Потерянное поколение семьи Хотару
Ее потрепанная фотография всегда хранилась в старом родительском доме, в захолустном Хон Сине. Несмотря на черно-белое изображение, все в семье догадывались, что повязка на голове была лазурного цвета. Запечатленная на пике яркой жизни, девушка с фотографии оживляла размытое серое пространство вокруг себя эффектной позой в пол-оборота. Она наполняла картинку звуком —счастливыми возгласами и смехом товарищей, шумом порывистого ветра, ревом старых дореволюционных моторов.
Размашистая надпись в углу гласила: «Акай, 172 ПГ, г. Республика».
170-е —время далекое, которое к моменту сегодняшних событий застали немногие. Оставившее кроваво-красный отпечаток на дальнейшей истории, оно имело символическое значение: чаще праздничное, чем траурное. Роковые годы, когда власть всего мира перешла в руки Амона.
В 172-м, в разгар гражданской войны, еще не было ни Акеми, ни ее родителей, а деду Юнкаю исполнилось всего 16 лет. Его сестра Акай навсегда осталась восемнадцатилетней.
Бедные деревенские дети, сестра с братом приехали в Республику искать работу, пусть их основная цель заключалась в другом — обучиться боевым искусствам. Они хотели стать первыми победителями турнира магии, применяя исключительно силу и ловкость и не прибегая к использованию стихий. В период обострения отношений между магами и немагами им хотелось доказать, что даже самые обычные люди могут достигать разных высот. Возможно, у них бы это получилось, если бы не появились уравнители. Возможно, у Акай до сих пор бы восхищенно горели глаза.
Событие, разделившее брата и сестру посреди войны, заставило ее сердце пылать страшнейшим гневом.
Когда власть только закрепилась за уравнителями, под угрозой оказалось все мировое население, даже жители отдаленных деревень. Акай и Юнкай из столицы направились в Хон Син проведать родителей: ситуация становилась гораздо страшнее от одного лишь факта, что рядом с Хон Сином находился Восточный Храм Воздуха.
***
Всего за несколько дней он превратился в заброшенное кладбище. Проходившая зачистка всего «традиционного» задела даже невиновных воздушных аколитов, оказавших сопротивление.
Брат с сестрой нашли там девочку, похоже, окаменевшую от шока. Она не была магом, в отличие от ее погибшей матери.
— Как твое имя?
— Танари.
— Почему ты здесь одна? Как тебе удалось выжить?
— Они забирали детей с собой. Я спряталась, как мне велели.
— Неужели все остальные погибли?
Она не оживлялась ни на секунду, а ее юное бледное лицо с каждым словом становилось еще более мертвым. Юнкай тогда обернулся на прерывистые выдохи своей сестры. Едва слышно, но она плакала. Он никогда не видел, как сильно льются слезы из широко открытых глаз, вспыхнувших яростью. Ее глаза были человеческими, но скалилась она тогда как обезумевший дикий зверь.
***
Деревня осталась нетронутой, и Танари решили оставить у родителей. События с каждым днем становились страшнее и масштабнее, потому ни на секунду не сомневающаяся Акай собралась обратно в Республику. Они с братом восприняли ситуацию совершенно по-разному: Юнкай встал на сторону семьи, решив сохранить остатки стабильности и безопасности в родном доме. Каждый день внутри старых деревянных стен все загоралось от ссор и скандалов, пока не наступило холодное осеннее утро 172-го.
***
— Прямо сейчас я уезжаю. Можете не прощаться со мной. Можете даже от меня отказаться, чтобы спасти свои трусливые шкуры. Так я хотя бы не запомнюсь вам как эгоистка.
Тогда высказался даже немногословный Юнкай.
— Ты оставляешь бедных родителей в погоне за идиотскими сражениями, которые ни к чему не приводят! Ты с самого начала стремилась к пустоте, потому что гнев затмил твой разум! Подумай о том, что тебя окружает! Нам сейчас нельзя разлучаться!
— Я никогда не думала, что росла бок о бок с таким жалким трусом, как ты, Юнкай.
Когда Акай уже стояла в дверях, тонкий женский голос окликнул ее из другого конца комнаты. Это была робкая Танари, ни разу не влезавшая в споры.
— Я никогда не откажусь от тебя. Что бы не случилось, я ни за что тебя не забуду. Сделай все, что в твоих силах, Акай. Ради нашей свободы.
Ни на секунду не растерявшись, Акай тогда простодушно и широко улыбнулась, как во время войны не смог бы улыбнуться никто другой.
***
Через месяц знакомый, бежавший из столицы, передал семье Хотару потрепанную фотографию. На ней была запечатлена настоящая воительница того времени —счастливая и грозная, будто в полете, с повязкой на лбу.
Высокая, красивая, сильная, чьи тусклые темные глаза в моменты воодушевления загорались ярче любого пламени — она была идеалом тогдашних борцов за справедливость. Ее жизнь сияла подобно путеводной звезде, ярче всех остальных.
Пока не погасла вместе с первым снегом.
Никто даже не знал, как именно погибла Акай. Возможно, по глупой случайности попала в потасовку во время беспорядков. Она умерла без почестей, о ней больше не вспоминали как о великом воине. Жила как бродячее животное и умерла точно так же, — вот что сказала об этом ее собственная мать.
Когда спустя несколько лет наступила пора проверки на преданность пришедшей власти, все документы о принадлежности Акай к семье Хотару были уничтожены, как она и предсказывала. Семья цеплялась за шанс остаться нетронутыми, несмотря на муки совести. Танари молчала ради их безопасности, но не позволила уничтожить фотографию. Хранила ее до самой старости.
Прошло несколько лет, прежде чем стихла буря. Танари и Юнкай поженились, а в 184-м году у них родился сын Изаму. Чудесный темноволосый мальчик, унаследовавший светло-серые глаза матери и ее теплый характер. В детстве он совсем не должен был походить на хмурого и безмолвного отца, если бы не страшный недуг.
Откуда у бедного мальчишки могла проявиться магия воздуха? Бабушка и дедушка запугали его до смерти собственной паранойей, отчего юный Изаму закрылся в себе. Отец отстранился от принятия любых решений, потому о его воспитании не шло и речи — он все глубже уходил в работу. Единственный человек, который сохранил решимость и не побоялся пойти навстречу —Танари. Она четко решила, что не позволит уравнителям отнять дар своего сына: именно дар, а не болезнь, как уже привыкли говорить окружающие.
Благодаря воспитанию аколитов Танари получила ценные знания, которые помогли ей обучить Изаму владеть своей силой и грамотно ее скрывать. Все же, несмотря на ее старания, он остался замкнутым и тихим, а друзьями не смог обзавестись даже в школе.
Он вырос добрым и рассудительным юношей, выше своих родителей и гораздо красивее большинства парней. Аристократично бледный и худой, с блестящими черными волосами и хитрыми серыми глазами, он так бы остался таинственным деревенским женихом, если бы не рассказы матери о погибшей когда-то тете Акай.
В семье вновь возобновились ссоры. Юнкай стал понимать, к чему все идет, потому решил преградить сыну путь в столицу.
***
— Я уже все знаю. Твои планы вступить в комитет и пойти на экономический не приведут тебя ни к чему, кроме тюрьмы. Мой сын не будет плести интриги, как какая-то крыса. Даже твой идиотский кумир не занимался такими гнилыми делами.
— Тогда были другие методы, отец. Тогда все было другим. Акай сражалась, чтобы я мог открыто проявлять свою магию, а не прятаться. Никто не помог ей тогда, а сейчас, видимо, это суждено сделать мне. Возможно, в моих руках судьба всего мира?
Изаму все чаще походил на сумасшедшего, и Юнкай уже не мог его отвлечь и поговорить как следует. Мать была озабочена разладом и, несмотря на свое беспокойство о дальнейшей судьбе сына, пыталась лишь сохранить мирную обстановку в семье. В глубине души она болела за него и за его отважную миссию.
Несмотря на ее старания, на утро перед отъездом скандал достиг своего пика. Юнкай оказался в тупике, потому просто сжег билет на поезд.
Впервые Изаму повысил голос на своего отца — он был в бешенстве.
— Как ты мог поступить так глупо? Ты считаешь, что я на всю жизнь останусь гнить в Хон Сине?! Как ты, сидеть и ждать, пока не найдется причина для устранения вообще всех людей на земле?!
— Я бы не возражал, если бы мой сын не тронулся рассудком из-за своих бредовых идей!
— Тронулась рассудком вся наша семья из-за маразма сидеть в своей норе и трястись от страха! Беречь все, до последней щепотки соли, будто это имеет какую-то ценность! Будто такая жизнь имеет ценность!
— Моя сестра погналась за этой твоей ценностью и сдохла как собака!
В комнате тогда повисла гробовая тишина. Изаму окаменел, а его взгляд, кажется, начинал пылать отдаленно знакомыми оттенками. Голос его стал тихим и хриплым от едва сдерживаемой злости и обиды.
— Как ты смеешь?.. Да… да даже мама, совсем маленькая, когда потеряла своих близких и свой дом, не струсила, как ты! Она пряталась всю жизнь, только чтобы не оставлять тебя одного!.. Ты мерзкий, жалкий и беспомощный трус!
В тот же миг он оказался на пороге.
— Можешь со мной не прощаться, отец. Можешь даже от меня отказаться. Но… я доведу это дело до конца.
***
Несмотря на взрывающиеся амбиции, жизнь Изаму шла размеренно и спокойно. Он не смог поступить на экономический, потому пошел на врача. Семье казалось, что юношеский максимализм тогда остался позади. Уже окончив университет, юноша ограничился лишь ведением незаконного радио. Возможно, все бы так и шло, если бы для Изаму не открылся новый путь к его мечте. Главное оружие партийного комитета культуры — актриса столетия Джису Йенипан.
Изаму действительно полюбил ее, встретив задолго до всемирной известности. Но в этой лотерее на удачу он определенно победил. И, одновременно с этим, проиграл. Рождение близняшек Акеми и Инами сильно ударило по Джису и ее карьере. Что еще хуже — она просто не могла их полюбить, как подобает родной матери. Несмотря на одержимость работой, Джису сильно корила себя. Детьми занялся отец.
На каникулах в Хон Сине у обеих дочерей проявилась магия, в результате они остались у бабушки. Изаму тогда тоже не спешил уезжать. Его ждал очередной разговор с собственным отцом.
***
— Взгляни на своих внучек.
Акеми и Инами были разбиты. Они больше не играли и не веселились, как обычные дошколята. Несмотря на наставления бабушки, им было тяжело принять свою «болезнь» и научиться с ней жить.
Юнкая эта картина доводила до отчаяния. Он молчал.
— Если бы мы жили в другом мире с другой властью, мы бы сейчас праздновали, отец. Возможно, если бы ты помог своей сестре хоть чем-то, никаких уравнителей бы не было.
— Не мысли так широко, Изаму. Я был бесполезным мальчишкой. Теперь я бесполезный забытый дед. И никудышный отец.
— А я не хочу стать никудышным отцом! — Изаму вновь вспыхнул. — Я хочу бороться ради своих детей! Я подумал… что слишком сильно растягиваю свои попытки влезть в руководящую партию. Сейчас самое время. Нужно предотвратить возвращение Кайшидана, поэтому придется рисковать. Да, с женой и с детьми, но… это все ради них. Я чувствую, что теперь и ты меня поддерживаешь.
Он оглянулся. Юнкай все так же мрачно смотрел в никуда. На его сутулое плечо вдруг легла худая рука Изаму.
— Прости меня за все грубые слова. Ты не бесполезный. Твое время еще обязательно придет.
Взгляд прорицателя, истинного мага воздуха, встретил тогда потерянного Юнкая. Изаму точно знал, что делает. И точно знал, что его ждет.
***
Он умер спустя несколько лет, когда ему было всего за сорок. Умер, как спаситель мира — взяв на себя роль разыскиваемого Аватара. Его план оборвался, когда пришло время сберечь дочерей от строгих проверок.
Изаму был вынужден стать ложным богом, чтобы спасти истинного.
Незадолго до своей внезапной казни он показывал Инами фотографию Акай.
— Она заложила в наших сердцах стремление к борьбе и свободе. Это есть и в тебе, верно?
Он боготворил Инами. Он был хорошим отцом, но все-таки оставался сумасшедшим фанатиком. Инами этого тогда не чувствовала. Она смотрела на фотографию с грустью и смирением в глазах.
— Это не мой выбор. Это моя ответственность. Я не чувствую желания менять и разрушать, отец. Я не похожа на нее.
Она указала на глаза с фотографии.
— Это Акеми. Ее взгляд.
Холод стиснул его легкие, заморозив воздух. Он вдруг понял, что нечто важное ускользнуло от него. От всего мира. Зарыдало в недалеком будущем, спряталось в заброшенном Хон Сине, отвернулось от разрушенных народов. И вновь вспыхнуло. Возвысилось гигантской лазурной волной.
— Ты права. Похоже, это знак, что пришла пора вооружаться.
***
Юнкай вспомнил разговор с Изаму, когда юная Акеми приехала к нему после страшной трагедии. Он понял, что имел в виду его сын. Увидел свою роль в лице Акеми, так сильно похожем на лицо Акай.
Дед не стал бы участвовать в революции, но он понял, что ему нужно помочь тому, кто эту революцию поведет. Он вспомнил все приемы, которым когда-то научила его сестра. И передал все накопленные знания и умения Акеми. Она уже осознавала, что ее готовят к чему-то важному — потому направила свой гнев в нужное русло.
С тех пор прошло много лет.
Две сестры выполнили свой долг и наполнили смыслом все жертвы, казавшиеся напрасными. Как и следовало, они восстановили равновесие — однако их сестринская чаша весов пошатнулась. Все почести ушли новому богу, а Акеми поспешила скрыться как можно дальше. Все это время она желала спокойной и мирной жизни, ради которой так отчаянно боролась.
В Хон Сине ее ждал главный борец за стабильность. Их недолгий разговор оказался самым откровенных из всех разговоров, звучавших в старых стенах.
***
— Снова будешь шифроваться? – в шутку спросил дед Юнкай. Волосы Акеми стали полностью черными. Она уже не была похожа на девушку, разрушившую старый мир.
— Видимо, придется. Сестра возьмет на себя всю эту всемирную славу, но все-таки...
— И как тебя теперь звать прикажешь?
— Мне, честно говоря, по барабану.
Фотография теперь стояла на тумбочке, ни от кого не спрятанная. Взгляд деда то и дело падал на нее.
— А ты все так же похожа на бабку свою.
— Танари?
— Акай.
Акеми удивленно посмотрела в ту же сторону. Они вдвоем сидели на пороге, спиной к двери, не раз хлопнувшей когда-то от бунтарского гнева.
— Дед, ты ведь не хочешь сказать...
— Ты прожила именно такую жизнь, какую бы хотела прожить эта ненормальная девка. Ей было бы приятно знать, что ее имя носит главный революционер.
Юнкай звучал тихо и задумчиво. Акеми продолжала напрягаться от непривычки.
— Ты сам-то себя слышишь, дед?.. Что за откровения?
Он вдруг рассердился.
— Ну и не надо, коль не хочешь!! Мне-то без разницы!..
Когда он обернулся, то увидел, что удивленное лицо Акеми застыло в бесконечных слезах. Она не могла сказать и слова, чтобы не выдать дрожащего голоса. Хотя, теперь было уже без разницы. Зрение деда Юнкая вдруг тоже помутнело, и он совсем потерял самообладание. Так бы и ушел, ворча что-то себе под нос, если бы Акеми не заключила его в свои крепкие объятия.
День потихоньку растворялся в закате. Дед с внучкой сидели в одиноком домишке на окраине забытого Хон Сина. Им предстояло прожить ту жизнь, о которой когда-то грезили целые поколения. Им больше не хотелось считать себя бесполезными и забытыми.