«На службе силы зла»

Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда Альхен размышляла, как поставить ровно перевернутый набок комод. У него ещё и ножка, кажется, подломилась…

Словом, подошла ответить не сразу.

— Кто? — её голос звучал не очень довольно.

— Агнэзэ.

— Инспекцию уже провели, комиссар.

— Я неофициально.

Этого ещё не хватало. Сначала ноктисские мужланы перевернули всю квартиру вверх дном в поисках “запрещенных вещей”, унесли все пластинки, сняли со стен часть плакатов и кое-где ободрали обои, а теперь — вот, пожалуйста, их главмужлан собственной персоной. Головой женщина прекрасно понимала, что отдать приказ об обысках было вполне логично, да и карнэмор этот мог похвастать как боевым, так и управленческим опытом, а потому решения принимал взвешенные, но…

Воспринимать его серьёзно до конца не могла. Тридцать лет! Мальчик.

Распоряжения, отданные им, порой не имели должного веса в её глазах, виделись больше как ноктисские способы усложнить жизнь, нежели как продуманные шаги нового командования и неотъемлемая часть плана по разорению сентемрийских земель с извлечением из них максимальной выгоды: продовольствие, медикаменты, ресурсы, научные изыскания, люди…

Как бы там ни было, портить с ним отношения — глупая, непозволительная роскошь. Ни глупости, ни роскоши Альхен никогда не любила.

Щелчок замка.

За открытой дверью стоял, похожий на шипастую скалу, здешний комиссар. Вольфрам Агнэзэ. В своем обычном виде. Уверенный разворот громадных плеч, скрытые темными очками глаза, форма вся выглаженная, с приметными лычками — обозначениями наград, полученных от ноктисской верхушки за различные подвиги. Женщина пока не разбиралась в них, но давно планировала заполнить этот пробел. Отметила только, что скромная плашка с цветными обозначениями смотрелась куда лучше штабеля медалей, как это было при их первой встрече на площади около здания администрации.

Пока что куда больше интересовала коробка в когтистых руках.

— Ваши пластинки, — лицо, похожее скорее на морду, сохраняло невозмутимое выражение с легкой ноткой скуки. По ощущениям она будто бы присуща всем карнэморам, а не одному лишь комиссару.

— Неожиданно. Я думала, они пойдут в топку следом за плакатами.

— Мы же не звери. В штабе всё проверили и признали их безопасными, — протянул. — Поэтому возвращаю целыми. Лично.

“Мы же не звери”. Смешно. Грабили и запугивали как самые настоящие.

Однако такой жест действительно о чем-то да говорил, и Альхен поймала себя на том, что испытывала тень благодарности. Даже будь поступок карнэмора чистой воды манипуляцией, он ведь мог вместо этих расшаркиваний (лично заявился!) просто наплевать на всё, закрыть вопрос молчаливым подписанием нужных бумаг и утилизировать откровенно лишний в нынешних реалиях носитель сентемрийской культуры. Вдобавок самой женщине назначить штраф или иное наказание — за хранение “провокационных” материалов.

— Спасибо, — и коробку поспешила забрать. — Это всё?

Он помолчал. Что, неужели думал, будто от одной подачки она мгновенно растает, пригласит к себе на чай и станет вести с ним задушевные беседы? Или, может быть, падет к его ногам подобно утонченным, выучено-беспомощным ноктисским леди?

— Хочу проверить работу подчиненных. Многие жаловались на неподобающее обращение.

— Проверяйте у тех, кто жаловался.

— Не по чину, — взмахнул оттопыренным ухом. — В отличие от визита к председателю горисполкома.

— Председательнице, — поправила без малейших эмоций.

Карнэмор посмотрел на нее поверх темных очков, но Альхен нисколько не смутил его взгляд, каким бы колким тот ни был и как бы ни сверкали серые до белизны глаза. Ответила тем же.

— Председательнице, — повторил спустя минуту напряженной тишины. — Так я войду?

— Входите.

Исполинская тень прошла мимо бесшумно, если не считать легкого сухого треска шипов. Задерживаться в коридоре комиссар не стал, невозмутимо прошагал дальше вглубь квартиры, точно находился у себя дома и всё вокруг принадлежало ему. Это недалеко от правды, как бы неприятно ни было. В сущности, даже самый завалящий кусок мусора в этом городе не мог никуда деться без ведома и тем более разрешения “господина Агнэзэ”, ведь теперь именно он распоряжался “подконтрольными территориями” с прилагающимися к ним “активами”.

Альхен поспешила захлопнуть дверь и присоединиться к мужчине, пока тот не подумал, будто ему позволят повертеть что-нибудь в руках.

Щелчок замка.

Несколько нарочито спокойных шагов.

— И вам хватает здесь места?

Слух у него отменный — без труда услышал ведь, как она подошла.

— Вполне, — ответила, а сама обогнула гору посреди комнаты и приблизилась к столу, на котором помимо стопок документов стоял портативный граммофон.

Столько лет прошло, но первый подарок сестры работал лучше многих часов и прочей техники — Гелитайн всегда умела выбирать лучшее: и морально, и материально. Альхен бережно открыла крышку чемоданчика, принялась под пристальным взглядом в спину подготавливать устройство к работе, попутно размышляя, какую пластинку хотела бы услышать первой. Чего-то патриотического у неё никогда не водилось, песни или музыка о родных краях разбудят неуместную сейчас тоску не только по Безвайру, но и старым временам, до оккупации и предшествовавших ей волнений…

Где-то сзади карнэмор, судя по звуку, что-то подвинул: слишком тяжёлое для стула или кресла.

А вот злосчастный комод мог бы так проехаться по полу. В отражении, видном на оконном стекле, Альхен, не оборачиваясь, краем глаза наблюдала, как мужчина с легкостью поднял тяжеленный предмет мебели и пристроил его ровно на шатко дрожащих, однако целых ножках. Всего минута прошла, а проблема, на которую она ожидала потратить целый вечер, решилась по мановению руки — комиссар даже не вздохнул от тяжести.

Что ж, тем лучше. Если хочет покрасоваться выдающейся силой и заодно поиграть в настоящего мужчину, “спасшего” даму, как это популярно у них в Ноктисе — пускай. Чего мешать, правда? Даже забавно, как он пошел против своего “чина” ради такой демонстрации.

Альхен невозмутимо достала из конверта пластинку с композицией, до дыр заслушанной во время одиноких офисных часов за бумагами. Ещё тогда, в мирное время. Отчеты, письма… это успокаивало.

Из проигрывателя полилась мелодия, а из-за спины — порядком надоевший, грубоватый голос комиссара:

— У нас такие вышли из оборота лет двадцать назад.

— Рада за вас.

Расслабляющий эффект как-то мгновенно нивелировался, к тому же, раздражала женщину даже не манера поведения, дело совсем в другом. Она прекрасно понимала все намерения своего “оппонента”. Видела скрытые в глубине, под ворохом любезностей, причины и предпосылки нынешней их встречи, а мозг, как назло, автоматически принимался подсчитывать соответствующие последствия каждого сказанного слова, сделанного жеста и принятого в ходе общения решения.

Поэтому говорить особо не хотелось. Только слушать музыку, мыслями уходить вдоль плавно разливавшейся вокруг реки мягкого вокала, и не думать. Конечно, думать придется, иначе есть риск быть съеденной в собственном доме. Фигурально “съеденной”, однако менее неприятно от этого не становилось.

Вот сейчас Агнэзэ наконец-то скажет про дело. Правда, не сразу и не прямо.

— Вижу, ищейки перегнули с исполнением приказа, — проронил спокойно, с какой-то бытовой усталостью. Потом вздохнул. — Пришлю помочь с уборкой тех же, кто проводил этот обыск. Они представились?

— Не посчитали нужным.

— Значит, в вашу следующую встречу будут делать это с поклоном.

— С другими жертвами тоже так расщедритесь, комиссар?

По комнате пополз запах сигаретного дыма.

— А они разве подавали жалобу на неподобающее обращение?

— Все сентемрийцы уверены, что их жалобы полетят в мусорное ведро, — хмыкнула. — Если вдруг вы не знали.

— Надо же, как занимательно, — мужчина поддержал эту игру в словесную пикировку. — Но неужели вы, как прилежная спасительница своего народа, не хотите составить список пострадавших и, скажем… анонимно передать его в мой секретариат? Они работают круглосуточно, я об этом позаботился.

Настолько прямо? Да господин комиссар делал успехи в усвоении здешних порядков. Альхен повернулась взглянуть ему в лицо, которое, однако, особо ничего не выражало: блекло мерцающие глаза недвижимо подслеповатым взглядом взирали прямо на неё, и ни один мимический мускул не был задействован. Скала, такая же, как все карнэморы в спокойном состоянии.

Ещё и в кресло уселся как ни в чем не бывало. Чучело перепончатое.

— Это чтобы вам проще было выявить склонных к недовольству и точечно вырезать, раздав полученное с них другим? Скажем, за похвальную лояльность режиму.

Так убийственно просто, что не нужно и думать об ином. Убивать — можно, грабить — нельзя, ведь последнее плодило больше ненависти, заодно оставляя тех, кто будет собственно ненавидеть. Первое же — устраняло недоброжелателей, позволяя реквизировать нажитое ими и, словно боевой трофей, щедро раздать более удобным или попросту нужным лицам. Закон войны: раздавать можно только то, что досталось в бою. Некогда чужое, но теперь — присвоенное.

— А вы хорошо нас знаете, — кивок. — В иной ситуации я бы именно так и поступил. Глупо отказываться от возможности показать щедрость за чужой счет. Впрочем, здесь я решил действовать иначе. Видите ли… — мужчина затянулся, переведя взгляд на вращавшуюся пластинку, и с очевидным удовольствием с полминуты вслушивался в голос исполнителя. — Нет смысла ломать систему, если она не вынуждает меня пересобирать её с нулей. И вынудит она меня или нет — зависит именно от вас, Альхен. Как представителя местной власти, который ещё остался в живых, и имеет связи, чтобы действовать немного в обход своей сферы деятельности.

Решил действовать меньшими усилиями: покупать лояльность ключевых фигур через то, чем их можно купить, или избавляясь от несговорчивых. И почти напрямую предложил Альхен сделать выбор, к какой категории она сама себя отнесет — купленных или мертвых.

Она и до их разговора об этом размышляла. Если выбрать смерть, то получалось безрадостно: себя жаль, близкие расстроятся, более того — останутся без поддержки и защиты, равно как и огромная часть городского населения, за которое временами женщина впрягалась. Это ещё не беря в расчет неизвестность касательно того, кто же из ноктисских затем сядет на её место. Одно она знала точно: кто-то не столь милосердный. Они вообще там у себя этим качеством не отличались.

— Вы должны понимать, комиссар, что я не могу вам довериться, когда от этого зависят чужие жизни. Особенно если вы говорите о содействии вне рамок моих обязанностей.

— Нет-нет, доверие нам с вами не нужно. Нам нужна… гм-м… о Аврора, совсем забыл, как будет на вашем это слово… — затянулся резче, аж ушами дернул, вспоминая. — Ах, да. Прозрачность. Каждый должен понимать, чего ожидать от другого, и играть по правилам, потому что игра по правилам — самая выгодная опция. Это и есть мое предложение.

“Каждый хороший правитель должен озаботиться тем, чтобы быть предсказуемым для подданных и непредсказуемым — для своих врагов”. Выходит, комиссар готов записать Альхен в… подданные, как это у них в Ноктисе называлось.

Ей даже не потребовалось спрашивать, чем же невыгодно просто поступить как всегда: вырезать, распределить, и так далее, и тому подобное. Банально: меньше усилий. Армии, знамо, хватало забот без уничтожения мирного населения — каждый солдат мог послужить на куда более важных направлениях. Да и лояльность облегчала задачу по удержанию территории.

Всё это сулило в том числе новые награды самому комиссару. За эффективность.

При этом он не нарушил главное правило: “Доброта от слабого воспринимается как вынужденная подачка, от сильного — желанный и ценный подарок”.

В сущности, ему ведь не нужна сама Альхен, чтобы укрепить власть и остаться в живых — нет, куда уж, Агнэзэ вполне мог обойтись без неё, ничегошеньки не потеряв. Но ему хотелось поменьше ломать дров там, где можно просто пригнуть к земле деревца. Заодно честолюбиво показать, как он прекрасно управлялся не только посреди выстрелов и взрывов, а вдобавок обеспечить комфортное, сытное место для своей хвостатой задницы.

Женщина могла поставить кресло председательницы на то, что права во всех своих выкладках касательно комиссара.

— Скажем, на сотрудничество я согласна, — руки сложила на груди. — Но если уж вы захотели решить эту проблему, мне бы, в свою очередь, хотелось на первый раз получить гарантии, чтобы убедиться в наличии этой самой прозрачности с вашей стороны. Думаю, вы меня понимаете, комиссар, раз уж о доверии речи не идет, — дождалась кивка. — Например, я бы могла заняться этим через свои ведомства… если бы мне дали некоторые полномочия.

Впервые за их разговор мужчина улыбнулся.

— Они у вас будут, Альхен. Своих людей я с ними не обижаю.