Чудак
Одним ранним майским утром Чудак вышел на крыльцо своего дома, сковырнул носком тапка ползущую по ступеньке улитку, вдохнул пахнущий росой и солнцем воздух и кивнул сам себе:
– Ну, стало быть, пора.
После этого в чём был – тапочках, майке и трусах по колено – бодро пошлёпал в сарай и скрылся во тьме покосившегося проёма. Из темноты послышался шорох, а за ним – громыханье и пара-тройка непечатных слов – видно, что-то упало Чудаку на ногу.
Залаяли соседские собаки. Вдалеке проорал запоздалый петух.
Возня в сарае поутихла и приобрела какой-то сосредоточенный, упорядоченный характер. Мата больше слышно не было, а шорохи и перестуки стали негромкими и почти ритмичными. Спустя несколько минут Чудак вышел из сарая с тлеющей папиросой в зубах, пригнувшись, чтобы не стукнуться лбом о притолоку. На плече у него висела объёмистая котомка, а в руке сияла новенькая бензопила.
Чудак сплюнул в траву и пошёл к реке, попыхивая папироской и хитро поглядывая на небо.
Небо было синим и безоблачным. Солнце светило ровно. Птицы летали высоко.
На краю той деревушки, поодаль от речки, стоял его дом. Ну, дом как дом – полутораэтажная холостяцкая хижина с причудливым флюгером, похожим на гриб. Полутораэтажная – потому что тесный, пыльный чердак был обитаем. Все в деревне видели, как по ночам в нём светится тусклый зеленоватый огонёк.
Бабки, проходя мимо, крестились и плевали наземь через левое плечо. Мужики да бабы лишь пожимали плечами и не забивали голову чепухой – знали, что странный он, да и только. Дети наперебой рассказывали истории одну страшней другой: и что Чудак там зелья всякие варит, и что мертвецов оживляет, и что инопланетяне у него живут на том чердаке, а Витька Косой клялся, что окосел на правый глаз после того, как заглянул в чердачное окошко, забравшись на яблоню. Да ни с кем не делился, что он там увидел такое. Только это всё были враки – каждый дурак знал, что Косой таким родился.
А Чудак и в ус не дул. Получал себе скромную пенсию, держал кой-какое хозяйство, покуривал недорогие папироски, а про чердак свой никому ничего не рассказывал. И про огоньки. И про город, из которого приехал. А когда его спрашивали, откуда он знает всякое, что ему знать не положено, Чудак отшучивался всегда – дескать, во сне привиделось.
А знал он многое. И кто из односельчан у кого что украл, и чья жинка гулящая, и когда погода меняется, и даже кто из ребятни ему окошко яблоком выбил. Знал, да не трепался – изредка, бывает, пожурит кого, но не со зла. Всегда о нём думали, что знает он всё и про всех, но молчит. А потому боялись Чудака и избегали.
А когда Чудак занимался своими странными вещами, никто его ни о чём не спрашивал. Станет он личинки жуков собирать – значит, надо ему так. Покрасит крышу дома в синий цвет – так тому и быть. Даже когда он из леса на тележке муравейник к себе во двор притаранил, никто ничего не спросил.
А ведь о самых настоящих странных вещах в деревне никто не знал. О вещах, которые на самом деле творились под крышей дома Чудака после захода солнца…
Одной тёмной майской ночкой причудливый флюгер на крыше вдруг завертелся без всякого ветра. Но впотьмах никто этого не увидел. Как и того, что зелёный огонёк за чердачным окошком вдруг замигал неровно, словно передавая что-то морзянкой. В тот же миг пару раз моргнула и зажглась крохотная лампочка, повисшая на тонком проводе.
Лампочка осветила стол, на котором жужжала и щёлкала странная машина. Она была похожа на допотопный телеграф, только снабжённый локатором, какими-то катушками, тремя маленькими антеннами и ещё одной, уходящей в крышу и неуклюже маскирующейся под флюгер.
Из щёлочки прямо под зелёным диодом медленно полез узкий клочок бумаги. Самописец чертил на нём неровные буквы, и когда жужжание и щелчки закончились, под машиной повисла свернувшаяся спиралькой бумажная лента, на которой можно было бы прочесть:
«А вот бы было больше рук – тогда бы и сработать больше успевал. Надо бы их где-то взять. Митя Михеев».
Вся торцевая стенка чердака была увешана такими же лентами, хаотично пришпиленных к большой доске в рамочке. На всех обрывках отпечатались загадочные фразы, подписанные разными именами.
Стук-стук-стук.
– О так её. О так её… Хорош-шо-о!..
Стук-стук-стук. Шляпка гвоздя плотно вошла в дерево, слившись с доской. Чудак провёл сверху ладонью – гладко. Он спрыгнул на землю и стал, кряхтя, поднимать и прилаживать следующую доску.
– Дядь Чудак! – раздался сзади детский голос. – А дядь Чудак!
– Чего тебе, Лёнька? – отозвался тот.
– А куда вы плыть собрались? – спросил соседкин сын Лёнька, колупая ногтём смолу на рейке. – Речка ж наша мелкая – её батька мой вброд переходит. А маманька моя говорит, что у вас с головой… Ну, это…
– Ну, а мож и в гововой, – невнятно отозвался Чудак, зажав в губах горстку гвоздей. – И фо теферь?
– Да я так…
Стук-стук-стук. Стук-стук.
– А где ваши зверушки?
– Там, – Чудак мотнул головой куда-то в сторону деревни. – Дома.
Мальчишка искоса смотрел, как взлетает молоток в руке Чудака. Он ждал, что тот остановится и спросит, какие ещё, дескать, зверушки, а Лёнька ему подмигнёт этак хитро и скажет, что всё понял, но если это секрет, то он никому. Но Чудак ничего не спросил – только ловко, тремя ударами, вбил очередной гвоздь. Он совершенно не удивился, что соседский мальчуган его раскусил.
– Дядь Чудак, так я угадал? – осторожно спросил Лёнька. – Вы уже скоро… отплываете?
– Не очень скоро, – уклончиво ответил тот. Потом посмотрел на небо и добавил: – Нет, не очень.
Стук-стук-стук.
– Ну конечно, одному ведь такую махину поди много лет строить. Да и, кажись, кривовато оно у вас как-то сколочено. Чай, не уплывёте вы никуда, дядь Чудак, – злобно выпалил Лёнька, да и припустил вдруг к дому.
Чудак ничего не сказал. Он вытер пот со лба и продолжил стучать своим молотком. Солнце светило ему в глаза. По небу медленно ползли пухлые облачка. Птицы летали по-прежнему высоко.
В одном большом и важном институте одного большого и важного города работал очень умный учёный. Он очень любил изобретать всякие вещи. И даже когда он ложился спать, к нему в голову приходили всякие гениальные мысли – даже ещё гениальнее, чем днём. Но он сильно уставал на работе и всегда засыпал, не успев обдумать их как следует. А наутро они всегда забывались.
Тогда он решил записывать эти свои гениальные мысли перед сном. Но усталость вечерами была так сильна, что не хватало сил дотянуться до карандаша. Лишь однажды, засыпая, он придумал решение проблемы и единственный раз поборол сон на краткие секунды, чтобы записать своё открытие. А после – сразу же уснул.
Утром он увидел в блокноте кривую надпись карандашом: «Эти мысли, когда засыпаешь, – они как волны. Надо только приёмник для них построить».
Сначала он вертел этот блокнотик так и эдак, и чесал в затылке, и пожимал плечами. А потом решил: была не была. И стал изобретать приёмник для этих идей, ускользающих в небытие на границе сна. Долго думал, строил какие-то модели, производил какие-то расчёты, придумывал всякие экзотические материалы, отрицательные энергии и тахионные преобразователи, да наконец всё-таки и собрал.
С тех пор у него всегда было много идей – ведь они не уплывали ночью в царство сна, а попадались в ловушку чудо-приборчика. Учёный утром подходил к этой машине, срывал бумажную ленту и читал, чего-чего там на ней самописец за ночь насамописничал.
Одним морозным январским утром, бродя в халате по квартире с огромной кружкой душистого кофе, он выдрал из окошечка машины очередную бумажку и озадаченно прочёл: «А если мне для этой штуковины мощность увеличить, то можно со всех вокруг будет собирать».
Учёный аж каблуками в воздухе прищёлкнул, даром что был в тапочках, да и кофе расплескал. Кинулся он в чулан, смастерил чудо-антенну, похожую на гриб, и вывел её на крышу. А потом стал проверять, что же из этого выйдет. Вышло из этого то, что вперемешку с идеями в машину попадали ещё и разные секреты, которые соседям в головы перед сном приходили.
За месяц жизни в большом и важном городе у него накопилось три ящика этих чужих идей, секретов и секретиков. Но такие жуткие вещи печатались теперь по ночам на этой бумажной ленточке, что учёный за этот месяц наполовину поседел и закурил. Даже самописец два раза ремонтировать пришлось – вот какие вещи на ленточке печатались.
Не желая больше оставаться в городе, где живут такие люди с такими-то идеями да секретами, он сжёг свои три ящика, продал квартиру и уехал жить в деревню. Прибор же увёз с собой.
У деревенских секреты простые: подумаешь, Венька Евстафьев у сестрицы сто рублёв на водку украл, али Васька Михеева с соседом любится, пока муж на сенокосе. Всё мило и весело, как у детей: всё от глупости, а не от подлости. Куда им до городских. У Чудака ещё долго шерсть на спине дыбом вставала, когда он вспоминал те злополучные три ящика.
Так и жил он в деревне: нелюдимо и себе на уме, но зато спокойно. И только собирал потихоньку свою коллекцию никому не нужных мыслишек и идей, выдирая их из сонного забвения своим чудо-приёмником. Пока не выдрал мысль совсем уж необычную, которая снова сломала его жизнь пополам.
Одним прохладным августовским днём стали ходить по деревне слухи. Ходили тощие, грязно-серые когтистые тени с одним огромным ухом вместо головы на тонкой шее. В свете мутных окошек шевелились силуэтами в садах, отражались в лужах, прятались в домах за печкой и невнятно что-то бормотали.
Слухи эти были препротивные существа. Они имели свойство разрастаться, переходя из дома в дом. Сначала Лёнька сказал друзьям-пацанятам, что Чудак совсем с катушек полетел, раз ковчег на речке строит. Потом Витька Косой, известный враль, своей тётке Варе поведал, что всех скоро потоп смоет и надо у Чудака в ковчеге спасаться.
Тётка Варя племянничку сначала оплеуху отвесила, велела ерунды не городить. А потом телевизор посмотрела, поохала, повздыхала, головой покачала, да куме своей, Ваське Михеевой побежала жалиться. Вот, говорит, какие гадости в мире творятся, а всё из-за таких как ты, курва ты подзаборная, вот нам Господь теперь кару готовит, а один лишь Чудак, блаженная душа, спасётся.
Васька в ответ только фыркнула, ничего не ответив, а сама крепко задумалась. После полудня пошла на речку стирать – а у Чудака уж ковчег и достроен. Ведь месяца не прошло, как он начал, а ещё и вчерась той половины палубы не было! И как только никто не заметил! Васька бельё-то кинула и побежала мужу рассказывать, что Чудак, чай, колдовство какое-то умеет – не может ведь один человек так быстро корабль-та отгрохать.
Митька Михеев подумал-подумал, да и согласился, что тут верно чего-то неладно. Небось не кара Господня им светит, а дьявольские происки. Верно ему нечистая сила помогает, и откель он такой взялся. Надо его прогнать, а посудину его проклятую сжечь и святой водой пепелище окропить.
Побежали за попом. Пока бежали, полдеревни собралось, все промеж собой толкуют, бабы квохчут, Васютка-охотник кричит, что собак спустить надо на «тоево нечистово», а тётка Варя вилы из сарая достала, а дед Евсей канистру с самогоном притащил и зажигалочкой чирк-чирк, а сам щурится с ухмылочкой, да в сторону речки всё поглядывает. И только Лёнька за голову хватается – думает, что это он всё натворил.
Батюшка Сергий ещё отобедать не успел, как его под руки подхватили из-под собственного стола, да так и потащили на речку, а чего тащат – не разобрать, все галдят, трещат, вопят. И ведь стиснули, шальные, под локти так, что не перекреститься – только и осталось, что ногами перебирать да глаза на лоб выпучивать.
А селяне всё вилами да топорами машут, и топчутся, и орут, орут один другого громче.
Мир, значит, с ума сошёл, решил отец Сергий. Мир пошёл войной на Чудака.
А Чудак сидел, свесив ноги за борт, курил противную папиросу, выдыхая в небо сизый дым. Серое небо клубилось тучами, темнело и тяжелело. Птицы летали низко.
Лёнька бежал вдоль берега, обжигая крапивой коленки и перепрыгивая через грязь. Он выскочил из толпы ещё на полдороге к ковчегу и помчался напрямки, огородами, к дому Чудака. Когда вся деревня собралась линчевать «колдуна», зарёванный Лёнька дёргал взрослых за рукава и пытался всем объяснить, что дядя Чудак добрый, что никакой он не колдун, и что нельзя же так. Взрослые только отпихивали его и наступали ему на ноги.
Тогда он вспомнил, что сказал ему Чудак, когда только начинал свою стройку. Что его зверушки – там, дома. А ведь какой же ковчег без зверушек?
«Злыдни! – шептал Лёнька на бегу, вытирая слёзы. – Так им и надо! Пусть погибают, а зверушек я спасу! Новый ковчег построю, лучше старого!»
Лёнька понимал, что полутораэтажная хибарка Чудака не вместит каждой твари по паре – там даже и один слон не поместится. Да и ковчег его был не настолько велик. Значит, и зверушки не настоящие – что-то другое хотел спасти Чудак от всемирного потопа. Не людей – это уж было ясно.
Наконец, мальчишка распахнул дверь нужного дома (Чудак никогда не запирал её), и ворвался внутрь, с интересом оглядываясь. Внутри оказалась печка, стол, плита на две конфорки с баллоном, буфет, холодильник и лавочка. В другой комнате – кровать, два кресла и телевизор. Ещё тумбочка и шкаф. Ничего особенного.
Но Лёнька и не рассчитывал найти в доме что-то необычное. Он выбежал обратно в прихожую и осмотрелся. Умывальник, рабочая одежда на вешалке и дверца в кладовку с соленьями. Туда.
В кладовке действительно оказались соленья, но там же стояла и прислонённая к стенке лестница, ведущая на чердак. Лёнька пулей взлетел по ней и увидел, наконец, что за мигающий зелёным огоньком секрет прятал Чудак все эти годы. Он подошёл к загадочной машине и стал её разглядывать. И ничего не понял.
Вдруг над головой его зажглась лампочка – маленькая, пыльная, на тонком проводочке. Машина зажужжала и защёлкала. Лёня отпрянул. Из-под зелёного диода полезла бумажная ленточка с буквами. Мальчик подошёл к ней и прочитал:
«Туфтология – новое слово. Оно же и обозначает, и само по себе является туфтологией. Венька».
Тут-то Лёнька совсем растерялся. Венька Евстафьев – деревенский алкаш, он же засыпал на лавочке у магазина, пока народ тут по деревне носился. С чего он тут пищет какую-то… туфтологию? А тут ещё и доска эта…
Лёня стал разглядывать доску с прикнопленными к ней бумажками. Он уже не сомневался, что нашёл «зверушек». Он стал их перебирать, читая наискосок:
«Главное – не есть сосиску целиком, а то застрянет. И в жизни так же. Баба Зина».
«После мужчины тепло на коже целый день тоненьким слоем. Васька Михеева».
«По лестнице босиком надо ходить – так стопы с утра разминаются. Я».
«А если крыша будет цвета неба, то и смотреть будет приятно. Как будто уже в небесах живёшь. Я».
«Есть пастухи у овечек, козочек, коровушек. А у диких животных пастухов нет. И у насекомых тоже. Лёнька Ивкин».
Что-то смутное зашевелилось в памяти Лёньки. Что-то неуловимое, словно щекочущее череп изнутри. «Думай, думай, думай!» – бормотал он, массируя переносицу костяшкой среднего пальца.
Вспомнил.
Он когда-то давно об этом думал перед сном. Забыл наутро и ещё всё пытался воскресить в памяти, что же такое мудрое придумалось накануне на ночь глядя. Но тогда вспомнить так и не получилось. И только теперь мальчик понял, что за прибор стоял всё это время на загадочном чердаке и почему Чудак – такой Чудак.
Он кинулся срывать все эти бумажки, осторожно распихивая их по карманам, сминая и сворачивая, спеша вынести всё, пока они не сожгли ещё и дом. Спасая коллекцию, Лёнька задумался, имеет ли его идея про пастухов отношение к тому, что Чудак однажды «пересадил» к себе во двор муравейник из леса.
Последней он сунул в карман прицепленную отдельно, прямо к стенке в полуметре от доски, крупную бумажку. На ней было написано:
«Не вышло у меня с людьми. Запакостились они и свернули не туда. Но много хорошего придумали. Надо бы их опять затопить, а то, что они придумали, но не сделали – спасти. Бог».
Митька Михеев шёл впереди всех. Он был безоружен и трезв, но без меры сердит. За спиной его два мужика волокли батюшку Сергия, беспрестанно что-то бормотавшего в седую бороду.
– А ну слезай, сатанинское ты отродье! – прогремел Михеев. – А пакость твою мы щас сожжём!
– Да никакое я не отродье, – меланхолично ответил Чудак. – А потому никуда я не слезу. И ковчег мой попрошу не оскорблять. Я в него всю душу вложил.
– Ага! Так и сказал, значит, слыхали! Душу продал бесам! Тут думать нечего, не один он его строил, ему чертенята по ночам помогали! – заверещала тётка Варя.
Дед Евсей, скалясь, стал выливать под ноги из канистры самогон. Увидав такое, даже самые крепкие духом селяне вздрогнули, а отец Сергий стал молиться ещё пуще прежнего.
В ошалевшей аж до звона тишине Чудак проговорил:
– Варвара Лексевна, подумайте сами – ну, как я мог душу продать? Да кто ж за неё платить-то станет? А строил я действительно не один, это мне верно Митя идею подал – рук у меня маловато для такого…
– Я? – выдохнул Митька. – Ничего я ему…
– Но помогали мне не чертенята, а самые кроткие и трудолюбивые твари божьи, не в пример нам, – Чудак осторожно отправил папиросу подальше в речку, чтоб не попасть в горючую лужу. – Муравьи. Поднимают в пятьдесят раз больше своего веса и никогда не спят. Идеальные работнички.
– Вельзевул!.. – выдохнул вдруг отец Сергий. – Дьявол…
Очевидно, восприняв этот сдавленный стон как команду к атаке, Митька Михеев взревел, вырвал топор у соседа и кинулся к ковчегу. Но не успели остальные последовать его примеру, как что-то произошло. Да не просто «что-то», а такое, что ледяная дрожь ужаса побежала по загривкам линчевателей.
Из травы, из земли, из щелей ковчега – отовсюду хлынули муравьи. Те безобидные мурашки, что тихонько стаскивали в лесу травинки в кучки, слились в единый клокочущий чёрный поток, захлестнувший Михеева. Грозный предводитель деревенского крестового похода рухнул на землю, погребённый под горой насекомых.
Митька заорал благим матом, пытаясь стряхнуть с себя чёрную тучу, но безуспешно. Муравьиная масса держала его с той же медвежьей силой, с какой по ночам подымала доски ковчега. Насекомые шершавой волной хлынули ему под одежду, забрались в глаза и уши, и вслед бежали всё новые, и кусали, и сжигали кислотой, и в последние секунды было очень больно – а потом не было ничего.
Селяне, глядя на копошащуюся чёрную массу на месте Михеева, испуганно кричали и медленно пятились. Несколько смельчаков всё же попытались прорваться к дьяволской посудине, но истошно заорали и сбежали, едва почувствовав зуд от крохотных лапок на коже.
Дед Евсей незаметно исчез вместе со своей зажигалкой. Теперь он причитал где-то далеко о своей канистре. В перерывах между всхлипами, он посылал проклятья дьяволу с ковчега. Но негромко, вполголоса.
Когда на берегу реки появился Лёнька, всё закончилось. У ковчега лежал лишь белёсый скелет, а Чудак закуривал очередную папиросу, пряча за пазуху тужурки какую-то коробочку с рычажками и антенной.
Небо стремительно темнело. Стук. Мальчику на нос упала крупная капля.
– Ты глянь-ка, Лёньк. Всё-таки зажгли. Ковчег я им не дал – так хату запалили.
И правда – дом Чудака вдалеке осветился всполохами огня, вырвавшими его из предгрозовых сумерек.
– Дядь Чудак, вы не расстраивайтесь, я всё спас! – затараторил Лёня, торопливо вытаскивая из карманов ворохи бумажек. – Прибор сгорит, правда, я его не смог вынести. Но зато вот они, все ваши «зверушки», вы же это хотели от потопа уберечь, правда, дядя Чудак?.. А что тут произошло-то?
Тот не отозвался. Глядел на пылающий вдалеке дом. Лишь затянулся, держа папироску огоньком в ладонь – от дождя. Стук-стук-стук – капли барабанили по палубе всё чаще, ритм их ударов сплетался в скорую затейливую дробь. Бумага намокала и рвалась в мальчишеских руках. Сту-тук-стук-сту-ту-ту-тук.
– Чудак! Вот же оно! Ну! – Лёнька метался по палубе, ища укрытие. Наконец, нашёл какой-то люк, потянул за кольцо и стал скидывать свёрточки из карманов в обнаруженный трюм.
– Оставь, Лёнька, – усмехнулся Чудак. – Не надо. Брось ты, слезай отсюдова. Я ж их все помню наизусть – зря, что ли, собирал столько лет?
– Но… Но…
– Слезай давай. Все не спасёмся. Я бы и сам внизу остался, будь моя воля. Сгинул бы тут и утоп. А так… Невесть сколько скитаться придётся. А потом всё одно помирать. Иди, Лёньк, иди.
– А вот эта? Ну?! – Лёнька сжал крепко в кулаке свёрнутый клочок бумаги. – Там дядя Веня спит у магазина. Прибор последний раз при мне печатал, пока вы тут сидели. Не думайте, что я не понял, что это за штука!
– Смышлёный малый, – негромко хмыкнул Чудак. Слов его за шумом ливня уже было не разобрать. Он добавил громче: – Ну, плыви со мной, если хочешь от голода сдохнуть. На Бога посмотришь, узнаешь, за что он нас всех так. Я-то знаю, за что. Давно пора было, да… Ну, оставайся, поживи со мной деньков пять в полубреду, а потом… Не знаю даже, что потом. Впервые в жизни не знаю, веришь ли.
Лёнька стоял, переводя взгляд с люка на Чудака, сидевшего к нему спиной. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Нижняя губа скривилась и дрожала. Исказилось отчаянием детское личико – зарёванное, красное, сморщенное. Он жадно хватал ртом воздух, подходя к Чудаку сзади. Но ничего не сказал.
А подойдя, сунул в карман его тужурки скомканный листочек. И вместо слов с его губ сорвался протяжный страдальческий стон, с надрывом, переходящий в всхлип. Такой, какие умеют издавать только обиженные дети. Это был последний в этом мире звук, перекрывший шум дождя.
А потом Лёнька спрыгнул с проклятой палубы и побежал прочь, так же, как и в первый раз. В сторону затухающего пожара. Через кусты и камыши, вдоль реки, стремительно выходящей из берегов. А потом правее – к родному дому, обречённому на гибель, непутёвому и неправедному.
Чудак прочитал последнее откровение Веньки Евстафьева и отшвырнул размокшую бумажку. Потом достал из-за пазухи муравьиный передатчик, сломал антенну пополам, а коробочку расколотил о борт. Обломки он выбросил, отряхнув при этом руки, как от грязи.
Дождь всё продолжал хлестать, стекая по его лицу и волосам, заливался за шиворот и в ботинки. Пожар совсем погас. Стемнело. Папироса давно затухла и размокла, Чудак вытер оставшуюся от неё кашицу о штаны.
– Вот именно, что туфтология, – горько прошептал он, не слыша сам себя. – Эх, люди, люди… Одно слово: чудаки.
Он сплюнул в траву, развернулся и залез в трюм. И ещё долго сидел там без движения, оглушённый дождём и горем.
Группа автора: Берлога Сордо
Поддержать автора можно здесь: 5469 5100 1242 9958
В оформлении использована работа некоего Daniele Turturici