внезапно встрепенулся и добавил ещё одно откровение.
– Признаться, многие годы я не прикасался к музыке Возрождения, но когда начал вести авторский абонемент, то открыл для себя фигуру совершенно фантастического итальянского композитора Карло Джезуальдо да Веноза, творившего на рубеже XVI–XVII веков. Это был дворянин, который женился на красавице Марии д’Авалос, а вскоре убивший жену вместе с её любовником… После этого князь закрылся в родовом замке и начал писать музыку. Причём феноменальную до такой степени, напоминавшую сочинения позднего Вагнера! А в Британии в эту эпоху композиторы сочиняли произведения для хора из 24 голосов, и это было ранним Возрождением!
– А если мы вспомним барочную музыку и, в частности «Баталию» Бибера, где в одной из частей каждый из восьми голосов ведет отдельную партию и это тоже предвосхищало авангард ХХ века!
– А вы говорите современный авангард?! Когда в мировой музыке есть крутой авангард, написанный ещё пятьсот лет назад, – сказал маэстро Вербицкий и импозантно усмехнулся.
Текст: Александр Поскрёбышев;
Фото: Руслан Хисамутдинов.