Художники в столкновении с вечностью
В февральском вечере фортепианной музыки в Ижевске выступил Арсений Тарасевич-Николаев. Чуткий, чувствующий, убедительный московский пианист и интеллектуал исполнил пронзительную музыку Бетховена (сонаты №№ 5, 13, 14 – Sonata quasi una fantasia, или «Лунная»), Яначека (соната «1.Х.1905 С улицы» – Z ulice) и фортепианную фантазию Шумана «Крейслериана», посвященную Шопену и написанную по мотивам литературных произведений немецкого романтика Гофмана. В эксклюзивном интервью Удмуртской филармонии столичный музыкант приоткрыл особенности в конструировании этой глубокой многогранной контекстной программы с множеством смыслов, переживаний и психологических состояний.
По велению сердца и… левой пятки
Недавнее выступление Арсения Тарасевича-Николаева стало настоящим откровением для меломанов родины Чайковского. «За нотами и звуками» они услышали и ощутили темы вечности и диалогов далёких небесных светил в бетховенских творениях, а в сочинениях Шумана и Яначека увидели драму и трагедию отдельных личностей в контексте времени и исторических эпох, которые имеют свойство к периодическому повторению.
В интервью с желанным гостем Ижевска, которое записывалось сразу после концерта, филармоническому журналисту поначалу было нелегко переключиться с эмоционального на рациональное. Тем не менее, потрясённый интервьюер попробовал задать свой первый вопрос. Пусть и лапидарный.
– Похоже, что эту программу вы сделали исключительно по велению души и сердца?
– Все мои сольные программы, как правило, являются реакцией на веление сердца и до некоторой степени… левой пятки, – в этом отклике пианист был предельно честен и наряду с этим ироничен, что полностью лишало его фразу ненужной высокопарности. – Но, конечно, сердцу здесь принадлежит главная роль. При этом я не считаю, что музыкальные программы стоит подводить под какой-то один магистральный идейный месседж. Как это часто делается в современном искусстве, когда мета-сообщение ставится превыше красоты и всего прочего. В первую очередь я стараюсь руководствоваться музыкальными соображениями, хотя слукавлю, если скажу, что в этой программе нет внутреннего личного смысла. Не стану сейчас вдаваться в трансляцию конкретики своих внутренних переживаний, но в целом для меня в этой музыке есть довольно яркий образ столкновения художника и вечности. Как мне кажется, когда восприимчивый человек сталкивается с этой категорией времени и пространства, то возникает риск и опасность того, что вечность может свести его с ума.
«Вина» Эрнста Теодора Гофмана
– Кульминационной точкой этой программы я бы назвал «Крейслериану» – произведение, которое музыканты и музыковеды трактуют широко и по-разному. Это касается не только художественной концепции, а именно музыкальной стороны, – Арсений Тарасевич-Николаев сфокусировал внимание на шумановском шедевре. – Причём в трактовках доминируют две версии. Одни слышат в этой фортепианной фантазии красивую романтическую лирическую музыку с перепадами и контрастами настроений автора, а другие – ни много ни мало – гибель человеческой души. И для меня ближе именно второе слышание. Причём и у Гофмана, и у Шумана, когда человек или художник не может найти своего места в столкновении с окружающей его действительностью, он осознает происходящее вокруг и, в конце концов, это понимание приводит к тому, что изнутри остается полым.
– А можно отыскать еще более страшную метафору – он выгорает или даже выжигает себя изнутри! И по текстам Гофмана и музыке Шумана чувствуется, что с этим ощущением жили оба великих немецких романтика. Два глубочайших художника с зорким философским взглядом на жизнь и окружающих их людей, чье творчество стоит постигать людям, претендующим на обладание социальным и эмоциональным интеллектом, образованностью и культурностью… Можно только предполагать, какой стала бы жизнь и музыка Шумана, не увлекись он в юности сочинениями Гофмана. И как раз Гофман мог «заложить программу» для Шумана, – излишне многословно журналист вёл речь о внутренней картине мира этого композитора с двумя постоянными голосами в его голове.
– Мысль о том, что Гофман «виноват» представляется мне любопытной, – усмехнулся музыкант. – И, пожалуй, я могу согласиться с этим мнением, потому как периодически в музыке Шумана, да и в его жизни прорывалось состояние, когда ему в пору было лить слезы от непонимания со стороны окружающих его людей, которых совсем не трогало то, что было ценно для него.
– Со стороны филистеров, как в эпоху немецкого романтизма обзывали мещан, бюргеров и прочих обывателей.
– Причём подобное состояние у Шумана достигало той степени, когда при желании с него можно было даже писать методички для студентов-медиков, которые учились на врачей-психиатров по теме маниакально-депрессивного психоза.
Абсолютно космический Бетховен
– И хорошо, что на формирование личностного ядра Шумана оказал влияние не только Гофман, но и музыка Бетховена. От этой великой личности и его творений я двигаюсь к новой теме в нашей беседе. Какой «цифровой код» высвечивается в вашем отношении к бетховенским сонатам и в их постижении? Если это возможно объяснить вербально. Тем более что в столице Удмуртии прозвучал вариант в очень необычном сонатном сочетании – Пятая, Тринадцатая и Четырнадцатая.
– Послушайте, при желании вербально можно объяснить практически всё что угодно! И в этом состоит как прелесть музыки, так и её опасность. Имею в виду абстрактность, непосредственность и субъективизм музыкального искусства… Тем не менее, я попытаюсь. По-моему, Пятая соната идеально вписалась в общую канву этого концерта потому, что сочетает в себе очень характерное для Бетховена начало из Пятой симфонии.
– Тот самый «судьбоносный стук в дверь».
– Ну да, когда герой уже готов «взять судьбу за глотку» и двигаться в направлении Sturm und Drang, «Бури и натиска». У Бетховена это произойдет чуть позже, но исток движения понятен. Так вот в столкновении с первой, на мой вкус, из великих вторых частей в сонатах Бетховена – Adagio molto – я слышу и чувствую интересный пример, когда в относительно ранней музыке ты видишь начатки пути, по которому пойдёт композитор дальше. Причём в дальнейшем на какое-то время он их оставляет, а затем возвращается и развивает. И схожие сюжеты можно наблюдать в биографиях многих других выдающихся композиторов. Если допустить, что ты не знаешь нумерацию бетховенских сонат, то для меня вторая часть Пятой представляется второй частью… Тридцать третьей сонаты!
– Несуществующей в природе сонаты!
– Да, но вторая часть Пятой остается драматическим центром этого произведения и написана в духе позднего и абсолютно космического Бетховена!
Желание причастия и прикосновения
– Чуть выше в одной из ваших фраз прозвучало слово «опасность». А насколько вам присуща творческая смелость? Мне думается, что сегодня нужна недюжинная мера храбрости, когда пианист берется играть, пожалуй, наиболее популярную у массового слушателя бетховенскую Сонату №14 – Sonata quasi una fantasia, или «Лунную».
– Вы имеете в виду опасность, состоящую в понимании большой меры ответственности, исходящей от бесчисленного количества гениальных исполнений этой музыки, и которая оборачивается в закономерный вопрос: «А что, собственно говоря, я могу еще добавить к ним?!»
– Разумеется!
– Но меня не мотивирует решение задачи привнести в музыку «что-то новое, чего никогда не было раньше». Мне кажется, эта исполнительская позиция на корню неверная. Вот у композиторов этот мотив может встречаться. А я в своей игре в первую очередь хочу исходить от горения и желания причаститься к гениальной музыке, а во вторых, мне представляется, что когда ты это делаешь, то должен быть максимально искренен. Перед собой и перед публикой. Считаю, что мы не сможем жить без выдающихся композиторов, но и их музыка оживает только тогда, когда её начинают исполнять. Иначе она останется неким посланием в космос и не материализуется. Хотя даже то, что мы делаем можно с большой степенью условности называть материализацией – вот она, музыка, есть, и вот её уже нет…
– Несмотря на это, на концерте в Ижевске вы отправили в космос и в вечность очень много света.
– Возвращаясь к вашему вопросу о Четырнадцатой сонате, я должен сказать, что не чувствую тут никакого риска, потому что мне хочется верить, что с каждым новым обращением к этой известной музыке ты с неизбежностью привнесёшь в неё что-то новое. Конечно, если ты берёшься за это с любовью. Тем более что каждый человек – это тоже космос и какой-никакой творец. Поэтому надо просто всегда оставаться искренним, и тогда знакомая всем музыка всегда будет звучать свежо. И неважно, что до этого её потрясающе играли Рихтер, Гилельс и множество других величайших исполнителей.
– Один из ваших коллег в интервью Удмуртской филармонии привел свой образ первой части Четырнадцатой сонаты. «В ней я слышу разговор двух далёких звезд» – много лет назад произнес известный столичный пианист. А какой будет ваша метафора?
– Придётся повториться, что я стараюсь не настаивать на каких-то образах, метафорах и аллегориях, на которые иногда наводит музыка. Но тут, наверное, замечу, что в первой части Sonata quasi una fantasia Бетховен мог подразумевать опять же столкновение человека с вечностью. Если верить в наличие души и быть верующим человеком, то вечность для меня является синонимом Бога. И человек – существо, внутри которого есть маленькая частичка вечности, и она сталкивается с чем-то бесконечным. При этом являющимся частью тебя, и в тоже время частью этой безграничности.
– А по мне так это происходит лишь тогда, если у человека есть душа, а не черная дыра вместо неё. Вот тогда у нас и есть шанс на частичку вечности.
– Не забудем, что каждый человек – это космос и нам надо стараться постигать свою душу. Хотя прекрасно понимаю, что сделать это до конца всё равно невозможно.
– Зато возможно обнаружить, что вы маленькими шагами идёте в сторону исполнения полного цикла бетховенских сонат. Так ли это?
– Предположу, что у меня сохраняется мотивация рано или поздно сыграть все тридцать две бетховенские сонаты. Потому что это музыка, к которой я хотел бы прикоснуться непосредственно руками. Однако пока не могу сказать, в какой форме у меня произойдет это прикосновение.
Мера художнической храбрости
– А ведь я не зря затронул тему художнической смелости. Татьяна Николаева – знаменитая советская пианистка, авторитетный педагог и ваша бабушка обладала этим свойством в полной мере, – филармонический журналист не мог миновать сюжет, связанный с Татьяной Петровной Николаевой, 100-летие которой отечественное фортепианное сообщество отмечало в мае прошлого года.
«Очень интересный человек и хорошая пианистка», – Дмитрий Дмитриевич Шостакович однажды характеризовал Татьяну Николаеву, которая не побоялась исполнить в 1951 году цикл из 24-х прелюдий и фуг этого композитора. Исполнить в тот момент, когда в советском искусстве клеймили формалистов, писавших «музыку чуждую нашему народу».
– Безусловно, бабушка была очень смелым человеком, заявляю об этом, смотря на неё как на исторического персонажа и на то, что она делала в искусстве. А вот про свою смелость как я могу говорить? Вот проживу жизнь, помру и потом пусть судят и решают каким я был. Смелым или несмелым, – с усмешкой сказал Арсений Тарасевич-Николаев и продолжил свою мысль. – По-моему, настоящая смелость возникает в тот момент, когда ты собираешься вынести на большую сцену то, что люди еще не приняли, не знают, а ты словно говоришь им: «Это произведение тоже достойно того, чтобы быть услышанным», и поэтому пробиваешь для него дорогу к слушателям. Когда ты берёшь что-то новое, что никто прежде не слышал и не играл, но заранее сердцем понимаешь величие этой музыки. При этом в жизни мне повезло в том, что я ещё ни разу не играл произведение против своего желания и музыку, которая бы мне не нравилась. И впредь я бы хотел сохранить подобный подход к выбору сочинений в свой репертуар. Хотя порой я играю и менее великую музыку. В виде эксперимента, когда это, что называется, происходит по кайфу.
– К примеру, в проектах творческого объединения «Притяжение» Даниила Когана.
– Верно, и этот репертуар тоже занимает определённое место в моих интересах, и я не хочу ограничивать себя какими-то жанровыми или стилевыми рамками. Как говорится, «все цветы должны цвести». Правда, находясь в здравом уме, никто не возьмется сравнивать музыку в тех проектах с теми же великими сонатами Бетховена.
Дебют Яначека на родине Чайковского
Сыграв сонату «С улицы» Арсений Тарасевич-Николаев мгновенно вошел в историю культуры Удмуртии, потому как музыка Леоша Яначека впервые (!) прозвучала в родниковом крае.
– Любопытно узнать о том, каким был ваш путь к сокровищнице, оставленной после себя этим удивительным чешским композитором?
– Сонату «С улицы» я впервые услышал очень давно, и эта музыка сразу запала мне в душу. Я давно ей болел, и мне показалось, что она очень хорошо подойдёт к творениям Бетховена и Шумана.
– Ощущаете ли вы созвучие музыки, написанной в 1905 году, с «шумом времени» за нашими окнами?
– Думаю, что это настолько великое произведение, которое никогда не потеряет своей актуальности. Реакции на конкретные события в истории можно очень остро переживать эмоционально, но, к моему большому сожалению, мир далеко не всегда восприимчив к ним так, как нам хотелось бы.
– Поэтому мы по своей природе как будто обречены на то, чтобы тиражировать фатальные ситуации.
– В этом как раз и состоит одно из многочисленных несовершенств нашего мира. Но мы же с вами не забываем, что каждый человек – это космос и нам надо стараться постигать свою душу, – с улыбкой произнес пианист.
– Поэтому-то вам и хочется низко поклониться и поблагодарить не только за мастерство, искусство и Музыку, но и за неизбывный оптимизм и веру в человека. А верите в человека, значит, верите в музыку, которая по Цветаевой, может проводить даже через гранит…
P.S. Заметим, что в мае этого года в Москве на известной культурной площадке современного искусства «ГЭС-2» Арсений Тарасевич-Николаев сыграет еще один грандиозный цикл Бетховена - 33 вариации на тему вальса Антона Диабелли.
Текст: Александр Поскрёбышев
Фото: