Зиждится в жезлах (флешмоб)

– Значит, тебя зовут Аур?

Улыбаться – что может быть проще для Аура? У него столько улыбок, сколько платьев у барынь не сыщется. Но до чего же тянет оскалиться, когда перед ним стоит эта девица, неспешно хлопающая ресничками, незатейливо покручивающая в пальчиках маргаритку, сорванную и преподнесённую ей Гайером. И девка, словно чуяла, что именно эта деталь встрянет шипом в глазу его брата, к которому молодушку привели познакомиться.

Гайер смотрит неотрывно, старательно выжигая в нём правила поведения, держащие в рамках неуёмную ревность Аура, заставляя прятать зубы и острые клинки со словечками, вместо них выуживая стерильно безобидную и вежливую, отвратительно краткую улыбку:

– А тебя, должно быть, Халла?

Её имя въедается в язык, как соль, просыпанная на рану. Жжётся, горит, хоть камнем бери и стирай с себя это. Но «забыться» не позволяет требовательный взгляд братских глаз. Гайер стоит позади девки, ей не видно его лицо, но вряд ли возможность быть словленным на таких переглядываниях остановило бы его от того, что палить взором за любой неверный подскок тона. Аур его не подводит, держит личину любезности так, что от натуральной едва ли отличишь. «Надеюсь, она сейчас запнется о порог и разобьёт себе башку об угол скамьи».

Разговор Гайер берёт в свои руки. И видят духи, небо и боги, а также все жители с низов и теней, что Аур в мыслях разнёс весь их дом по бревнышку и разломал те на щепки, пока брат в красках распинался о том, как важна ему эта девица, как любит он её и как рад её представить сейчас ему, своей пассией.

Ему хотелось верить, что этот раз – такой же, как и десятки других. Увлечение на пару ночей. Интрижка, не более. Но Гайер произносит это вслух:

– Жду не дождусь весны – тогда и свадебку сыграем.

На стол льётся кровь из порезов в ладони. Аур флегматично осматривает руку, в которую впились осколки из лопнувшего горлышка кувшина, с которого он до этого плеснул себе винца для стойкости. Он продолжал держать его из той же нужды ухватиться хоть за что-то, чтобы не вытащить из-за пояса кинжал. И теперь осколки раздавленной горловины влажно блестят от его крови и торчат из плоти. Женские охи, сдавленная ругань брата, скрип от встающего со стула тела – шум, растворяющийся, как пыль в воздухе, Аур обращает внимание на то, что его окликают лишь тогда, когда Гайер берёт его за запястье и начинает извлекать острые кусочки почившего кувшина.

– Так и знал, что этим кончится,– бурчит, тихо и сдавленно, будто это поможет не услышать девке, сидящей через стол от них.

– Тогда зачем ты это сделал?

Боль. Больно. Да. От порезов должно быть такое. Но почему то рвет и надрывается где-то в груди.

Заворачивая все свои чувства в узел, закидывая их себе за спину, как ненужный хлам, Аур скользит взглядом по сосредоточенному сердитому лицу брата, чтобы натянуть на себя улыбку: виноватую, неловкую, насквозь лживую, но такую настоящую со стороны. С ней он обращается к девке тем же тщательно подобранным отполированным тоном:

– Прости за это, я бываю неловким иногда. Не хотел портить этим встречу, ха-ха,– у него нет сил считывать реакцию девицы, различая: поверила та или нет. – Наверное, я пойду, загляну к местной ведунье.

– Да, хорошая мысль, дома у нас нет сейчас почти ничего, чтоб руку замотать,– Гайер смотрит прямо в глаза, стоит Ауру к нему повернуть лицо.

– Давайте пойдём вместе, а то нехорошо спроваживать и оставаться здесь миловаться,– девка подскакивает со своего места, первой порываясь пойти к двери.

– До чего мила,– Аур произносит это с улыбкой и безобидным тоном, но уж брат то чует, что скрыто за этим представлением.

Ненависть под руку с ревностью отплясываются на его дрянных костях. Парень захлебывается в их горечи и духоте жара. Настолько искусственным его лицо ещё не бывало, как в этот день. Но он не уронил натянутой личины до самого конца, пока Гайер не проводил свою дуру на ночь домой. Лишь когда они вышли, чтобы прогуляться к её жилищу под закатным небом, только тогда Аур позволил себе разбиться вдребезги, уйдя проливать кровь с колотой раны в сердце подальше от чужих глаз, прочь от дома, туда, где не ходит никто.

К утёсу большинство троп позабыто давно, здесь мало кто появляется. Аур садиться на краю, свесив ноги в пропасть и вдохнув полной грудью солёный воздух, несущийся с прибрежных волн, бьющихся об острые скалы. Как это созвучно откликалось в нём, его душу будто так же били о самое острое и твёрдое, дробя и разрывая в ошмётки.

– Эй, я по-прежнему тут, если ты не видишь,– Тучаса щелкает пальцами, мотая кистью перед самым носом.

Но ни её активная жестикуляция, ни поставленный грубый и громкий голос – ничего не способно вытянуть Аура из трясины, утягивающей его неспешно, но верно на дно. И почему жизнь не встала на месте вместе с его состоянием? Почему нужно продолжать двигаться дальше, выходить на промысел, а не наоборот дать себе волю, лечь и не двигаться, покрываясь себе степенно мхом или плесенью? Отвернувшись от наставницы, продолжающейся распинаться о его неподобающей халатности и беспардонной манере стоять и ворон считать вместо дела, Аур побрёл в направлении дома, не утруждая себя объяснениями перед Тучасой.

– Ты совсем охерел в край?!– в спину прилетает окрик, а следом и крепкий удар кулаком прямо меж лопаток в хребтину. – Я тебе кто? Мамка, чтоб ты тут меня в половицу превращал? – не менее хлесткий прилёт ладони по уху, Аур не отклоняется, но голову рукой нехотя прикрывает. – Понарожают дебилов, а мне возись с ними потом, с неблагодарным отродьем.

– Да замолчи, а? Не видишь, не до тебя мне? – с уст соскакивает это едкое и острое, Аур с запозданием передумывает высказываться вслух.

Поздно. В глазах наставницы разгорается безумное в своей ярости и беспощадности пламя. С таким взглядом только убивать и весь род проклинать до десятого колена. На одних натасканных реакциях тела Аур перехватывает тяжелую женскую руку, метившую кулаком, если не вбить ему внутрь лица нос, то выбить глаз.

– У тебя ровно один шанс, чтобы вымолить у меня прощение,– неживым голосом, звучащим гулким набатом, Тучаса буравит его взглядом острее любого копья и ножа.

Его почти сломила такая могучая воля. Заставив ощутить себя сопливым беспомощным юнцом, Аур уже готов был склонить голову перед женщиной и сделать наказанное, как наставница решила добить:

– Можешь поползать на пузе, глядишь, станешь милее, и простить тебя проще станет.

– Да катись-ка ты нахуй,– в сердцах оборонил Аур, вновь не уследив за языком.

До того его скрутило от требования валяться в ногах покорной псиной, что здравость суждений попросилась на выход, не выдерживая напала пыла горяченного негодования и яростного непринятия подобного положения. «Мало мне, что Гайер мной подтерся ради своей шкуры?!»– глас здравомыслия окончательно сник, созерцая недоумение, запечатленное на лице наставницы, разбойник делает той подсечку, для верности толкая обеими ладонями в плотную грудь. Тучаса не падает на спину, успевает инстинктивно подставить локти, но и подниматься не спешит, ошалело уставившись на того, кого она взрастила под своим крылом. И кто не погнушался докончить унижение пинком в стопы и плевком словами:

– Порадуйся, что ноги не стану тебе ломать. Так бы тебе самой пришлось до конца своих дней на брюхе ползать.

Дома ждали разборки. Естественно, живая Тучаса устроила разнос, на который Гайер закономерно вызнал причины. Теперь Аура ждали двое одуревших от беснующего в них негодования, желающие напомнить, где чьё место и как там стоит себя вести.

– Твой брат – ебанная скотина!

– Сорвался, с кем не бывает? Ты тоже хороша, будто не знаешь его!

Брат защищал его лишь на первых началах этого скандала, в который Аур не встраивался, предпочитая стоять себе в сторонке, наблюдая за этими крикливыми перебросами, совмещая это с разглядыванием грязи, забившейся в щели досок на полу. До тех пор, пока Гайер не взялся за него, схватив за плечи:

– Хорош отмалчиваться! Из-за тебя весь этот сыр-бор начался, между прочим! Какого хуя, Аур?!

«Твоего. Моего. И той дырки на ножках, что ты сюда притащил и заявил своей невестой»,– наболтавшись наедине с Тучасой, теперь здесь, стоя в доме, ставшем их приютом, у Аура не имелось ни крохи желания на то, чтобы что-то предпринимать по последствиям своего срыва на наставницу. Возможно, именно незаинтересованность в его глазах увидел Гайер, потому что он отпустил его и отвёл Тучасу за плечо в другую комнату, где они более не орали на всю деревню, а в полтона переговаривались. Зачинщик ссоры не стал себя утруждать подслушиванием, отчалив к себе на койку, где завалился носом к стене без сна, в тупую уставившись на борозды обтесанных бревен, не представляя: как ему дальше жить теперь.

Спустя столько долго тянущегося времени это утро впервые не приносит груза неприятно липнущей к телу тоски. Совершенная пустота, обезличенная и тем идеальная, спустя изматывающую его без остатка зиму, что казалось, будет длиться вечно. Оно такое лишь для него одного, но большего и не требуется. Чтобы ему далось спокойствие и благодать, придётся Гайеру пострадать – это малая жертва, что вынужден Аур принести во имя своего безмятежного пребывания в бодрствовании.

День. Теперь брат готов сознаться в том, что не даёт ему покоя, а потому он врывается к Ауру едва ли не с ноги вынося дверь. Флегматично проследив за тем, как несчастная отбилась от стены, парень уставляет взгляд на взъерошенного Гайера, смотрящего лихорадочно, на его лице видна испарина. Заметно, как брат тяжело отдувается и видно, что шнуровка рубахи сорвана, в одном порыве растянутая для облегчения дыхания.

– Моя Халла. Она. Она пропала.

Гайер роняет себя на край койки, горбясь и впутывая пальцы в черную шевелю, сжав пряди едва ли не с намерением вырвать клок, как горюющий вдовец, увидавший бледнокожий труп благоверной. Возможно, зимой ранее, Ауру потребовалась бы вся выдержка и мастерство держания лица, чтоб не показать улыбки, так и норовящей расцвести на губах. Но нет. В нём пустота, не способная откликнуться на то, что должно было разогреть в нём ликование.

– Ты уверен? – вопрос без сожаления и волнения, но ему и не нужно для брата сочинять за собой сострадание к девке.

Уж он-то знает, где Аур видал девицу. Разве что не дошёл до мысли, как тот может оказаться причастен к внезапному исчезновению его ненаглядной, столь горячо любимой.

Прошедшая перед этим ночь для голубоглазого разбойника ознаменовалась отказом ото сна. Он позаботился о том, чтобы девка сгинула да так, что его вину с ходу и не докажешь. Да что там. Не сразу станет известно о гибели бедняжки. Ведь душегуб постарался над созданием неплохой легенды, рассказывающей:

– Знаешь, кого ещё нет в деревне? Того урода с карманами, полными монетами. Блять, так и знал, что меня променяют на кошелёк! Эта гнида добилась своего, и моя милая… Она…. Нет, я не верю, что это случилось со мной.

Слушать братские завывания тяжело. Аур льнёт щекой к его вздрагивающему плечу, по неведомой для себя причине воздерживаясь от объятий. Точно на его руках оставалась кровь, способная запачкать Гайера. Хотя он лично убедился, что каждая капля отдана реке. Сидеть вместе вот так, пусть с безостановочным перебиранием женского имени и поисков ответов к девичьей судьбе, но со спокойной безмятежной уверенностью, что Гайер более никогда не увидится с этой воровкой чужого дорогого счастья.

Поболит у брата и перестанет. Не сейчас, так потом. Сколько бы времени это не заняло, а он сможет быть рядом, прижиматься, обнимать и ластиться, зная: теперь никто кроме него не смеет так близко быть с Гайером. Сотрутся эти незримые, а для него алым пламенем пылающие отпечатки женских пальцев. Выветрятся с концами чуждые его носу девичьи ароматы.

Улыбка пробивается незаметно, будто бы случайно, слабо и на пару мгновений, стоит Ауру представить тело девки, покоящееся на дне речном, кормящее собою донных чешуйчатых жителей.

– Прости, я так потерялся из-за этого,– бормочет брат, вздыхая, он привлек внимание беспринципного убийцы под боком лишь сошедшими с его уст извинениями. – Я знаю, что ты думал о ней. И наверняка счастлив, что она свалила. Но я могу лишь тебе выговориться и….

– Не проси прощения за это,– Аур потерся о братское плечо, копируя кошачьи повадки, разве что не мурлыкая. – То, что та девка мне на хуй не сдалась, не значит, что я не хочу поддержать тебя и помочь облегчить боль от её предательства.

– Предательства,– вторит Гайер, словно пробует слово на зуб. – Ты прав. Оно и к лучшему, что она дала себя сманить до того, как я с ней зажил вместе. Так больно, но ей не удалось меня убить этим.

– Я сделаю всё, чтобы облегчить твою ношу, тебе лишь нужно попросить и сказать, что я могу сделать для тебя.

Заплетая руки вокруг братского торса, прижимаясь теперь и грудью и бедром, Аур последнее и вовсе опустил шептанием на ушко, утыкаясь носом в висок Гайера. Отклик незначительный, брат вначале словно думает отстраниться и уйти, но его ручное голубоглазое чудовище, косящие жизни вокруг них, но обвивающееся и покорно замирающее подле его ног, сцепляет пальцы замком, замыкая кольцо и не давая так легко уйти.

В этом так легко разомлеть от тепла второго тела. Так заманчиво и соблазнительно: поддаться любвеобильным ласкам, стремящимся его утешить и избавить от тягот разбитого сердца. Особенно, когда не знаешь, что эти же руки прикончили твою ненаглядную невесту, освобождая тепленькое место у сердца себе любимому.

Аур может позволить себе открыто улыбнуться, скромно и безобидно, как и торжество внутри его успокоенной ревности. Брат останется при нём. С ним. «Навсегда?».