Обратись по имени

– Ирисик.

Материнский тон всегда одинаково нежен и бархатист, даже когда выдерживает строгость, призванную урезонить вертлявого мальчонку, только бы тот посидел немного спокойно и дал остричь излишне отросшие волосы. А ему до луны желание матери привести его внешний вид в порядок.

Лохматый ли он и чумазый, пытается ли в прохладное утро выскочить босиком и в одной рубашке, дразнит ли малютку сестру, отнимая игрушки – одинаково неинтересно ребенку в этот момент то, как имя с материнских уст звучит. Оно всегда однообразно: устало, раздраженно, но с бесконечным родительским терпением к его проказам и материнским теплом. Значит, он может позволить себе шалость, главное, вовремя притихнуть, если от мамы пойдут искры возмущения, хрустящие в воздухе лишь для чувствительного к таким переменам мальчика, что позволяет ему ловко балансировать между бестолковым и безголовым беснованием и послушной кротостью и смиренностью в послушании.

Мать раз в вечность может позвать, чтобы обнять или поцеловать в лоб, в такие дни она окликает его «сыночек» и «сыночка», а имя – оно лишь, чтобы обратить внимание, заставить сбиться с налаженного ритма разыгравшейся натуры, переставшей видеть берега своей дерзости и необдуманности в поступках.

Когда он лезет под потолок, цепляясь за печь, когда берется потрогать тлеющие дрова голой рукой, когда пытается поставить койку боком, чтобы сделать ту стенкой для шалаша. Не когда он лег спать, и она закончила рассказывать сказку. Не когда ему захотелось расплакаться из-за неприятной занозы в чувствительном кончике пальца или от того, что не удалось увидеть мышку-норушку, пришедшую за выпавшим зубом одного из старших соседей по детской.

– Ирис.

Имя, дарованное Воеводой, звучит громко и приятно, куда значительнее и важнее, чем уничижительно-ласковое, данное матерью, из которого мальчик считал, что вырос. Его приветствуют им, принимая, что он покинул детство, вступив на тернистый путь становления воином. Им его привечает наставница, Заряная окликает с улыбкой, она чувствуется мягкой на характер, чем-то податливой, и оттого право использовать это имя охота у неё отнять.

Не смотря на скудные на пищу сезоны, он растет и вытягивается, мышц ему судьба отсыпала скупо, как высказалась Заряная: вот жил в тебе на целый суповой набор. Ирис с легкой руки винит в этом имя цветка, что так же длин и тонок. Он не находит, кого обвинить ещё, видя, как Зыбкий успешнее него берет бразду широкоплечих и сильных на себя, не оставляя ему ни шанса присоединиться. Вот брату имя ничего не попортило, и с видными под кожей костями он хорош и не похож на задохлика.

Добивает неприязнь к имени беседа с дядей-Воеводой, когда Ирис приходит предъявить за его безразличие и отсутствие в жизни племянников, оставшихся без обоих родителей.

– Ирис,– голос Пылкого стремится врезать, как оплеуха, наотмашь и со всей жесткостью.

– Ты полнейшее ничто, червь земляной, а не глава клана – ты и в подметки не годишься моему отцу. Не удивительно, что тебе оказалось не под силу поднять на ноги сыновей по-настоящему сильного и великого Воеводы!– рассыпая оскорбления щедрыми горстями, Ирис не без удовольствия наблюдал за тем, как разгорается пламя ярости в обыкновенно пустых голубых глазах дядьки.

– Больно много ты знаешь,– скрипит зубами, пыжится, едва ли не выдыхая пар: – Я и то больше с ним знаком, чем вы, сосунки,– парирование Пылкого приходится в самое ядрышко, подросток взрывается первым:

– Да катись ты к черту!– Воевода не Воевода, какой там Сокол и во главе чего он там стоит – грязь под его ногтями, и видал Ирис это в выгребной яме. – Я вырасту – и ты за всё мне ответишь!

– Вот и проваливай из клана,– едва ли не плюется в лицо, брызжа презрительностью, раскармливая дорвавшегося подростка сполна.

– И уйду. Ты загнешься, став дроченным старикашкой, а я полный сил приду и зарежу тебя!– на выход, прочь из избы Воеводы широким размашистым шагом, сгорая от ненависти, Ирис оборачивается напоследок, чтобы бросить пренебрежительное: – Лучшее, что можешь сделать для нас теперь, так это подавиться какой-нибудь кашкой, что тебе состряпают.

Хлопнуть дверью, не прощаясь ни с наставницей, так и оставшейся ему чужой, ни с кем-то ещё, схватить Зыбкого, поставить перед фактом ухода, и бросая у ворот поселения надоевшее цветочное имя, парень уходит с братом в неизведанное далеко, чтобы найти лучшую долю вместо с тем, как зваться теперь.

– Аур?

– Это ты после рассказа того балабола про ауры?– брат поначалу улыбается непонимающе, а после чуть задумывается, пробуя новое имя на вкус: – Впрочем, тебе оно пойдет, я думаю.

Оно нравится и самому парню. Чужестранец описывал ауру, как невидимое нечто, окружающее каждого человека, что даёт ему неземные силы, и, что важнее, оно способно иметь разные цвета, а то и менять их. Ауру нравится думать, что у него она переливается всеми цветами радуги, как перламутровые стороны ракушек с речных берегов или прозрачные пузыри от мыльных корней, плывущих по воде после постирки вещей. А невероятные способности его не интересуют.

– Аур,– это имя хорошо перекатывается между языками, сплетенных в запретном поцелуе между ними.

Оно и в моменты скандалов не звучит броско, срывается с братских уст в тот случай, когда Аур отказывается его слышать и теряется за гулом собственной брани. Когда он окликается по имени – это повод заткнуться и послушать. У Гайера ровно один такой шанс, как единственный выстрел из арбалета, для перезарядки которого потребуется время и усилие, которое в их случае равнозначно отложению разборок на последующие времена. А потому так редко брат использует имя для окрика в криках и ругани. Больше приберегая его для личных близких ночей.

– Аур, блять,– от других людей имя редко вырывается одиночно, без идущих с ними бок о бок ругательств. – Давай по новой

Имя в жизни разбойника предъявлять всем необязательно, его можно сохранить для узкого круга, для брата и для наставницы, а остальным – пусть довольствуются иным:

– Эй, красавчик, уделишь даме время?

– Ублюдок, я тебя порежу на лапшу!

– Тварь, чтоб ты издох, гнида.

– Урод, ты мне за это ответишь.

Редкие моменты флирта и призывное хлопанье ресничками, идущие бонусом к призывно сложенными в бантик сладкими губами. Куда чаще в его сторону прилетает брань, скабрезная и с матерщиной. Искренняя и чистосердечная, равносильная признанию в любви, только в ненависти. Росчерк в неравнодушии не любовниц, так врагов. И тем и другим Аур умоется и сполоснет руки после того, как замарает их в поту горячего и красивого вожделенного тела или крови побитого, а то и убитого, так недавно надрывавшего глотку, алея от приливающей к лицу крови, не зная имени, а потому нарекая всеми доступными проклятьями и ругательствами.

– Я люблю тебя, Ирис,– не равноценно: – Я люблю тебя, Аур.

Но зато, как никогда оно для него по мощи и проникновенности созвучно:

– Я ненавижу тебя, выродок.