ШЮФ на всю катушку (2016—2022)
воспоминания
В мае 2016 года на традиционном преподавательском чаепитии ШЮФ я познакомилась с японисткой Машей Цой, аспиранткой ИСАА. Я была наслышана о ней от мужа, который ходил на ее семинар по японской литературе.
Мы с Машей задумали открыть переводческий семинар для 8–11 классов. К тому времени мы обе несколько лет практиковались в художественном переводе и хотели поделиться профессиональными радостями с юными филологами.
Наша идея не встретила горячей поддержки у руководства ШЮФ. Мы и сами понимали, что школьники в большинстве не настолько хорошо владеют английским (иностранным языком по умолчанию), чтобы можно было ожидать от них более-менее самостоятельной переводческой работы. Но разве должно закрывать путь к радостям художественного перевода недостаточное владение одним-единственным иностранным языком? Подстрочник — наше всё! Ведь самое важное для переводчика — в совершенстве владеть родным языком, а остальное приложится. Верно и обратное: когда мы переводим, копаемся в ворохе синонимов, ищем, как лучше передать мысль и звучание оригинала, — мы лучше узнаем свой родной язык, развиваем чувство стиля.
«Неважно, с какого языка переводить, если не знаешь ни одного!» — заявили мы и перебрали языки, которые к тому времени были у нас в активе. Словенский, болгарский и старославянский, японский и старояпонский, английский, французский, немного корейский, хорватский, македонский… Есть где разгуляться.
С теоретической базой все было понятно сразу: «Высокое искусство» и «Живой как жизнь» Корнея Чуковского, «Слово живое и мертвое» Норы Галь, «В лаборатории редактора» Лидии Чуковской. Но менее всего нам хотелось вести этот курс в формате лекций, на которых непреложные истины богоподобных теоретиков заливаются в уши восторженно внимающих слушателей. Мы-то, конечно, их читаем и перечитываем, иногда можно и побаловать учеников особо хлестким фрагментом в качестве домашнего чтения, но пусть лучше до всего доходят сами, на практике.
А практики на наших «Трудностях перевода» было предостаточно.
Оказывается, существует целых три русских перевода «Над пропастью во ржи» Дж. Сэлинджера. Чем они различаются и почему оригинал все равно ускользает от переводчиков? Сравнив оригинал с переводами Р. Райт-Ковалёвой, С. Махова, М. Немцова, наши слушатели поняли, что переводить нужно не отдельные слова, а языковую личность персонажа — то есть сначала представлять у себя в голове, каков он и как говорит, а потом уже переводить, иначе ничего не получится: перевод просто расползется.
Что такое сленг и отчего он так быстро устаревает? Мы познакомились с молодежным сленгом 1940-х (В. Шефнер «Сестра печали»), середины 1920-х (Н. Огнев «Дневник Кости Рябцева») и середины 1910-х (Н. Островский «Как закалялась сталь»). Если переводить сленг сленгом, через пятьдесят лет читателю уже мало что понятно. А если переводчик уже пожилой и использует в переводе сленг времен своей юности, да еще и не помнит его как следует?
На том же переводческом материале мы постарались донести до учеников идею о том, что нужно непременно представить себе обстановку, в которой находятся герои произведения, увидеть картинку и переводить именно ее. Как и в случае с языковой личностью персонажа: если картинка не складывается в голове у переводчика — читатель тоже не сможет себе ее представить. К счастью, сейчас у нас есть карты и фото любого уголка планеты в интернете, сферические панорамы улиц в гугл-картах — всё можно увидеть своими глазами. Переводя фрагмент про подземный переход в нью-йоркском зоопарке из «Над пропастью во ржи», мы нашли фото «медведей на маленькой горке», отыскали карту зоопарка и проследили по ней маршрут персонажей — и уже не плутали в словаре синонимов русского языка: нужные слова сами вскакивали в наш перевод.
Со старояпонского перевели мы фрагмент о снежной горе из «Записок у изголовья» Сэй Сёнагон, от сленга американских подростков 1950-х перенесшись прямо в церемонный аристократический Хэйан, где слова не вымолвить без хитрого хонорифика. Как выразить почтение к поступкам вышестоящего в третьем лице? А как передать в переводе, что говорящий принижает себя?
Как выяснилось позже, после первого же занятия с нашего семинара ушли несколько старшеклассников. Семинары ШЮФ часто теряют треть первоначальной аудитории к концу первого семестра по разным причинам. В данном случае причина нам известна: люди решили, что курс рассчитан на детей, так как на затравку мы привели классический пример переводческой отсебятины из «Властелина колец». Мы изумились: во времена нашей юности «ВК» читали как раз в старших классах! Оказывается, нынешние дети читают его еще в начальной школе.
Как бы то ни было, с кокни наши ШЮФовцы знакомились на столь же «детском» материале — серии книг о Гарри Поттере — и старались перевести просторечие так, чтобы перевод не походил ни на развеселую частушку, ни на агрессивную речь завсегдатая дворовых скамеек. Как переводить просторечие, если в оригинале «неправильное» произношение? Коверкать в переводе русские слова? Но как быть, если слово с пропущенным начальным h переводится словом, где никакого h вообще нет?.. Напихать в перевод слов-паразитов, просторечия, да погуще?.. Отмахнуться от «неправильности», сложить лапки и перевести чистым выхолощенным языком (мало ли что там автор хотел сказать о персонаже такой кривой речью)? Допустимо ли переводить региолект трасянкой, как сделал Андрей Замилов с кансай-бэн в рассказе Харуки Мураками «Yesterday»? Тут как нельзя кстати пришелся соответствующий фрагмент из «Высокого искусства» Корнея Чуковского.
Так мы потихоньку подобрались к переводу мультфильма Душана Кастелица «Čikorja an’ kafe» (2008), основанного на одноименной песне словенского барда Изтока Млакара. Даже для словениста это работа непростая: вся песня написана на диалекте, причем в ней есть и лексические диалектизмы, практически непонятные для словенцев – не носителей диалекта, и общесловенская разговорная (не сниженная) лексика, и фразеологизмы. Кроме того, для многих это был первый опыт создания субтитров. С этим заданием успешно справились лишь три участни_цы нашего семинара. Тем не менее, остальные активно участвовали в обсуждении — видимо, им помешало не отсутствие интереса к переводческой задаче, а лишь робость.
Не менее сложной задачей был перевод пародии поэта XVIII века Ота Нампо на классическое танка Ямабэ Акахито о любовании заснеженным Фудзи. Искушенному читателю из наших переводов должно быть ясно, что это пародия на конкретное произведение; значит, надо опираться на существующие переводы пародируемого текста, да к тому же сохранить комический контраст высокой поэзии и примитивного юмора пародии…
Вместе с Мартином Лютером и его «Посланием о переводе» мы поразились живучести буквального перевода священных текстов. Дома наши ученики вдумчиво листали Синодальный перевод Нового завета. А я, вспомнив свое палеославистское прошлое, на занятиях разбирала, что на самом деле означали найденные ими грецизмы и синтаксические гебраизмы — и зачем было оставлять их в переводе.
Совершенно иной, творческий подход к священным текстам рассмотрели мы на примере классических спиричуэлов — а заодно, уже умудренные работой с просторечием и диалектом, познакомились с афроамериканским английским.
Тут уже стало ясно, что наибольший интерес у участников семинара вызывает поэтический перевод — перевод песен. Мы весело сравнивали русские переводы иноязычных популярных песен с оригиналами, причем разброс был от «There Is a Tavern in the Town» 1883 года до современной внутрифэндомной песни по вселенной «Undertale». Нам стали приносить собственные переводы песен и слэм-поэзии.
Мы не требовали никакой дополнительной активности, кроме работы на занятиях и переводов дома по подстрочнику. Тем не менее многие участницы семинара радовали нас, по своей инициативе выступая с докладами. Так, Саша Вириевич (ныне выпускница Дипломатической академии МИД РФ) познакомила нас со стихотворением Адама Мицкевича «Widok gór ze stepów Kozłowa» и историей его русских переводов, подробно разобрав переводческую трактовку Лермонтова (кроме него, оказывается, за стихотворение брались также Н. П. Семёнов и П. А. Вяземский). Вероника Минина, сумев абстрагироваться от перевода имен собственных, представила подробный разбор-сопоставление фрагмента «Гарри Поттера и ордена Феникса» в оригинале и переводах «Росмэн» и Марии Спивак. Катя Харитонова проанализировала официальный и любительский переводы на русский язык фрагмента романа «З — значит Захария» Роберта К. О’Брайена.
Фонетически и ритмически безупречные «Funiculì, funiculà» в переводе Кати Харитоновой и «Let It Go» в переводе Жени Семеновой так восхитили всех нас, что после традиционного разбора мы всем семинаром спели оба перевода — а затем выступили с ними на закрытии Дня науки ШЮФ. Выбирая название для нашего импровизированного хора, ученицы настояли на варианте «Девы Марии».
Проникнувшись поющим семинаром, на следующий год мы с Машей запустили курс песен на языках мира «Лингвострановедение в песнях», но формату ШЮФ он не очень подошел (зато через два года отлично взлетел на Зимней Пущинской школе).
Попутно я ходила к Маше на «Литературу и культуру Японии», где мы переводили с подстрочника классические танка хэйанских аристократов и разухабистые сэнрю неунывающих эдокко. Этот семинар был для меня истинной радостью.
Пару раз доводилось мне бывать на зажигательных занятиях Оли Кузнецовой, а в 2018 году Оля согласилась создать вместе со мной дискуссионный читательский клуб «(Не)детские книжки» для 8–11 классов. Занятия мы вели по очереди. На самом деле это были два разных семинара с разными целями: под руководством Оли мы исследовали грань между плохой и хорошей детской литературой (преимущественно поэзией), а я душевно обсуждала с подростками повести и романы, которые способны поддержать в трудные времена.
Новый набор «Трудностей перевода», которые я вела уже одна, получился с сильным креном в Японию. Размявшись словенской народной сказкой и сопоставив два перевода сказки Огава Мимэй «Русалка и красная свеча», мы перешли к труднейшим текстам — Ироха-ута и пародиям Ота Нампо на классический сборник танка «Сто стихотворений ста поэтов».
Если первая группа юных переводчиц сама собой сосредоточилась на песнях, то вторая принялась рисовать иллюстрации к переводимым текстам, а я вместе с ними. Вера Чижикова замечательно перевела сказку Огава Мимэй «Лунная ночь и очки», и мы выложили ее в сеть с моими иллюстрациями. А Саша Клименко нарисовала по этой сказке настоящую мангу на японском.
Карантин 2020 года оборвал занятия этой группы, но подарил мне радость посещать семинары ШЮФ, не выходя из дома: «Похищение чудовищ» и «НЕкомикс: старинные истории в картинках» Оли Кузнецовой, «Подкаст про перевод» и «Беовульф» Оли Новожиловой, «Вампиры — от фольклора до современности» Оли Новожиловой и Полины Федотовой, «Не Беовульфом единым» Оли Новожиловой и Лизы Украинцевой, «Книжный клуб Джейн Остин» Марии Кормашовой.
Давно уже мы поговаривали о дистанционных курсах, но дальше разговоров дело не шло. Карантин дал преподавателям техническую возможность демонстрировать визуальный материал (прощайте, блеклые раздатки!), вести курсы по мультипликации и кино (никаких больше заявок на проекторы, никакой мороки с кабелями!), открыл московский ШЮФ детям и подросткам разных часовых поясов. И пусть мы знаем в лицо не всех наших юных слушателей — мы совершенно точно нужны им не меньше, чем прежде.