Это мой спуск - сонгфик
«Мне нравится заполнять тишину
Случайным насилием
Я убиваю свое время, просто чтобы успокоить свой разум
Так что я оцепенел от боли сейчас»
Губы девушки дрожат, нижняя припухла и лопнула ближе к правому уголку, на ранке уже собирается солидная капля крови, чернеющей в полумраке комнаты. И глаза её наполнены влагой, ловящей лунный свет, что льётся в комнату через приоткрытые шторы, задернутые загодя. Аур скучающе оглядывает лицо девицы, а после парочку своих костяшек на руках, те чисты, если и порозовели от удара, то в мраке ночи без источников света не разглядеть.
– Ты запомнила?
Тихий всхлип вместо ответа, маргинал поддаётся внутреннему импульсу и давит рукой тонкую шею, выжимая из той полный ужаса хрип. Но девка не прикладывает усилий к сопротивлению, вжавшись ладошками в бревенчатую стену и зажмурившись, она принимала это, как должное. Это беспрекословное подчинение, как мед растекается по корню языка, затекая в глотку, Аур прекращает душить с целью убить, переходя от агрессии к возбуждению.
От всей черной души попользовавшись так легко отданным во владение телом, голубоглазый ублюдок гонит взашей девушку прочь на улицу, а сам добивается парой крупных глотков из кувшина с сомнительным пойлом, притащенным прошлым вечерком из кабака. Заполученное удовольствие слишком скоротечно, оно уходит, не оставляя после себя ничего, кроме опустошенности, и лишь хмель будто бы способен заполнить пустующие полости сердца.
«Моя жизнь наполнена дымкой, как
Я позволил этим отвлечениям
Стать моими плохими привычками»
– По деревне ходит слух, что кто-то стал нападать на приезжих девиц, если они оказались без своих спутников хотя бы на время,– Гайер пялит в упор, они в избе лишь вдвоем, но брат по-прежнему будто шифруется, когда не называет вещи своими именами.
– Как хорошо, что мы не девки и бояться нам нечего,– расплываясь в улыбке, граничащей с оскалом, Аур придерживается линии играть в прятки, если только Гайер не скажет прямо и в лоб.
– Что с тобой стало?– братская хватка на плечах крепкая, он встряхивает ощутимо, была бы существенная разница в росте – приподнял бы над полом, а так лишь притягивает к себе ближе, едва ли не пыхтя в лицо бесстыдно улыбающегося голубоглазого выродка, носящего с ним одну родственную кровь. – Я тебя не узнаю.
– Может ты никогда и не знал меня?!– самодовольная ухмылка слетает, и Аур сразу переходит на повышенные тона. – Вернись во времени лет на пять назад, да присмотрись получше, авось рассмотришь, что со мной тогда случалось!
Непонимание, столь ярко отражающее во взгляде Гайера, коробит, выворачивает наизнанку, заставляет оглядеться на самого себя и впасть в прострацию. Видеть себя таким неприглядным – неуютно, тянет стыдливо прикрыться. «Это правда я? Или…?»– не задумываться дольше пары мгновений, так безопаснее, Аур привычно отмахивает и сливает всю вину на брата за то, как он пошел по кривой тропе. Настолько откосной и грязной, что туда не пойдет за ним Гайер, пусть они вдвоем начали этот путь разбойников.
«Одержим статусом всего, что
Ничего не значит сейчас
Это опустошает меня»
– Ты свободен, почему бы не порадоваться жизни?– напиваться вдвоем веселее, по крайней мере, по условным правилам должно быть так.
Однако с Гайером накидываться хмелем становилось не просто скучно, всякий раз, стоило ему опьянеть, брат начинал ныть о своей несостоявшейся невесте. Никаких приключений и безрассудных поступков ради одних щекотливых ощущений. Гайер лакал пойло, а после откисал за столом, разводя сопли-слезы.
– Я скучаю по ней,– жалкое бормотание в обнимку с бутылкой, брат тупит взгляд в столешницу, выводя на ней невидимые узоры пальцем.
– Она бросила тебя,– жесткая пощечина словами, от которой видно, как Гайеру больно, но Аур без понятия, как его встряхнуть иначе.
– Может попытаться её найти? Вдруг я смогу отбить её у этого урода?
Никакого взаимопонимания, брат даже не слышит его, лишь мямлит и ищет пути помечтать, как он воссоединяется со своей девкой. У Аура на зубах крошится злость, пока язык вяжет желание бросить Гайеру прямо в лицо сухой и жесткий факт того, как его благоверная давным-давно накормила собою донных рыб, распухнув и развалившись на склизкую зловонную трупную массу. Но он терпит, сглатывает, как вставший колючкой ком в горле, удерживая себя от столь опрометчивых шагов. И уходит к себе, ведь Гайеру его компания не требуется, чтобы плакаться о девчухе.
– Я мог бы быть уже женатым. Скажи, это точно не ты позаботился о том, чтобы она пропала?– столь сложно выговариваемый осознанный вопрос прилетает в спину, как брошенный штык-нож, заставляя застыть в дверном проеме.
«Это мое падение
Теряю контроль
Смотри, как я иду
Я сползаю, я сползаю
Вглубь через кроличью нору»
Развернувшись на мысках и крутанувшись вокруг себя, Аур возвращается в комнату быстрым шагом, нависая над столом и развалившимся за ним братом, выцепив взглядом состояние Гайера и степень его упитости. Глаза в мутной пелене, но это не мешает им полниться злобой и обидой. И без ответа брат решил для себя всё, так это видно голубоглазову душегубу, отчего его мгновенно срывает:
– Ты обвиняешь меня?!– остатки осознанности едва удерживаются на тонкой грани, когда на них наваливается опьянение и желание рвать и рубить с плеча.
– Думаешь, я забыл о твоей ненависти ко всем, кто оказывался возле меня? И как удобно, что именно моя невеста сбежала с богатеем, кинув меня,– губы Гайера кривятся, он едва управляет голосом, выговаривая слова, но это не повод не вывариваться в подозрениях.
Бросить его здесь допиваться и отключаться, чтоб проспался, и тогда призвать к ответу. Но хмель в сочетании с обидами и надорванными нервами далеко не то удобрение, чтобы растить на нем адекватность и разумность. Охватываемый темнейшими чувствами и мыслями, Аур садится на корточки, чтобы заглянуть в лицо брата снизу-вверх. Он придвигается так близко, будто вознамерился поцеловать, а на деле вложить из уст в уста:
– Она и правда с тем богатеем,– низким негромким тоном, созерцая, как меняется выражение лица перед ним. – У них медовый месяц на дне реки.
– ТЫ УБИЛ ЕЁ!– взревев, как медведь, Гайер вскочил со стула, опрокидывая тот и сразу запинаясь о его ножку, падая лицом в пол.
Убийца уходит от участи быть придавленным легко и плавно, неспешно разгибая ноги, чтобы опереться о стол, выудить из кармана табачную скрутку и прикурить, флегматично наблюдая , как брат барахтается пьяно на полу, словно свалился в воду вслед за телом убитой возлюбленной.
– Да. Я убил её. Зарезал, как паршивую собаку, напичкал камнями и отправил поздороваться с водяным.
«Не могу остановить это
Не могу остановить мое падение»
Хмель делает своё дело неотвратимо. В Ауре ни капли сожаления и страха перед последствиями своего признания, Гайер же, запутавшись в собственных конечностях, не в силах подняться, чтобы съездить кулаком по невозмутимой братской роже. И пока один беспомощен, как новорожденный, не справляющийся с притяжением земли, другой с абсолютным хладнокровием и извращенным удовольствием описывает:
– Как она выпрашивала оставить её в живых. Чего только не предлагала, лишь бы я не убил её,– никакое опьянение не даст забыть тот славный день, это убийство он смаковал так же, как когда-то дядино. – Я дал ей высказаться. Послушал её блеянье, дал повод поверить, что у неё есть шанс добазариться до сохранения её жизни. Наивная дура. У тебя отвратный вкус на девок, ты знаешь?
– Ублюдок…,– кажется Гайер давится чем-то, но Ауру не видно. – Как я мог жить с тобой всё это время?
– Спроси у того идиота в отражении окна, свечку только поднести не забудь,– собственные слова режутся и колются, застревая в небо и деснах. – Ты думал всегда лишь о себе, а на меня тебе стало плевать, стоило нам сбежать из клана! Хотя не буду смешить ни себя, ни тебя. Ты бы и там озаботился одними юбками вокруг себя. А я для тебя лишь удобная вещь на потрахаться, когда к пизде не допустили!
Если бы у речи было воплощение, то сейчас он бы облился грязью и кровью, и неизвестно, чего бы было больше. Гаейр не рыпается, даже не отбрехивается, слушает, а Ауру того и надо, в его виденье ему впервые так беспрекословно внимают, пусть и косясь всего одним глазом, положив голову щекой на пол, бросив попытки подняться.
– Где твоя вся любовь ко мне была, а? Не подскажешь? Ой, кажется, знаю: ты тратил всё на проходимых мимо тебя давалок,– парень даже хлопнул звонко себя по лбу за активной жестикуляцией, что не в силах была выдать всю клокочущую в нём эмоциональную массу, сколько ею не подкрепляй фразы. – А потом притащил одну из этих пезд, назвав невестой! И смотрел ещё на меня все эти ебанные дни, чтобы я ходил по струнке смирно и не дай небо не спугнул твою шлюху,– в горле всё высыхает, точно и впрямь кровь оттекает, Аур хватает со стола бутыль и добивает её до дна. – И после этого всего смеешь мне претензию выдавать на то, что я её зарезал? Да катись-ка ты нахуй. Или в пизду, если так нравится,– тара бросается на пол, звонко дробясь на осколки вместе со звенящим, ломающимся сердцем голубоглазого убийцы.
«Я думаю, мой оазис
Действительно был клеткой»
Они не разговариваются друг с другом с полмесяца. Тишина и намеренное молчание убивает его, но он терпит, сжав зубы и заткнув свою беспрестанно надрывающуюся в вопле изуродованную душу, потому что первым заговаривать не станет из принципа. У Аура масса времени осмыслить то, в чём он жил, начав с самого детства, когда жизнь виделась простой, а отношения с братом казались очевидными и однозначными.
Сколько внимания, заботы и любви. Всё ему одному в единоличное пользование. Сказка. Что была его явью. «И как я не заметил, что она успела закончиться?»– кожа щек не просыхает от слёз, уголки глаз уже колются крошечными иголочками, будто бы ссыхаясь. А спина и плечи не разгибаются, смятые сутулостью, и взор видит под собой одну половицу да землю, ни стен, ни окружения, ни тем более неба они не замечали на всей продолжительности молчанки.
«И теперь я не могу избежать этого
Это мое собственное творение
И я не могу выпустить себя
Почему я не могу отпустить себя»
– Гайер, я…,– он сдался, пришёл на поклон первым, чтобы валяться в ногах и выпрашивать пощады.
Сев на колени, до последнего цепляясь за локоть и бедро сидящего за столом брата, а тот упорно отбирает свои конечности, Аур позорно всхлипывает, ища контакта взглядами, но видя лишь висок, скулу и абрис нижней челюсти.
– Умоляю.
– Как ты там говорил: она тоже тебя молила оставить её в живых. Но твоя рука не дрогнула,– прибивает собственными же фразами, бьёт на поражение, а Аур принимает это, не закрываясь и не защищаясь. – Я ненавижу тебя.
– Прошу, не говори так,– слёзы затекают по уголкам в раззявленный рот, с которого доносится этот скулеж, скручивающий эго в бараний рог.
– Ты заслужил это. Убив мою любимую,– тон Гайера неотвратимо диктует приговор, как судья зачитывающий причину для казни преступника, приговоренного к отсечению головы.
– Я тоже был твоим любимым! Ты сам звал меня так! Или ты забыл!?– в беспомощности худые пальцы мнут штанину и рубаху, в тщетной попытке надорвать те и добраться до кожи брата, прикоснуться к её живому теплу.
– Ты надругался над моей любовью к тебе.
«Мои глаза пусты
И все, что я вижу
Мою изоляцию
Кружит меня»
Карал ли Гайер его намерено или то стечение судебных перипетий? Ауру по большому счету плевать. Его это выедало, словно каннибал распилил его ребра, сдвинул легкие, смяв дыхание, чтобы теперь неспешно ножичком отрезать кусочки сердца и смаковать их, растягивая трапезу бесконечно долго.
Парень бесчисленное количество раз падал на колени, изо дня в день выпрашивая прощение. Аргументы. Объяснения. Причины. Мольбы. Припоминания былого. Всё – мрак, Гайер прекратил и отвечать, всякий раз отворачивая в лицо и давая впустую тискать свою кисть, как подачку подбрасывая, молча и надменно выслушивая стенания и рыдания.
– Если ты не простишь меня, то я,– запнувшись в словах, Аур поднимается на слабые ноги, откровенно качаясь безо всякого выпитого алкоголя в теле. – Ты прав. Я недостоин прощения. Прости, что понял это не сразу. Я разберусь с собой и избавлю тебя от такой ноши.
Нет нужды в четкости координации движений, когда выхватываешь кинжал из-за пояса настолько отточенным и привычным движением, проще этого одно дыхание. На него наконец-то смотрят глаза брата, но это не останавливает Аура, он уверенно полоснул себя по руке, перерубая предплечье, проводя лезвием так глубоко, как только хватило силы и дури.
«Я тону, я тону
В моей апатии»
Гайеру снова не плевать на него. Аур счастлив. Слаб от потери крови, но бесконечно нежится во внимании брата, когда тот несется с ним на руках к травнице, где его перетянули и заштопали, предотвратив течь, уносящую бессмысленную и грязную жизнь потерянного для искупления разбойника. Его выхаживают, заботятся. Как раньше. Гайер снова поглощен им одним. Его мир снова на нем заключен.
Но внутри теперь зияет бездонная дыра, не способная насытиться этим. Голоднее неё одни нищие, подбирающие зерна у мельницы и крошки хлеба у пекарни. Если Гайер отходит хоть на минутку, ему уже не по себе и хочется выть с тоски. Нужно одно - чтобы он сидел рядом. Всегда. Абсолютно каждый миг.
Встав на ноги и заживив рану на руке, Аур искренне надеется, что жизнь вернулась на круги своя в прежнюю колею, где они – два брата, что любят друг друга. Запретно и гадко для общества, но так дорого для них двоих. И целую седмицу так и есть. Нежности, поцелуи, тепло тел и страстные ласки.
Чтобы затем услышать:
– Я должен,– Гайер вновь смотрит куда угодно, но не на него.
– Не договаривай.
– Это не из-за случившегося. Но и ты пойми меня, я хочу вернуться туда. Тело не найду, но хоть камушек поставлю у реки и попрощаюсь с ней,– Гайер не успевает договорить, как Аур начинает невнятно кричать перемежаясь на захлебы слезами, и ему приходится напрячь голос, чтобы остаться услышанным. – А затем я сразу вернусь назад. Клянусь!
Не пустив сразу брата и наивно поверив, что это остановит его насовсем, Аур пробуждается следующим утром в одиночестве и краткой запиской на столе, гласящей: «Ты не оставил мне выбора, придется отправиться так. Я вернусь. Клянусь всем».