Войди в новую дверь

День 1

Выигранный лот доставили ей уже утром – отмеряемым не светом Саруутса, а клепсидрой в основном зале дома и часах на её запястье.

Скилла даже не стала открывать изящно украшенную вензелями аукционного дома коробочку. Не только её настроение было похмельным, боль ощущалась и во всём теле, хотя она и не подходила вчера к алкоголю. Усталость и разочарование в себе почти заставили её остаться на уже ставшую привычной для зимнего времени ночёвку у кузенов, но стыд не дал забыть о долге смотрительницы дома. Не известно, сколько ещё она бы так просидела с остывающим чаем в руках, пустым взглядом глядя на посылку, когда девушка различила приближающийся к комнате торопливый цокот по полированному мрамору холла – Микке, наконец, проснулась.

Она и проявила повышенное внимание к свежему предмету в давно знакомом доме, и девушка, аккуратно выхватив из-под чуткого влажного носа коробочку, поспешила отвести свою любимицу на завтрак.

Под задорное чавканье собаки, Скилла, наконец, решилась рассмотреть свою покупку, на которую потратила несколько оборотов своих трудов, отложенных денег и разумных инвестиций. Одно утешало – всё и правда должно было пойти на благотворительность. Нужно будет в первый же будний распорядиться в банке перенести оставшиеся сарускины на счёт под особой охраной от самой их обладательницы. Девушка оценивающе взвесила четыре сотни оборотов в виде бесполезного куска железки на своей ладони. Он точно был заметно тяжелее обычных ключей от чего бы то ни было, не просто в доме. Девушка развернула мутно блеснувшую коронку. Сонливость Месяца Тьмы давала о себе знать – до этого ей казалось, что на ней было всего по три зубчика, но, конечно, их было восемь – по четыре по каждую сторону мастер-ключа.

Скилла подбросила бесценную железячку на ладони. Раз уж эта безделица попала ей в руки, стоит хотя бы кое-что проверить.

Неприметная дверца на третьем, без цоколя, этаже – семнадцатая, если считать от главной лестницы. Маленькая, оформленная так же, как и стена, в которой она находится – скорее всего существующая, чтобы хранить за собой инструменты для уборки. Потому, хоть она и волновала воображение в детстве, всё равно не вызывала ни в ком достаточно интереса, чтобы попытаться её вскрыть. Вряд ли она появилась в одно время с мастер-ключом, но Скилле просто хотелось, чтобы в этой покупке был хоть какой-то смысл.

Микке, как всегда, увязывается за ней – Скилла и не двигалась, пока её собака не доела, зная, что она побежит за ней, какой бы голодной ни была. От такого спутничества спасает разве что сон.

Она поднимает ей настроение хоть немного, и девушка уже не чувствует себя так глупо в поисках замочной скважины. Горизонтальной. Какое… приятное совпадение.

Мастер-ключ проскальзывает внутрь, будто и не было всех минувших десятков декад. Правда, потребовалось целых четыре оборота, прежде чем замок щёлкнул, оповещая о том, что он, наконец, открыт.

Первым она различила запах свежего, цветущего луга. Затем – молока.

От неожиданности, девушка отпустила ключ, оставляя его в скважине.

Она задумалась, какие химикаты или органика могли бы иметь подобные запахи – Мерра бы наверняка с лёгкостью дала бы ответ на это, но девушка раз за разом приходила к тупику, нерешительно стоя перед дверью. У неё не было ручки, и даже не было ясно, сумеет ли она открыть её: петли располагались внутри комнаты, давно не испытывавшие прикосновения смазки, а многочисленные ремонты наверняка залили стык дверной коробки стольким количеством лака, клея и прочего, что дверь наверняка бы пришлось в лучшем случае прорезать… Вот только как до неё доходил запах, если зазора не появилось?

Микке вопросительно тявкнула, любопытно принюхиваясь к двери.

Скилла окликнула её, заставляя сесть подальше – ей совсем не хотелось, чтобы её любимица влезла в какую-нибудь древнейшую плесень, неизвестную науке. Но и сама девушка была более чем заинтригована, и именно эта интрига заставила её чуть отвернуть ключ в скважине наискосок и потянуть дверь за него.

Вопреки всем ожиданиям затхлой пыльной древности, на неё пахнуло ночной прохладой. Летней.

Электрическое освещение коридора выхватывало из темноты чего угодно кроме кладовки просторное пространство: потрёпанные не столько временем, сколько разрушениями доски пола, потрескавшиеся стены, из которых поблёскивали звёзды – звёзды в Месяц Тьмы! беспорядочно натасканная старая странная мебель. Но самым сбивающими с толку были комки меха, располагавшиеся на этой мебели. Весьма живые, слишком гибкие для мелких пород собак, слишком хрупкие для лисиц и точно живые: некоторые из них явно реагировали на источник света, открывали глаза, ярко отражавшие его блики, вставали в настороженные позы. Скилла так и застыла не пороге в полной растерянности, почему-то ощущая странную щекотку в носу, будто ей очень хотелось одновременно чихнуть и расплакаться.

Микке, устав ждать, просунула свою любопытную морду прямо между ног хозяйки, вступая передней лапой внутрь прохладной летней комнаты. Её хвост так и заметался от желания подружиться с её жителями.

Скилла не знает, кто отреагировал быстрее: она, хватающая её за загривок и зажимающая собаку коленями, или твари внутри, выгнувшиеся дугами, зашипевшие и бросившиеся прямо на её собаку. Завизжав, девушка изо всех сил толкает Микке обратно в коридор и захлопывает дверь, приваливаясь к ней спиной. Ей хватает ума выдернуть из скважины мастер-ключ, и шипение и прочие противоестественные резкие звуки, издаваемые теми тварями, тут же стихают.

День 3

Жуткое шипение за её спиной заставляет Скиллу подпрыгнуть и отложить телефон. Кастрюля с шоколатлом.

— Что ты хотел? — её голос звучит куда более нервным и раздражённым, чем ей бы хотелось.

—Тебя давно не было у нас, — мягко заговорил с ней Орион.

— Этот Месяц Сна отличается от остальных, — девушка промакивает под краном салфетки, чтобы оттереть остатки шоколатла и собачьей слюны на плите и полу – мордашка Микке вместо должной по случаю вины выражает чистое удовольствие. — Я должна следить за домом, и Ирида меня не заменит. Да и не устали ли вы от меня?

— Не устали. Без тебя у нас зимой дома как-то пусто.

— Без меня, моей готовки и навыка уборки, — хмыкает девушка, избавляясь от остатков бардака. — Если тебе нечего больше сказать, то, пожалуйста, не занимай линию.

Кузен и правда не нашёлся, что сказать ей, разве что буркнул, что их дом всегда для неё открыт. Скилла не смогла заставить себя не написать ему сообщение с извинением.

По-настоящему хороший школатл варит Мертен, а Орион печёт к нему прекрасные булочки. Проводить Месяц Тьмы в гостях у братьев Бранителей и правда здорово – по-настоящему семейно. Но просьба отца лишила её этого и многих других привычных дел, ставших для неё милой зимней рутиной.

А теперь… ей страшно пускать в больварг кого-либо ещё. Кажется, она действительно сходит с ума.

Тёмно-зелёное варево в её кружке ободряет её своей сладостью.

— Тебе на сегодня хватит, — строго обращается девушка к собаке.

Скилла делает ещё один решительный глоток. Сейчас она сходит на третий этаж и убедится в том, что эту пару дней её мучило только её одиночество и странные сны, а затем позовёт к себе в гости Мерру и Эйаса или Белла и Эви: если ей очень повезёт, то приедут все четверо.

Микке задорно прыгает перед ней по лестнице вверх. Запустив ладонь в карман, Скилла сжимает мастер-ключ. Она не расставалась с ним ни на минуту, старалась держать при себе или на глазах за все прошедшие сутки, будто древняя железка может сама отправиться к злополучной дверце и вновь её открыть. Его вес в пальцах не приносит успокоения, напротив, скорее нервирует, потому что девушка не хочет признаваться себе, что её тянуло к тому, чтобы открыть дверь заново.

Пальцы, нервно ощупывающие коронку, ощущают то три, то четыре зубчика. Под светом ламп в коридоре, их оказывается, всё же, шесть. Как на фотографии в каталоге.

Запахов молока и луга нет и в помине.

Скилла нервно смеётся, вставляя ключ в скважину. Она и правда сходит с ума.

Пара поворотов с трудом – её явно ждёт грязный древний чулан.

Девушка и её собака чувствуют тяжёлый, душный воздух. Стены, грубо обмазанные чем-то вроде глины – даже в самых старых подвалах больварга всё оформлено аккуратнее. Кажется, здесь держали снедь – вокруг стоят мешки. Слишком полные для стольких декад взаперти. Да и какой смысл хранить запасы так высоко от кухонь? Скилла сжимает ключ в руке, готовясь закрыть гадкую кладовую – нужно немедленно вызвать службу санобработки помещений.

В этот раз реакция её подвела.
Микке, любопытная и незрячая Микке, юркает вперёд, сбивая девушку с ног. Скилла выкрикивает ругательство, неуклюже валясь на мешок, и её пальцы вязнут в странном, очень крупном и светлом зерне, выглядящим достаточно свежим – времени разбираться нет, потому что её глупая собака бегает очень быстро. Мастер-ключ в её кулаке неприятно впивается в кожу.
Скилла слишком увлечена тем, насколько неожиданно-большим оказывается пространство этой кладовой, оканчивающейся крайне потрёпанными пыльными шторами, чтобы заметить, что дверь за её спиной закрылась.

Погоня не даёт ей застыть и быть осторожной. Коридор, куда она попала, не может быть её домом: во-первых, это явно первый этаж, во-вторых, за мелкими мутными окнами явно дневное время, пусть небо и затянуто тучами, в-третьих, хоть место и кажется заброшенным, произошло это недавно – пыли было не так много, и, в-четвёртых, материалы окружения слишком грубы и дёшевы, даже на беглый взгляд. В серости этого пространства её собака растворилась, будто утренний туман в снегу – девушка следует по её следам на пыльных досках пола. В этом месте пахнет всё хуже, что не добавляет спокойствия девушке ни на секунду.

— Микке! Иди сюда немедленно!

Ответом ей было недоумённое скуление. Девушка заворачивает за угол и едва не задыхается от смрада. Что-то здесь определённо умерло не так давно, но уже начало разлагаться.

— Микке! — собака нервно обнюхивала коридор, медленно отступая назад от бурого пятна, натёкшего из-под одной из закрытых покосившихся дверей, но едва расслышав, что хозяйка рядом, бросается к ней, не издавая и звука, прижимается к её ногам. — Трусишка, — нервно усмехается девушка, поглаживая её свободной от мастер-ключа рукой.

Где-то, совсем недалеко, скрипят доски под чьими-то неуклюжими, тяжёлыми шагами.

Скилла молча подхватывает свою собаку на руки. Кто бы в этом странном месте к ним ни приближался, встречаться с ним ей совсем не хотелось – в конце-концов, они здесь, как минимум, незваные гостьи. Девушка бежит обратно в кладовую и жалеет было, что от них осталось так много следов, когда понимает, что смысла переживать об этом нет – кто-то, тяжело пыхтя, бежит к ним всё быстрее. Микке на её руках рычит, но Скилле, бегущей уже со всех ног, совсем не хочется, чтобы её собака ввязывалась в драку с кем бы то ни было. Тем более с кем-то, кто вместо речи издаёт только подвывающе-рычащие, утробные крики.

Прежде чем нырнуть за штору, она видит их преследователя, и образ этот надолго отпечатывается в её сознании. Мужчина за её спиной кажется… разлагающимся, покрытый рваными ранами и красными венами. Но самым страшным оказываются глаза, алые, настолько яркие, что кажется, будто они светятся в темноте, и совершенно не выражающие ничего разумного. Микке на её плече заливается лаем, девушка едва ли удерживает её на руках, крича то ли на неё, то ли на закрытую дверь, но ключ в её пальцах будто сам тянется к скважине.

Ей хватает всего одного толчка, первой в открывшийся проём белизны она бросает заливающуюся лаем собаку, ощущая смрадное, мокрое дыхание всей спиной, сжимающиеся пальцы на своём свитере. Она режется об металл, с тошнотворным треском и чавканьем захлопывает дверь, привалившись спиной, даже не оглядывась, проворачивает мастер-ключ в скважине, и, наконец, отступает к испуганно тявкающей Микке.

Скилла, задыхаясь, падает в глубокий снег, глядя на то, как дверь растворяется в пустоте под красным деревянным строением. Молча, девушка сжимает в кулаке окровавлено-скользкий мастер-ключ, разглядывая… арку? теряющуюся в тёмном небе, осыпающим сосны, обступающие её, снегопадом.
Бумажные гирлянды на окрашенных в красное перекладинах покачивались на ветру. Микке, её милое простое создание, поскуливая, забралась к ней на руки, волнуясь о холоде, даже не думая о том, что они только что избежали, и где оказались теперь. Скилла прижала её к себе, даже крепче, чем прежде.

Арки стоят друг к другу очень близко, образуя бесконечный коридор, идущий в гору. падающие снежинки неприятно касаются её обнажившейся в разорванном свитере лопатки. Её домашние войлочные туфли промокли в снегу. Грязные лапы собаки оставили серо-бурые пятна на белой шерсти её бедного свитера.
Меньше всего это похоже на сон.

Кое-как она оттирает ключ от крови, пребывая в странном, двойственном состоянии: внешне она походит на глуповатую деревянную куклу без эмоций, вот только за зеленоватым стеклом глаз борются растерянная паника и остервенелая решительность.
С нею Скилла и вытянула одну из оборванных нитей свитера и на таком вот нехитром шнурке повесила его на шею, спрятав за пазухой. С нежностью – очистила лапы Микке растопленной руками водой.

У неё не осталось больше ничего, даже двери, чтобы открыть, только холод, путь в гору и мёрзнущая собака. Шагая сквозь снежную мглу, прижимая Микке к груди, Скилла старалась не плакать – мерзнущая вода только больше колола глаза. А они нужны, чтобы найти двери. Рано или поздно, какие-нибудь из них приведут их домой.

Чужестранку нашли под самый канун празднования смены года, хотя многие склонны считать, что она и её собака были и вовсе духами. Впрочем, говорят, что их нашли из-за того, что храмовые вороны подняли шум по утру, да и снегопад не сумел замести её следы. Монахини сжалились и впустили её в тепло вместе со зверем, увечным на глаза – она отказывалась входить в тепло без него. Ни чужестранка, ни монахини не могли понять языка друг друга, а одежды её были странны и грубы, похожие на мужские.
И всё же, будто стремясь отблагодарить за доброту, чужачка стала, как могла, помогать в подготовке к празднику – что-то делала сама сразу, что-то приходилось объяснять ей жестами, но и это она понимала быстро, и всё у ней спорилось. Собака её вёла себя смирно и послушно, хотя и следовала за ней неотступно. Обе они, казалось, не боялись холода.
Чужестранка не ведала ни богов, ни традиций, ей не пришёлся по вкусу храмовый чай, но зато она поразила всех тем, как легко повторила движения жриц, готовившихся к праздничному обряду. Тут-то и решили, что она и её собака – злые духи с гор, пришедшие нарушить таинство, потому в тот год запустили фейерверки намного раньше. Говорят, под грохот горящего пороха она попыталась проникнуть в место, где хранилась реликвия храма, да только вот боги и страх заставили чужестранку и её собаку испариться рядом со святыней.
Скилле бы стало грустно, если бы она узнала, что оставила о себе такое впечатление. Она запомнила своё недолгое пребывание в храме как необходимый отдых, не давший ей сломаться в самом начале своих злоключений. Доброта монахинь и то, что несмотря на совершенно разные языки, они могли худо-бедно понять друг друга, ободрило её и придало мужества перед бесконечным путешествием.

На самом деле ни у кого не возникло проблем с Микке – через пару часов послушницы, особенно те, что были помладше, с удовольствием стали играть с ней и подкармливать под надзором Скиллы: большая часть той немногой пищи, которой располагал храм, была ей совершенно незнакома, и больше всего девушка боялась болезни своей питомицы. Да и к ней самой отнеслись очень хорошо: тут же нашли тёплый и комфортный уголок для отдыха, постарались отогреть, отпоить и накормить, искренне испуганные за своих нежданных гостий. Не то чтобы девушка не смогла бы спать на полу, но за не слишком долгую прогулку под снегом она не успела по-настоящему устать или замёрзнуть, да и долго ещё не могла уснуть и в других местах, куда её заносило потом. Её свитер идеально залатали и отстирали, да и капризы к угощениям, особенно в питье, удивительно горьком, они приняли как должное, к её стыду. Потому девушка была искренне рада помочь им готовиться к празднику.
С одной стороны, трудиться большим коллективом помогало отвлечься от своего пугающего положения, с другой же, это дало ей возможность оглядеться кругом в поисках подходящей двери.

Скилла точно зря попробовала повторить танец монахинь – слишком увлеклась его красотой и изяществом, поддалась своей любви к этому искусству. Судя по всему, она нарушила какой-то запрет или сделала что-то оскорбительное. И всё же, ей казалось, что её простили, ведь понимали, что девушка не знает об их вере совсем ничего. В любом случае, она не могла оставаться в этом месте слишком долго.

Скилла не сомневалась, что открыла дверь, ведущую к чему-то важному, куда точно не хотели бы пускать чужаков. Узнай она, что оставила такой след в их истории, девушка бы расстроилась, что испугала и разозлила тех добрых женщин, но не удивилась. Но девушка точно была бы рада услышать, что храм, что принял её с таким радушием и теплом, просуществует в мире и спокойствии ещё многие декады оборотов.