Сказка о Михайло Иваныче, диковинном великане русском наших дней

Таким образом, этим определяется высший смысл

бытия нашего огражденного мира и высший

смысл творения мира: ибо не в ослепляющем

свете Абсолюта, а именно в мире страданий

и негаций возможен прорыв в Бездну.

Юрий Мамлеев, «Судьба бытия»

Не было времени, и ничего не было за пределами комнаты-коробки Михайло Иваныча, исполинских размеров мужчины с каменно-неподвижным, бледным, вечно вдумывающимся в какие-то бездны лицом, и густой бородой. И Михайло Иванович сам по себе не мог бы утверждать, что он был. Ибо кто такой Михайло Иваныч, исполинских размеров мужчина с густой бородой, сам по себе, и что бы он мог сказать о себе? Что он работает где-то, чего-то ждёт и умрёт когда-нибудь, а на его месте вырастет гриб, который затмит полвселенной своим тягостным, невыносимым томлением гриба? Но где же тут бытие?

Бытия Михайло Ивановича и не было, точнее, оно имелось, конечно, но совершенно от него отдельно, потому что Михайло Иванович не мог переносить бытия. Бытие он на послесмертие отложил, а пока только бездны созерцал. А было только особое тягостное томление, которое испытывал Михайло Иванович, отсутствующе сидя на табурете посреди своей комнаты и настороженно-отупело приковавшись всем своим внутренним взором к тёмному шелесту нетелесных насекомых, исходящему из-за стенного шкафа, будто из подземелий египетских пирамид. След древней тайны, которую не дано, к счастью, знать современным человекам, чувствовался в этом тёмном шелесте, тошнотворно кишащем на фоне тишины мокриц, притаившихся в бороде и в волосах Михайло Ивановича. Мокрицы молчали мудро, как жрецы с неведомых звёзд, шевелили усиками и были совершенно безразличны ко всему.

И Михайло Иванович в своей прикованности ничего этого будто не замечал. А его томление перерастало в непереносимую внутреннюю тяжесть, от которой хотелось не то провалиться в тартар, не то тяжелеть и тяжелеть дальше, до полного исчезновения. Но Михайло Иванович всё так же сидел, как древний исполин, на века впавший в думу и от того превратившийся в скалу. Как цветок вечной смерти вытягивается к чёрному солнцу Анубиса, внезапно из-под шкафа вытянулась слепая, крылатая, похожая на сороконожку тварь к Михайло Ивановичу, к его внутреннему «Я». Но вытянулась она недоверчиво, заподозрив своими локаторами-усиками что-то в нём неладное и наглое, как вездесущее, но недоступное бессмертие Бога. И долго вслушивалось в это и внутрь Михайло Ивановича, не веря.

«Будто хочет стать мной, и шевелить, и шевелить своими усищами из меня наружу, как недоступная извне тварь», - подумалось вдруг Михайло Ивановичу, и сороконожка, будто в ярости метнулась на него, расправив свои крылья, но то была не ярость, а отчаяние. И разом всё это насекомное полчище исчезло, будто его и не было, начали появляться звуки с улицы: вопли детей, пинки по мячику и шум проезжающих машин. Но тяжесть не исчезла, а только нарастала, и Михайло Иванович неизвестно зачем и куда вывалился из дома.

А на улице вяло светило инфернальное Солнце, жаря истекающую потом людскую плоть. И плоть бежала по своим дурным делам в адской спешке, толкаясь и, как жаба, спрятавшаяся от Бога, испуганно пуча глаза в небо. Тихо мертвели в своих домах пыльные старушки, глядя на героев телесериалов, истерически кричащих и плачущих как какие-то инопланетяне о чём-то постороннем человеку: о планетах грязи и одухотворенных бесах, но формально всегда почему-то о деньгах или плоти. Лёгкие, как от тяжёлой, высасывающей жизнь болезни, летали в воздухе тени лысых демонов, напитывающихся похотью и тошнотой от неё.

Михайло Иванович же уверенно шёл в лес, отстраненно подмечая всё вокруг. Величественные ели и берёзки, будто провожая его, безмолвно стояли, как вселенские царевны. Ковёр раньше срока опавших от каких-то непонятных мошек листьев расстилался пред ним. Царевичем шёл. И Солнце ему светило вовсе не инфернальное, через него будто проливался в мир свет бесконечного милосердия Бога-Отца. Но так как все были заняты другими делами, доставался он, помимо Михайло Иваныча, только радующимся всему зверюшкам и уставшим от агонии чёрной языческой жизни-пляски существам, которых было в этом городе двое: распятый ревностными джедаями и персонажами из «Денди» квазиангел в чьей-то блевоте и мёртвый клоун.

Не обращал внимания Михайло Иваныч ни на свет, ни на милосердие, ни на бесценное золото осени, которое распростерла пред ним одним Мать-Природа, хотя ценил всё это. Отвлекаться не мог. И он пошёл бы туда, куда пошёл, и в абсолютной тьме. То тягостное томление вело его изнутри, и одновременно звало откуда-то извне. Ничто не могло отвлечь его от вглядывания в собственный поход, от которого, как казалось Михайло Иванычу, уменьшались и удалялись все дурные человеческие мирки, а потом и вовсе проваливались неизвестно куда. От его всё возрастающих размеров исчезло и голубое небо цивилизации супермаркетов позади, остались только внутрирощевые чёрные небеса хтони, куда уходили и уходили без предела ещё более огромные, чем Михайло Иванович, деревья. Скрылось и Солнце, и теперь его светом, но невидимо, светилась сама Земля, светилась тем ярче, чем ближе был к неведомой цели своего томления Михайло Иваныч.

И он остановился у нагло раскорячившегося пенька, утомленно всасывающего из-под земли, как надоевшие конфеты, души нерожденных младенцев, которых там было, что песку в пустыне.

- Говори, что знаешь! – сурово окликнул в первый раз пенёк Михайло Иваныч.

Пенёк испуганно посмотрел на бородатого мужика, сжался и продолжил от непонятливости всасывать души.

- Говори, что знаешь! – крикнул на пенёк во второй раз Михайло Иваныч.

Пенёк же и теперь не мог ничего ответить.

- Говори, а то порублю! – вскричал и в третий раз Михайло Иваныч, схватив лежащий неподалёку топор.

Но пенёк не перенёс ужаса, побледнел и рассыпался. Душам же неродившихся младенцев было всё равно, ведь они не родились и не родятся.

- Что это вы буяните? – заскрипел лохматый и грязный дед с палкой в руках, тотчас же появившись из-за деревьев, и стал собирать руками прах пенька.

– А топорик-то на место положите. Вот так… Вот и догнил старый пень, мир праху его, - сказал он судорожно выкидавая вверх пеньковый прах, который взлетел к небесному озеру хтони и исчез там. – А я тут, знаете, почти леший, потому от его имени говорю вам, не буяньте больше, а идите своей дорогой. Раз уж боги вас ведут, то он вас плутать не будет. Только вот не трогайте ничего.

И исчез старикашка меж деревьев, а Михайло Иваныч отправился дальше. Тихо было в лесу, и только где-то играли ангелы на арфах. И трещали ветки – то старик носился по лесу.

- Ты знаешь, а я тоже когда-то в городе жил, - раздавался голос старика, и то и дело мелькал его силуэт, который быстро собирал мусор, накиданный людьми, которые ходили сюда “отдыхать”, но леса не заметили. Мусор он складывал в мешок за хребтом, но при этом перемещался быстрее Михайло Иваныча. Как летал. Чудо-старичкок.

- А потом понял, что я пустой. Ну, то есть что души-то во мне уже нет. Высохла вся и как пенёк тот рассыпалась в ужасе перед тем, что в мире было, то есть от того, что там ничего и не было. Я и подумал, ну чего я буду без души? В меня же бес какой-нибудь ещё чего доброго заберётся и будет исподтишка управлять. Вот я в лес и убежал, чтобы леший в меня залез. Я таперь тут за порядком и слежу, потому как леший мне хозяин таперь. А небо-то наше чёрное – оно завсегда такое. Только, что чёрное - не значит плохое. Там тоже Бог, только другой, для народов лесных и путников духовных в неведомое русское.

И старичок надолго замолчал, бродя вокруг Михайло Иваныча.

- Ты вот только лисе не попадайся, она та у нас ещё потусторонняя пройдоха. Всех мужиков заманиват куда-то к себе. Сладострастничать чтоб, когда миры все рухнут. – предупредил он напоследок, подмигнул и исчез.

- Спаси тебя Христос, - прогремел на весь лес доселе молчавший Михайло Иванович, и поклонился старичку-лесовику. От природы был краток.

А был Михайло Иваныч падок до женского полу, и помнил это, потому совет заранее и оценил. А то что не бывает в путешествиях по нашим мирам неведомым? Всех женщин любил, даже некрасивых и старушек. Но спать он с ними никогда не спал, не знал, зачем это нужно, а детей не хотел. «Вот, - говорил, - помру когда, тогда можно и детей. Глядишь на том свете-то изменюсь, а пока я их появления-то и не замечу, уж больно бездны люблю».

Хотя нет, спал с одной юной дамой. Пришла она к нему, значит, домой. Он ей говорит: «Ну, раздевайся, ложись». Она разделась, легла. А он её по голове начал гладить, и сказки чудные на ухо шептать про курочку-рябу доселе неведомую, миры тайные порождающую, про Василису - Царевну Непознаваемого и ещё много про что. А того чтобы ни-ни. Она сначала испугалась, а потом привыкла и каждый день начала ходить, замирать от неведомого. А потом пришла к Михайло Иванычу опять, а его дома не оказалось. И на второй, и на третий день. Поняла она, что изменяет он ей, в других мирах теперь сказки мёртвым царевнам читает про научно-технический прогресс и атеизм, а те из мёртвых и встают от изумления. И повесилась, не могла без сказок его.

Шёл всё дальше Михайло Иваныч, и тут вдруг разлилось по лесу сладострастия томное, будто по небу тоска, сладкое и манящее. И отвлекаться стал Михайло Иванович на сладость эту, перестал всё время пред собой держать своё тягостное томление. И хохотки ласковые, как пушинки, покатились со всех сторон леса к нему. То лисица проказничала, мелькала лёгким силуэтом, завораживая. И стало Михайле Ивановичу вдруг ни с того, ни с сего да легко-легко, будто он красавцем на раздолье гуляет с девушками русскими в венках из цветов полевых, он даже сам расхохотался, и забыл уж про путь свой почти. И побежал вслед её ласковости неведомой. Да и мира уже не видел, только берёзки, хороводы да церкви Божьи ему мерещились, и как Христос в русской рубахе с небес улыбается ему, как брату меньшому. И засмеялся опять, и заплакал от радости.

А потом проснулся в логове лисицином, а там мужики сидят. Кто в кулачки играет, а кто думу думает, пригорюнился.

- Что мужик, - Михайло спрашивают, - небось тоже хороводы видел с церквами? Знаем-знаем, она всех русских так и обманывает.

- Как есть, с церквами, - ответил Михайло Иваныч. – А как выйти-то не подскажете?

- А вот, - показали на гору костей мужики, - кто хочет выйти, тому лисица три загадки задаёт. Отгадаешь – всех отпустит. Да и что ей, тут же новых наловит. А не отгадаешь – съест тело твоё, а душеньку навсегда у себя заточит, усыпит нежностью своей обольстительной и будет радоваться снам её. До чужих снов уж больно сладострастна. Не торопись лучше, тут и кормят задарма, песни попоём.

Михайло Иваныч посидел, подумал, но опять нарастать стало его тягостное томление и тянуть в неизвестное.

- Нет, - говорит, - не могу так мужики, тяжело мне. Кричите лису, пусть задаёт загадки.

Только покричали лису, исчезло всё. Оказался Михайло на поляне светлой, а на ней лисица звёздная, хитрая.

- Что, Михайло, не отпускает тебя томление твоё, миры видимые и невидимые превосходящее? – спросила лисица хитро, глазками, в которых таились пространства космические, с Михайло Иванычем заигрывая.

- Нет, лиса, и нет исхода ему, задавай загадки свои, - сурово потребовал Михайло Иваныч, не обольщаясь на мурлыканье лисиное.

- Хорошо, - заходила лиса вокруг Михайло Иваныча, - правдой ли сны те были про Русь, которыми заманила я тебя сюда?

- Как есть правда души русской, хотя и не вся. А то, что показывала ты это, в том ничего удивительного для меня нет.

- Отгадал первую, хотя её все почти отгадывают. Вот тебе посложнее. А почему доверился ты мне? Ведь предупреждал тебя лесовик. Мог и остановиться.

- Да потому что всё равно мне в бездну или к лисе на куличики, ведь смерти нет, а томление и тоска моя, они всегда при мне, и даже в лисицу верую, что Бог её направит, в конце концов.

- Дивлюсь тебе и верю, правду опять говоришь. Но третьей загадки никто не отгадывал. А ну-ка, Михайло Иваныч, ответь, что для меня всего дороже?

Призадумался на секунду Михайло Иваныч, и ответил.

- Искренность тебе, лиса, всего дороже. Сама всё хитришь, сама себя обманываешь от хитрости своей, чтобы искренней-то не быть, потому что трудно без хитрости тебе будет, ох, трудно, чую. Ведь и слова без лукавства не говоришь.

- И тут твоя правда. Интуит ты мой ненаглядный, какой только леший тебя выродил… Ну, иди с Богом к цели своей, а мужики уже на свободе, потому что наперёд всё про тебя знала. Спасибо тебе, что и меня освободил. Зови, если что, помогу.

И опять оказался Михайло Иваныч в лесу. Зашагал к цели своей, а земля-то всё ярче и ярче светится. Понятно, что к центру леса пришёл почти. Вышел, и точно. Стоит поляна, а на поляне стоит яйцо золотое, огнём светится, не большое, не маленькое, а понятно сразу, что в яйце том – жизнь Российской Федерации заключена. Земля русская от него светом-то и исполнена, внутри яйца бездна неведомого сияет. А рядом мышь-то сидит на заднице, как князь бесовской, развалилась и Михайло Иванычу ухмыляется-улыбается нагло, хвостом вкруг яйца машет, будто сказать хочет, что вот тут-то конец и тебе, и Российской Федерации.

Испугался сначала Михайло Иваныч, чуть инфаркт не хватил, лисицу уж на помощь позвать хотел. Да потом думает, а что яйцу такому бес какой-то мышиный, ведь сам Господь на то яйцо призирает и потому над Россией никто власти, кроме Христа, и не имеет. И уж эта мышь слабосильная точно ни бабку с дедкой, и никого другого не расстроит без божьей на то воли.

Перекрестился Михайло Иваныч облегчённо. Да и понял, что пришёл к цели своей, потому как только тут томление его тягостное переросло себя и вышло в тоске сияющей. И шагнул внутрь яйца лёгко и уверенно, в самую середину. И исчез в бездне неведомого.

Но не совсем исчез… Вернулся через несколько дней. И в квартире его насекомых больше не было, и томление не возникало, потому что не расставался больше Михайло Иваныч с бездной, которую посетил, а сохранил в душе своей. Но стал Михайло Иваныч с тех пор сказки ещё неведомей писать, но никому не показывал и не рассказывал, потому как знал – не вместят.

Спросите, что же за бездна? А то не человечьего ума дело. Сначала другой ум обретите. Ведь Михайло Иваныч, диковинный великан земли русской наших дней, только до поры до времени сказки свои не покажет.

Михаил СЕУРКО