Ежедневник за 12 октября: дневники, записные книжки…
12 октября: «Какой ужасный умственный яд современная литература, особенно для молодых людей из народа» (Лев Толстой).
По старому стилю сегодня 29 сентября.
Кириак Отходник
Феофан накинул на солнце кафтан. Доброго света в этот день ждали от звёзд. На звёзды, чтобы изба не выстудилась, глядели с полудня. Всем известно, откуда днём звёзды видны.
«Печальница Маремьяна, выткана из тумана» (сырые туманы — мороки — висят).
Крестьяне говорили: «У нас под окошком полно репы лукошко».
________
12 октября 1830 года (по ст. стилю 30 сентября). Александр Пушкин, задержанный в Болдине холерным карантином, пишет своей будущей жене в Москву: «Ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка… Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней всё моё счастье».
Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои ещё не закончены и я совершенно пал духом. Вы очень добры, предсказывая мне задержку в Богородске лишь на 6 дней. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов и в каждом из них мне придётся провести две недели — подсчитайте-ка, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении. В довершение благополучия полил дождь и, разумеется, теперь не прекратится до санного пути. Если что и может меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы; представьте себе, насыпи с обеих сторон, — ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью, — зато пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами. Будь проклят час, когда я решился расстаться с вами, чтобы ехать в эту чудную страну грязи, чумы и пожаров, — потому что другого мы здесь не видим.
А вы что сейчас поделываете? Как идут дела и что говорит дедушка? Знаете ли, что́ он мне написал? За Бабушку, по его словам, дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить её уединение. Стоило подымать столько шума! Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с её карантинами — не отвратительнейшая ли эта насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней всё моё счастье. Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 вёрст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы. Прощайте же, мой ангел. — Сердечный поклон Наталье Ивановне; от души приветствую ваших сестриц и Сергея. Имеете ли вы известия об остальных?
________
Владимир Одоевский. Дневник. 12 октября 1866 года (по ст. стилю сегодня 30 сентября).
Сегодня в Общем собрании по делу овации тобольских властей государственному преступнику Михайлову. Ховен был за облегчение и приводил в пример, что в Сибирь ссылали и Бирона, и Меншикова — Колюбакин ему отвечал (вне присутствия), что этими примерами он, напротив, понуждает его к большой строгости, ибо Бирон наделал много зла России, а если бы Меншиков не народил детей, то некому было бы проиграть Инкерманское сражение. — Я был бы строже, овации осужденному есть насмешка над святыней суда. Жалко, что болезнь помешала мне быть в этом заседании.
Сегодня в Окружном суде уморительное дело генерала Загорецкого, обвиняющего жену свою в покраже у него 700 р. и требовавшего от судебного следователя, чтобы он не писал её его женою, а лишь урождённою такою-то.
Полиция жалуется, что новые суды её стесняют, не позволяют ни драться, ни даже браниться, а всего пуще брать деньги со встречного и поперечного.
________
Мария Башкирцева. Дневник. 12 октября 1877 года.
«Знаете что, — сказала я Жулиану, — я совсем потеряла бодрость. Ещё вчера одна дама сказала мне, что я не должна работать, не имея никакого таланта».
— Она это сказала, эта дама?
— Ну да, и очень серьёзно.
— Отлично, вы можете сказать ей, что через три месяца — три месяца не слишком много — через три месяца вы сделаете её портрет en face (анфас), en trois quarts или в профиль, одним словом, как ей будет угодно, и недурной портрет, понимаете? Похожий и недурно написанный. Через три месяца — и если я говорю это здесь и так, что все здесь присутствующие могут меня слышать, это значит, что я говорю не нечто необыкновенное, но нечто верное.
Это собственные его слова, сказанные с южным акцентом, который даже двадцать лет жизни в Париже не могли совершенно изгладить, — и тем лучше. Я очень люблю южный акцент.
________
Антон Чехов. Письмо Алексею Плещеееву. 12 октября 1889 года (по ст. стилю 30 сентября).
Здравствуйте, милый Алексей Николаевич! Большущее Вам спасибо за письмо и за указания, которыми я непременно воспользуюсь, когда буду читать корректуру. Не согласен я с Вами только в очень немногом. Так, например, заглавия повести переменять не следует – те прохвосты, которые будут, по Вашему предсказанию, острить над «Скучной историей», так неостроумны, что бояться их нечего; если же кто сострит удачно, то я буду рад, что дал к тому повод. Профессор не мог писать о муже Кати, так как он его не знает, а Катя молчит о нём; к тому же мой герой – и это одна из его главных черт – слишком беспечно относится к внутренней жизни окружающих и в то время, когда около него плачут, ошибаются, лгут, он преспокойно трактует о театре, литературе; будь он иного склада, Лиза и Катя, пожалуй бы, не погибли.
Да, о прошлом Кати вышло и длинно и скучно. Но иначе ведь ничего не поделаешь. Если б я постарался сделать это место более интересным, то, согласитесь, моя повесть стала бы от этого вдвое длиннее.
Что касается письма Михаила Федоровича с кусочком слова «страстн…», то натяжки тут нет. Повесть, как и сцена, имеет свои условия. Так, мне моё чутьё говорит, что в финале повести или рассказа я должен искусственно сконцентрировать в читателе впечатление от всей повести и для этого хотя мельком, чуть-чуть, упомянуть о тех, о ком раньше говорил. Быть может, я и ошибаюсь.
Вас огорчает, что критики будут ругать меня. Что ж? Долг платежом красен. Ведь мой профессор бранит же их!
Я теперь отдыхаю… Для прогулок избрал я шумную область Мельпомены, куда и совершаю ныне экскурсию. Пишу, можете себе представить, большую комедию-роман и уж накатал залпом 2½ акта. После повести комедия пишется очень легко. Вывожу в комедии хороших, здоровых людей, наполовину симпатичных; конец благополучный. Общий тон – сплошная лирика. Называется «Леший».
Я просил высылать гонорар по частям не столько из деликатности, которую Вы слишком преувеличиваете, сколько из расчёта. Если бы мне выслали всё сразу, то я сразу бы и прожил. Я чувствую какой-то зуд и ноздревский задор, когда знаю, что у меня в столе лежат деньги. Когда будете в конторе, то скажите, что первую часть гонорара я жду первого октября, а вторую – первого ноября и т. д. Первого числа я рассчитываюсь с лавочником и с мясником.
Все мои здравствуют и шлют Вам поклон. «Лешего» кончу к 20 октября и пришлю в Питер, а затем отдыхаю неделю и сажусь за продолжение своего романа.
В заседании Комитета, о котором я писал, разбиралось много дел, но всё мелких, мало интересных, хотя и курьёзных. Хозяйство ведётся превосходно, и Кондратьев человек незаменимый. Александров держится хорошо. Он юрист, и это много помогает нам при разрешении разных дел кляузного свойства.
Поклон Вашим. Будьте здоровы, и ещё раз большое спасибо.
Ваш А. Чехов.
________
Софья Андреевна Толстая. Дневник. 12 октября 1910 года (по ст. стилю сегодня 29 сентября).
Тихо, дружно со Льв. Ник. и потому хорошо! Когда он завтракал, я сидела с ним и тоже начала что-то есть, кажется, блинчики с творогом. Надо было видеть, как он обрадовался, когда на вопрос: кому я кладу блинчики, я сказала: «Себе». — «Ах, как я рад, что ты наконец начала есть!» Потом принёс мне с такой любовью грушу и просил её непременно съесть. Вообще он без посторонних опять по-старому добр и ласков со мной, и я чувствую, что он мой. Но что-то он не бодр, и я беспокоюсь. Сама была подвижна весь день: пилила сучья в ёлочках, ездила в Колпну покупать рожь и муку. Ясный, морозный день, красиво по-осеннему.
________
Лев Толстой. Дневник. 12 октября 1910 года (по ст. стилю сегодня 29 сентября).
Встал рано. Мороз и солнце. Всё слаб. Гулял. Сейчас вернулся. Прибежала Саша. С[офья] А[ндреевна] не спала и тоже встала в 8-м часу. Оч[ень] нервна. Надо быть осторожнее. Сейчас, гуляя, раза два ловил себя на недовольстве то тем, что отказался от своей воли, то тем, что будут продавать на сотни тысяч новое издание, но оба раза поправлял себя тем, что только бы перед Богом быть чистым. И сейчас сознаёшь радость жизни.
Да, ещё молился хорошо: Г[оспо]ди, Владыко живота моего и Царю Небесный. Записать:
1) Если есть какой-нибудь Бог, то только тот, которого я знаю в себе, как самого себя, а также и во всём живом. Говорят: нет материи, вещества. Нет, она есть, но она только то, посредством чего Б[ог] не есть ничто, не живой, но живой Б[ог], посредством чего Он живёт во мне и во всём. Зачем, это я не знаю, но знаю, что это есть.
Надо помнить, что моя душа не есть что-то, как говорят, божественное, а есть сам Бог. Как только я Бог, сознаю себя, так нет ни зла, ни смерти, ничего, кроме радости.
2) Сейчас в дурном духе: всё нехорошо, всё мучает, всё не так, как бы мне хотелось. И вот вспоминаю, что жизнь моя только в том, чтобы освобождаться от того, что скрывает мне меня, и тотчас же всё перестанавливается. Всё, что мучило, представляется пустяками, не стоящими внимания, то же, в чём жизнь и что даёт её радости, сейчас передо мной. Только бери. И вместо досады спокойное обращение на себя, и то, что мучило, становится материалом переработки. А переработка эта всегда возможна и всегда даёт лучшую радость жизни.
Какой ужасный умственный яд современная литература, особенно для молодых людей из народа. Во-первых, они набивают себе память неясной, самоуверенной, пустой болтовнёй тех писателей, к[оторы]е пишут для современности. Главная особенность и вред этой болтовни в том, что вся она состоит из намёков, цитат самых разнообразных, самых новых и самых древних писателей. Цитируют словечки из Платона, Гегеля, Дарвина, о которых пишущие не имеют ни малейшего понятия, и рядом словечки какого-нибудь Горького, Андреева, Арцыбашева и других, о которых не стоит иметь какого бы то ни было понятия; во-вторых, вредна эта болтовня тем, что, наполняя головы, не оставляет в них места, ни досуга для того, чтобы познакомиться со старыми, выдержавшими проверку, не только десяти, ста, но часто тысячи лет писателями.
Приезжала Саша. С[офья] А[ндреевна] говорила, что она готова помириться с В[арей]. Потом со мной была трогательна тем, ч[то] благодарила меня за ласковость к ней. Страшно, а хочется думать, что и её можно победить добром. Ездил с Булгак[овым] по Засеке, около Мясоед[ова]. Очень хорошо. Работы никакой — и не нужно. Только пустые письма, и вечером читал пословицы, отмечая и замечательную книгу бельгийского рабочего, 65 лет[него], почти безграмотного, к[отор]ый имеет кружок верующих в него и проповедует оч[ень] глубокое и верное учение о божественности души — в Бога не веровать надо, а верить, что мы Бог. Всё учение в этой вере и в любви — любви к врагам — одна эта любовь настоящая. Много лишнего, неясного, соединения с библейской легендой — Адам, Ева, змея, — понимаемой иносказательно, но осн[ова] оч[ень] глубокая и верная. Ложусь спать.
________
12 октября 1909 года (по ст. стилю сегодня 29 сентября).
В Москве открывается памятник первопечатнику Ивану Фёдорову работы скульптора С.М. Волнухина. На следующий день у памятника появится венок с надписью «Первому мученику русской печати».
________
Иван Бунин. Дневник. 12 октября 1917 года (по ст. стилю сегодня 29 сентября).
Не выхожу. Больно желёзы, в горле что-то есть. Летний день. Всё читаю Фета. Как много <...>!
________
Елена Булгакова. Дневник. 12 октября 1933 года.
Утром звонок Оли: арестованы Николай Эрдман и Масс. Говорит, за какие-то сатирические басни. Миша нахмурился.
Днём — актёр Волошин, принёс на просмотр две свои пьесы.
Играли в блошки — последнее увлечение.
Ночью М. А. сжёг часть своего романа.
________
Михаил Пришвин. Дневник. 12 октября 1937 года.
На рассвете не было перерыва дождя. Но это хорошо, осень должна быть похожа на осень, как и всё везде и во всём должно быть похожим на себя самого.
Какой бы там я ни был писатель, большой или маленький, но писатель я самый настоящий, и «творчество» моё не поддельное, и авансы на «творческую командировку» получены мною не от имперских, не от советских предприятий. Вот читаю Пушкина и до точности узнаю свою работу. «Талант неизъясним», но всё-таки первое условие, подпочва поэзии — это особое чувство, похожее на пересыщенный раствор, в котором кристаллизуется и осаждается мысль.
Недавно в президиуме слышал разговор Д. Бедного о поэзии. Помню, когда я служил в отделе военного времени Министерства Торговли и Промышленности, то Товарищ министра иногда посылал меня вместо себя представителем в разные комиссии. В таких комиссиях не могли быть не превосходительные члены, и таким образом я тоже автоматически превращался в статского генерала, и ко мне обращались: «Ваше превосходительство». Все эти комиссии были чрезвычайно специальны, вроде как помидорная комиссия, т. е. комиссия по заготовке помидоров для армии. Зато, не понимая и тем самым как бы тая какой-то грех, все старались быть любезными друг с другом и к скудным словам одного превосходительства, натянув, прибавить хоть что-нибудь из другого. Сидеть в таких комиссиях было необычайно спокойно, и пить чай было очень приятно.
Вот так же было и в президиуме Союза Сов. писателей, когда Бедный докладывал о поэзии. Он очевидный эстет, и фольклор его чисто эстетического происхождения. При своём физическом и нравственном безобразии он может всегда оставаться большим любителем фольклора и, конечно, оптимистом.
Когда у всех урожай, то яблоко бывает дешёвое, так вот и наше советское всеобщее счастье: обесцветила волосы, завилась, набок красный беретик, стандартное пальто, как на вешалке, — вот и всё счастье, и так оно дёшево!
Ружья остаются:
1) Тройник Гейма 12 к. (Пете)
2) Дробовик Гейма 12 к. (Мне)
3) Зауер 24 к.
4) Маузер винтовка 22 к.
Ружья на продажу:
1) Тройник Гейма 20 к. — 2000 руб.
2) Лейдеккер 24 к. — 2500 руб.
3) Грельфен винтовка — 500
5000 руб.
Бедовый мужичок.
Мужичонка — и сейчас есть сколько угодно таких: сам с ноготок, борода большая, лохматая, и в ней сено; из лица только нос какой-то торчит, да глазёнки какие-то бегают виновато; стоит в очереди, и видно за чем: в руке пустая полулитровка. Дунуть, кажется, на такого, и повалится в канаву и не встанет. А поди посмотри его дома — вот какой бедовый! Монарх, куда монарх на троне! там всё-таки хоть обязательное поведение, сядь и сиди, зачешется — потерпи. Тут зачешется — всей ладонью чешет, захочется — топнет ногой и на своих домашних. Вот и такого бедового мужичонку послать на канал.
Артём — скупал наделы, потом основатель и единственный президент Соловьёвской республики.
Итак, на канал должен быть собран и показан народ: тут была вся Россия.
*
Никогда не останавливайся перед чем-нибудь только из-за того, что другие за это брались и среди них были люди, может быть, и способней тебя. Это неверно! твой кончик счастья виден только для тебя, и за него потянуть можно только тебе одному. Вот отчего хороший грибник не боится народа в лесу, он верит, что твой гриб от тебя никуда не уйдёт и никто твоего гриба не заметит. И хороший охотник не боится чужой стрельбы, напротив, — «стреляют, — думает он, — значит, там-то и дичь». Так идёт счастливец на гам и стрельбу, и оттуда на него прямо и зверь, недаром же и говорят: на ловца и зверь бежит.
Что Чацкий в обществе обыденных людей, что Чарский из «Египетских ночей» среди аристократической черни, и даже хотя бы и сам-то Пушкин чем лучше! так вот и я в очереди у кассы магазина Райширпотреб: там в блестящих одеждах, здесь измызганные, но по существу та же самая «чернь».
________
Андрей Тарковский. Дневник. 12 октября 1981 года.
Был с Машей в Рыбинске, в гостях у Киноклуба. Получил у них диплом за лучший фильм 80-го года и за два выступления 300 рублей.
Был у Джуны, она говорит, что у меня получается. Видел там Наумова, которого удивил тем, что снял ему головную боль и прогрел грудь (у него бронхиальные явления). Джуна, бедняжка, была в ужасном состоянии — ругалась, сердилась, бросалась на всех, ужасно материлась: реакция на преследования. Рассказывала о том, как её обследовали в институте Сербского (Блохин, Морозов и Снежневский). Она очень устала. Когда я пришел, у неё на площадке перед дверью толпился народ — пациенты. Так нельзя.
________
Владимир Ходасевич
В ЗАСЕДАНИИ
Грубой жизнью оглушённый,
Нестерпимо уязвлённый,
Опускаю веки я —
И дремлю, чтоб легче минул,
Чтобы как отлив отхлынул
Шум земного бытия.
Лучше спать, чем слушать речи
Злобной жизни человечьей,
Малых правд пустую прю.
Всё я знаю, всё я вижу —
Лучше сном к себе приближу
Неизвестную зарю.
А уж если сны приснятся,
То пускай в них повторятся
Детства давние года:
Снег на дворике московском
Иль — в Петровском-Разумовском
Пар над зеркалом пруда.
12 октября 1921 года, Москва.