Мы. Они. Гегель. Часть 2

RIGHT WING·27 Oct 2018

В продолжение темы: https://vk.com/wall-118843334_60820

Георг Фридрих Гегель родился 27 августа 1770 года в Штутгарте. Штутгарт – это город на Юго-востоке Германии. Можно долго распространятся о том, чем отличалось мировосприятие южных и северных немцев, чем отличался менталитет швабов от остальных немцев. Но достаточно взглянуть на уроженцев тех мест. В 13 километрах к западу от Штутгарта родился пятью годами позже близкий друг Гегеля – Фридрих Вильгельм Шеллинг. В паре десятков на север от Штутгарта, за одиннадцать лет до Гегеля родился Фридрих Шиллер, близкий друг друга Гегеля – Иоганн Вольфганг Гёте. В конце 19 века, в 1889 году в ста километрах к югу, в небольшом городе Мескиркх родился Мартин Хайдеггер. Пожалуй, главной чертой, которую следует отметить у швабов – это поэтическая одаренность южных немцев, заключенная в прозаическую оболочку, что даёт уникальное сочетание холодного разума и живого ума, отсюда невероятная склонность к умствованию и бесконечным размышлениям, поражающих своей глубиной. Этим можно объяснить элементы Всеобщего (Allgemeinheit), которые уживаются в головах этих удивительных южан. Это тот самый момент, который часто упускается из виду, при разговоре о Гегеле.

В свои юношеские годы, во время обучения в гимназии Гегель, с жадностью поглощая любые науки, искренне восхищался двумя вещами. Первая это Древняя Греция, которую он тогда противопоставлял современному ему миру и Французской Революцией. Его школьные сочинения на тему античной религии, пытаются объяснить возникновение религии, как попытку обмана жрецами доверчивых простолюдинов. Позже в этом направлении, уже в студенческие годы, его взгляды будут развиваться в сторону принятия язычество, как некого взгляда на мир. Гегель будет тосковать о том, что он немецкий студент, не может соприкоснутся с тем божественным, с теми мистериями эллинов, чтобы ли открыты людям той эпохи. Там же он знакомится с Шеллингом, который также питал интерес к Античности, и там же они оба отойти от этой безраздельной любви к Греции, обратив внимание и на другие эпохи. В тоже время, его недолгое, школьное увлечение французскими революционными идеями, сменяется сначала разочарованием в этих идеях, после знакомства со студентами из Франции, а затем и полной неприязнью идеи революции. Недолгое восхищение Наполеоном и Гегель также склоняется к тому, чтобы признать Наполеона разносчиком революционной чумы. В конце концов Гегель приходит к ультраконсервативной позиции, заявляя о том, что все что действительно то необходимо. Действительность, то есть всякая осуществленная реальность, не только в вещественно-материальном плане, но и в плане овеществления самих идей (универсалий), идей, ценностей, различных видов институтов. Гегель создаёт полноценную, законченную систему, в которой затрагивает все области философии, которые так или иначе строятся на выше озвученной формуле. Отсюда вытекает и необходимость всех видов познания, их развития без революционных, насильственных преобразований, будь то религия, искусство, наука или философия. Поэтому в отличие от многих других философов Гегель не противопоставляет себя другим. Гегель вбирает в свою систему элементы всех других систем, лишь отдавая им роль предтече своей системы.

После смерти Гегеля его ученики и последователи по разном восприняли наследие учителя. Сегодня в Восточноевропейском пространстве принято полагать, что прямые потомки Гегеля – марксисты. Хотя это не так, даже совсем не так. Как мы уже показывали, Маркс полностью извратил учение Гегеля, инвертировав его, превратив его в религию материи и убрать ряд важных аспектов. Собственно говоря, последователи Георга Гегеля делились на два лагеря: старогегельяцы и младогегльянцы, или правые гегельянцы и левые гегельянцы. Классификация на правых и левых была введена, после смерти Гегеля, немецким философом Давид Штраусс, по аналогии с делением в Великой Французской Революции. Сам Штраусс являлся левым гегельянцем, к левым гегельянцам также относился Карл Маркс.

Левые гегельянцы не приняли консерватизм Гегеля и его формулу «все действительное необходимо и разумно», полагая тем не менее взять на вооружение диалектический подход Гегеля, который, по их мнению, помогал понять закон исторического развития, а также проверить с помощью разума, что из действительного разумно, а что следует отбросить, как «пережиток». Апогеем данной идеи стал «Манифест коммунистической партии», которое провозглашала не только отмену государства, но и разрушения всего на чем стоит Цивилизация. Что осталось от Гегеля в Манифесте? На самом деле ничего. Позже партийные идеологи в СССР будут ссылаться на Гегеля, вырывая из контекста его фразы, тем искажая их смысл, передавая их в отрыве от остального, дабы подтвердить верность выводов Маркса. Правые же гегельянцы или старогегельянцы, приняли всего Гегеля, как есть, трактуя Гегеля, как протестантского философа-провиденциалиста. Правые рассматривали учение об Абсолютном Духе, как эсхатологию, раскрывающие смысл Всеобщего через диалектику, открывающего тайны Духа, который переводит мир в качественно иное состояние, путём постепенного преобразования. Самого же философа рассматривали, как величайшего исследователя Германского Духа, что вновь, как Мартин Лютер 300 лет назад, даёт Германии надежду. Наиболее значительное развитие данные идеи получили в итальянском фашизме. Однако, перенесённые с благородной швабской почвы, на наивные и вспыльчивые головы итальянцев, они стали порой выглядеть довольно комично. В самой же Германии левое гегльянство укоренилось в среде марксистов, однако в университетской среде его распространение было запрещено и каралось. В Российской Империи, куда гегельянство проникло в 30-е годы 19 века, оно довольно быстро сошло на нет, по причине того, что провиденциализм, по мнению русских левых, убивал «роль личности в истории». В обновлённом виде гегельянство проникло в Россию с марксизмом, где и укоренилось в массовом сознании по сей день, в форме того, что Гегель это этакий недомаркс, который просто не дошёл до идей «классовой борьбы», «диктатуры пролетариата» и прочей чуши, которая была чужда самого Гегелю.

Кроме базовых вещей в самой онтологии, которые отличаются гегельянство и марксизм, и которые, по сути делают их непримиримыми системами. Существует еще один важный аспект. В своей работе «Философия Права» Георг Гегель в параграфе 158-160 пишет следующие:

«Семья как непосредственная субстанциальность духа имеет своим определением свое чувствующее себя единство, любовь, так что умонастроение внутри семьи состоит в обладании самосознанием своей индивидуальности в этом единстве как в себе и для себя сущей существенности, чтобы являть себя в ней не как лицо для себя, а как член этого единства».

«Право, которое принадлежит единичному на основе семейного единства и которое есть ближайшим образом его жизнь в самом этом единстве, лишь постольку выступает в форме правового как абстрактного момента определенной единичности, поскольку семья начинает распадаться, и те, которые должны быть ее членами, становятся по своим убеждениям и в действительности самостоятельными лицами, и то, что они составляли в семье как определенный момент, они теперь получают только в обособленности, следовательно, лишь с внешних сторон (имущество, пропитание, расходы на воспитание и т.п.)».

«Семья завершается в следующих трех сторонах:

в образе своего непосредственного понятия как брак;

во внешнем наличном бытии, в собственности и имуществе семьи и заботе об этом;
в воспитании детей и распаде семьи».

Теперь читаем Карла Маркса и его «Манифест»:

«Уничтожение семьи! Даже самые крайние радикалы возмущаются этим гнусным намерением коммунистов.

На чем основана современная, буржуазная семья? На капитале, на частной наживе. В совершенно развитом виде она существует только для буржуазии; но она находит свое дополнение в вынужденной бессемейности пролетариев и в публичной проституции.

Буржуазная семья естественно отпадает вместе с отпадением этого ее дополнения, и обе вместе исчезнут с исчезновением капитала.

Или вы упрекаете нас в том, что мы хотим прекратить эксплуатацию детей их родителями? Мы сознаемся в этом преступлении.

Но вы утверждаете, что, заменяя домашнее воспитание общественным, мы хотим уничтожить самые дорогие для человека отношения.

А разве ваше воспитание не определяется обществом? Разве оно не определяется общественными отношениями, в которых вы воспитываете, не определяется прямым или косвенным вмешательством общества через школу и т. д.? Коммунисты не выдумывают влияния общества на воспитание; они лишь изменяют характер воспитания, вырывают его из-под влияния господствующего класса.

Буржуазные разглагольствования о семье и воспитании, о нежных отношениях между родителями и детьми внушают тем более отвращения, чем более разрушаются все семейные связи в среде пролетариата благодаря развитию крупной промышленности, чем более дети превращаются в простые предметы торговли и рабочие инструменты.

Но вы, коммунисты, хотите ввести общность жен, - кричит нам хором вся буржуазия.

Буржуа смотрит на свою жену как на простое орудие производства. Он слышит, что орудия производства предполагается предоставить в общее пользование, и, конечно, не может отрешиться от мысли, что и женщин постигнет та же участь.

Он даже и не подозревает, что речь идет как раз об устранении такого положения женщины, когда она является простым орудием производства.

Впрочем, нет ничего смешнее высокоморального ужаса наших буржуа по поводу мнимой официальной общности жен у коммунистов. Коммунистам нет надобности вводить общность жен, она существовала почти всегда».

Это не то что не близкие взгляды, это вообще абсолютно противоположные взгляды. Идём далее, Георг Гегель о собственности, параграфы 41-46:
«Лицо должно дать себе внешнюю сферу своей свободы, чтобы быть как идея. Поскольку лицо есть в себе и для себя сущая бесконечная воля в этом первом, еще совершенно абстрактном определении, то это отличное от него, которое может составить сферу его свободы, также определено как непосредственно отличное и отделимое от него».

«Непосредственно отличное от свободного духа есть для него и в себе внешнее вообще – вещь, несвободное, безличное и бесправное».

«Лицо как непосредственное понятие и тем самым существенно единичное обладает природным существованием частично в себе самом, частично как такое, к чему оно относится как к внешнему миру. Здесь, где лицо само еще относится в стадии своей первой непосредственности, речь пойдет только о вещах, как они непосредственно суть, а не об определениях, которыми они способны стать через опосредование воли».

«Лицо имеет право помещать свою волю в каждую вещь, которая благодаря этому становится моей, получает мою волю как свою субстанциальную цель, поскольку она в себе самой ее не имеет, как свое определение и душу; это абсолютное право человека на присвоение всех вещей».

«То, что я обладаю чем-то в моей внешней власти, составляет владение, равно как и особенный аспект – то, что я, побуждаемый естественной потребностью, влечением и произволом, делаю нечто моим, – есть особенный интерес владения. А тот аспект, что я в качестве свободной воли для себя предметен во владении и тем самым только представляю собой действительную волю, составляет во владении истинное и правовое определение собственности».

«Поскольку в собственности моя воля как личная воля, тем самым как воля единичного, становится для меня объективной, то собственность получает характер частной собственности, а общая собственность, которая по своей природе может быть в единичном владении, получает определение расторжимой в себе общности, оставлять в которой мою долю само по себе дело произвола».

Теперь открываем Карла Маркса:

«Одним словом, вы упрекаете нас в том, что мы хотим уничтожить вашу собственность. Да, мы действительно хотим это сделать.

С того момента, когда нельзя будет более превращать труд в капитал, в деньги, в земельную ренту, короче - в общественную силу, которую можно монополизировать, т. е. с того момента, когда личная собственность не сможет более превращаться в буржуазную собственность, - с этого момента, заявляете вы, личность уничтожена.

Вы сознаетесь, следовательно, что личностью вы не признаете никого, кроме буржуа, т. е. буржуазного собственника. Такая личность действительно должна быть уничтожена.

Коммунизм ни у кого не отнимает возможности присвоения общественных продуктов, он отнимает лишь возможность посредством этого присвоения порабощать чужой труд.

Выдвигали возражение, будто с уничтожением частной собственности прекратится всякая деятельность и воцарится всеобщая леность.

В таком случае буржуазное общество должно было бы давно погибнуть от лености, ибо здесь тот, кто трудится, ничего не приобретает, а тот, кто приобретает, не трудится. Все эти опасения сводятся к тавтологии, что нет больше наемного труда, раз не существует больше капитала.

Все возражения, направленные против коммунистического способа присвоения и производства материальных продуктов, распространяются также на присвоение и производство продуктов умственного труда. Подобно тому как уничтожение классовой собственности представляется буржуа уничтожением самого производства, так и уничтожение классового образования для него равносильно уничтожению образования вообще».

Опять же, полная противоположность! Посмотрим, что такое государство, каким видит его Гегель (257 – 259):

«Государство есть действительность нравственной идеи – нравственный дух как очевидная, самой себе ясная, субстанциальная воля, которая мыслит и знает себя и выполняет то, что она знает и поскольку она это знает. В нравах она имеет свое непосредственное существование, а в самосознании единичного человека, его знании и деятельности – свое опосредованное существование, равно как самосознание единичного человека посредством умонастроения имеет в нем как в своей сущности, цели и продукте своей деятельности свою субстанциальную свободу».

«Государство как действительность субстанциальной воли, которой оно обладает в возведенном в свою всеобщность особенном самосознании, есть в себе и для себя разумное. Это субстанциальное единство есть абсолютная, неподвижная самоцель, в которой свобода достигает своего высшего права, и эта самоцель обладает высшим правом по отношению к единичным людям, чья высшая обязанность состоит в том, чтобы быть членами государства».

«Идея государства обладает:

непосредственной действительностью и есть индивидуальное государство как соотносящийся с собой организм, государственный строй или внутреннее государственное право;
она переходит в отношение отдельного государства к другим государствам – внешнее государственное право;
она есть всеобщая идея как род и абсолютная власть, противополагающая себя индивидуальным государствам, дух, который сообщает себе в процессе всемирной истории свою действительность.

Прибавление. Государство как действительное есть по существу индивидуальное государство, и сверх того еще и особенное государство. Индивидуальность следует отличать от особенности: индивидуальность есть момент самой идеи государства, тогда как особенность принадлежит истории. Государства как таковые независимы друг от друга, и отношение между ними может быть лишь внешним, поэтому над ними должно быть связующее их третье. Это третье есть дух, который во всемирной истории сообщает себе действительность и представляет собой абсолютного судью над нею. Несколько государств, образуя союз, могут, правда, составить суд над другими государствами; между государствами могут возникнуть объединения, как, например, Священный союз, но эти союзы всегда только относительны и ограниченны, подобно вечному миру. Единственный абсолютный судья, который всегда выступает, и выступает против особенного, есть в себе и для себя сущий дух, выступающий во всемирной истории как всеобщее и как действующий род».

Имеет ли вышесказанное к идеям марксистов? Нет Маркс писал:
«Когда древний мир клонился к гибели, древние религии были побеждены христианской религией. Когда христианские идеи в XVIII веке гибли под ударом просветительных идей, феодальное общество вело свой смертный бой с революционной в то время буржуазией. Идеи свободы совести и религии выражали в области знания лишь господство свободной конкуренции.

"Но", скажут нам, "религиозные, моральные, философские, политические, правовые идеи и т. д., конечно, изменялись в ходе исторического развития. Религия же, нравственность, философия, политика, право всегда сохранялись в этом беспрерывном изменении.

К тому же существуют вечные истины, как свобода, справедливость и т. д., общие всем стадиям общественного развития. Коммунизм же отменяет вечные истины, он отменяет религию, нравственность, вместо того чтобы обновить их; следовательно, он противоречит всему предшествовавшему ходу исторического развития".

К чему сводится это обвинение? История всех доныне существовавших обществ двигалась в классовых противоположностях, которые в разные эпохи складывались различно.

Но какие бы формы они ни принимали, эксплуатация одной части общества другою является фактом, общим всем минувшим столетиям. Неудивительно поэтому, что общественное сознание всех веков, несмотря на все разнообразие и все различия, движется в определенных общих формах, в формах сознания, которые вполне исчезнут лишь с окончательным исчезновением противоположности классов.

Коммунистическая революция есть самый решительный разрыв с унаследованными от прошлого отношениями собственности; неудивительно, что в ходе своего развития она самым решительным образом порывает с идеями, унаследованными от прошлого.

Оставим, однако, возражения буржуазии против коммунизма. Мы видели уже выше, что первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии».

Гегель на это «отвечает» в параграфах 142-152:

«Нравственность есть идея свободы, как живое добро, которое в своем самосознании имеет свое знание, воление, а через его действование свою действительность, равно как самосознание имеет в нравственном бытии свою в себе и для себя сущую основу и движущую цель; нравственность есть понятие свободы, ставшее наличным миром и природой самосознания».

«То обстоятельство, что нравственное есть система этих определений идеи, составляет его разумность. Оно есть, таким образом, свобода или в себе и для себя сущая воля как объективное, как круг необходимости, моменты которого – нравственные силы, управляющие жизнью индивидов и имеющие в них как в своих акциденциях свое представление, являющийся образ и действительность».

«Субстанция знает себя в этом своем действительном самосознании и тем самым есть объект знания. Для субъекта нравственная субстанция, ее законы и силы имеют, с одной стороны, в качестве предмета отношение, что они суть в высшем смысле самостоятельности, имеют абсолютный, бесконечно более надежный авторитет, более прочную силу, чем бытие природы».

«С другой стороны, законы и силы нравственной субстанции не суть для субъекта нечто чуждое, но он свидетельствует о них свидетельством духа как о своей собственной сущности, в которой он обладает своим самочувствием и живет как в своей не отличающейся от него стихии, – отношение, непосредственно еще более тождественное, чем вера и доверие.

Примечание. Солнце, луна, горы, реки, вообще окружающие нас объекты природы суть, они обладают для сознания авторитетом, внушающим ему, что они не только вообще суть, но и обладают особенной природой, которую оно признает и с которой оно сообразуется в своем отношении к ним, в своем обращении с ними и пользовании ими. Авторитет нравственных законов бесконечно более высок, так как предметы природы изображают разумность лишь совершенно внешним и разрозненным образом и скрывают ее под образом случайности».

Примечание. Вера и доверие принадлежат начинающейся рефлексии и предполагают представление и различие; так, например, не одно и то же верить в языческую религию и быть язычником. Это отношение, или, вернее, лишенное отношения тождество, в котором нравственность есть действительная жизненность самосознания, может, правда, перейти в отношение веры и убеждения, а также в отношение, опосредствованное дальнейшей рефлексией, в понимание посредством оснований, которые также могут отправляться от особенных целей, интересов и соображений страха и надежды или от исторических предпосылок. Однако адекватное познание их есть дело мыслящего понятия.

В качестве этих субстанциальных определений законы и силы нравственной субстанции суть для индивида, который отличается от них как субъективное и в себе неопределенное или как особенным образом определенное, следовательно, относится к ним как к своему субстанциальному; обязанности, связывающие его волю.

Примечание. Этическое учение об обязанностях, т.е. такое, как оно объективно есть, а не такое, как оно якобы содержится в пустом принципе моральной субъективности, который ничего не определяет (§134), есть поэтому следующее в этой третьей части систематическое развитие сферы нравственной необходимости. Отличие этого изложения от формы учения об обязанностях заключается лишь в том, что в последующем изложении нравственные определения выступают как необходимые отношения и на этом изложение останавливается, не добавляя к каждому из них: следовательно, это определение есть для человека обязанность. Учение об обязанностях, поскольку оно не есть наука философская, берет свой материал из существующих отношений и показывает его связь с собственными представлениями, преднаходимыми основоположениями и мыслями, целями, влечениями, ощущениями и т.д. и может добавлять в качестве оснований дальнейшие следствия каждой обязанности в ее отношении к другим нравственным отношениям, а также к благу и мнению. Но имманентное и последовательное учение об обязанностях может быть только развитием отношений, которые благодаря идее свободы необходимо и поэтому действительно во всем своем объеме суть в государстве.

В качестве ограничения связывающая обязанность может выступать лишь по отношению к неопределенной субъективности или к абстрактной свободе и по отношению к влечениям природной или определяющей свое неопределенное добро, только руководствуясь своим произволом, моральной волей. Однако индивид находит в связанности скорее свое освобождение, отчасти от зависимости, в которой он находится под властью чисто природных влечений, отчасти от стесненности, испытываемой им в качестве субъективной особенности в моральных рефлексиях о долженствовании и дозволении, отчасти от неопределенной субъективности, не достигающей наличного бытия и объективной определенности действования и остающейся в себе и как некая недействительность. В обязанности индивид освобождает себя к субстанциальной свободе.

Прибавление. Обязанность ограничивает только произвол субъективности и сталкивается только с абстрактным добром, которого придерживается субъективность. Когда люди говорят, что мы хотим быть свободными, то это прежде всего означает только: мы хотим быть абстрактно свободными, и тогда каждое определение и расчленение в государстве рассматривается как ограничение этой свободы. Поэтому обязанность есть ограничение не свободы, а лишь ее абстракции, т.е. несвободы: она есть достижение сущности, обретение утвердительной свободы.

Нравственное, поскольку оно рефлектируется в индивидуальном, определенном природой характере как таковом, есть добродетель; в той мере, в какой она проявляется лишь в простом соответствии индивида своим обязанностям, по отношению к тем условиям, в которых он находится, она есть добропорядочность.

Примечание. Что должен человек делать, каковы обязанности, которые он должен исполнять, чтобы быть добродетельным, сказать в нравственном общественном союзе легко: он должен делать только то, что ему в его условиях предписано, высказано и известно. Добропорядочность есть всеобщее, что от него можно требовать отчасти в правовом, отчасти в нравственном отношении. Но с моральной точки зрения она легко может показаться чем-то второстепенным, чем-то таким, сверх чего можно требовать еще большего от себя и других, ибо желание быть чем-то особенным не удовлетворяется тем, что есть в себе и для себя сущее и всеобщее; лишь в исключении оно находит сознание своего своеобразия. Различные стороны добропорядочности можно также называть и добродетелями, поскольку они также собственность индивида, хотя в сравнении с другими и не особенная. Но разговоры о добродетели как таковой часто граничат с пустой декламацией, так как тем самым речь идет лишь об абстрактном и неопределенном; к тому же такие разговоры с их обоснованиями и изложением обращены к индивиду как произволу и субъективному желанию. При наличии нравственного состояния, чьи отношения вполне развиты и осуществлены, подлинная добродетель находит свое место и действительность лишь при чрезвычайных обстоятельствах и коллизиях между этими отношениями – в истинных коллизиях, ибо моральная рефлексия может повсюду создавать себе коллизии и породить сознание о чем-то особенном и принесенных жертвах. В нецивилизованном состоянии общества и общественного союза чаще встречается поэтому форма добродетели как таковой, ибо здесь нравственное и его осуществление есть в большей степени индивидуальное желание и проявление своеобразной гениальной натуры индивида; так, в древности добродетель приписывалась преимущественно Гераклу. И в древних государствах, где нравственность не достигла уровня такой свободной системы самостоятельного развития и объективности, этот недостаток должен был восполняться присущей индивидам гениальностью. Учение о добродетелях, в той мере, в какой оно не есть просто учение об обязанностях и, следовательно, охватывает особенное, основанное на природной определенности характера, является, таким образом, историей духовной природы.

Так как добродетели суть нравственное в применении к особенному и с этой субъективной стороны – неопределенное, то для их определения выступает количественный момент большего и меньшего; их рассмотрение приводит поэтому к установлению противостоящих им недостатков или пороков, как, например, у Аристотеля, который поэтому определяет особенную добродетель по ее истинному смыслу как середину между слишком много и слишком мало . То же содержание, которое принимает форму обязанностей, а затем добродетелей, имеет и форму влечений (§19, примечание). Влечения также имеют своей основой то же содержание, но, так как оно еще принадлежит в них непосредственной воле и природному чувству и не достигло еще в своем развитии определения нравственности, у влечений общим с содержанием обязанностей и добродетелей является лишь абстрактный предмет, который в качестве лишенного определенности не содержит для них в себе самом границы добра или зла, или, иначе говоря, они суть добрые, если абстрагировать позитивное, и, наоборот, злые, если абстрагировать негативное (§18).

Прибавление. Если человек совершает тот или иной нравственный поступок, он еще не добродетелен; добродетелен он лишь в том случае, если эта манера поведения является постоянной чертой его характера. Добродетель скорее нравственная виртуозность, и если в наши дни о добродетели говорят меньше, чем раньше, то это объясняется тем, что нравственность уже не является в такой степени формой особенного индивида. Французы – народ, который больше всего говорит о добродетели; происходит это потому, что у них индивид в большей степени создание своего своеобразия и природного способа действования. Немцы, напротив, более склонны к мышлению, и у них то же содержание обретает форму всеобщности.

Но в простом тождестве с действительностью индивидов нравственное являет себя как их всеобщий образ действий, как нравы, привычка к нравственному, как вторая природа, которая, положенная вместо первой, чисто природной воли, есть всепроникающая душа, значимость и действительность ее наличного бытия, живой и наличный, как мир, дух, субстанция которого только таким образом и есть как дух.

Прибавление. Подобно тому как у природы есть свои законы, как животное, деревья, солнце выполняют свой закон, так и нравы суть то, что принадлежит духу свободы. Нравы являются тем, чем не являются еще право и мораль, а именно духом. Ибо в праве особенность еще не есть особенность понятия, а лишь особенность природной воли. Также и на точке зрения моральности самосознание еще не есть духовное сознание. Там дело только в ценности субъекта в самом себе, т.е. субъект, определяющий себя согласно добру и в противоположность злу, имеет еще форму произвола. Здесь же, на точке зрения нравственности, воля есть как воля духа и обладает субстанциальным, соответствующим себе содержанием. Педагогика – это искусство делать людей нравственными: она рассматривает человека как природное существо и указывает путь, следуя которым он может вновь родиться, превратить свою первую природу во вторую, духовную, таким образом, что это духовное станет для него привычкой. В ней исчезает противоположность между природной и субъективной волей, борьба в субъекте пресечена, и тем самым привычка входит в нравственность так же, как она входит в философское мышление, ибо оно требует, чтобы дух был образован и противостоял произвольным фантазиям, чтобы они были пресечены и преодолены, дабы путь для разумного мышления был свободен. Человек умирает также вследствие привычки, т.е. он умирает тогда, когда всецело исчерпал жизнь привычкой, духовно и физически притупился, когда исчезла противоположность между субъективным сознанием и духовной деятельностью, ибо деятелен человек только постольку, поскольку он еще чего-то не достиг и хочет в этом направлении творить и проявлять свою значимость. Когда же это достигнуто, деятельность и жизненность исчезают, и наступающее тогда отсутствие интереса есть духовная или физическая смерть».

Что может быть общего у того, кто верит в нравственный закон и того, кто считает закон лишь следствием экономических отношений? Ответ – ничего. На самом деле еще долго можно перечислять отличия Гегеля и Маркса, скорее следует поискать в них общие. Найти и не так сложно — это язык. Оба писали на немецкой языке.

1079 views·18 shares

1079 views