Дзуйхицу из деревни (2018)
дневник
Летом 2018 года я навестила места своего детства — вымершие деревни Тверской области. Наш дом уже непригоден для жизни, а деревня заросла молодым лесом. Мать обжила дом приятелей в соседней деревне и позвала меня погостить на неделю. Это был мой первый отпуск за 2,5 года материнства.
17 августа, пт
Собрала рюкзак, сверху положила сумку и куртку, двинула к метро. Рюкзак сползал. В метро читала Сайкаку. Книг с собой в последний момент набрала много, они-то и тянули плечи: первый том Гэндзи с приложением, Сайкаку увесистый томик от Максима, «100 иероглифов + 100 слов», «Как пишут в Японии» да материалы с семинара Маши Цой — наши переводы, прописи каны и прочее хорошее, все в крышку погрузила.
На Белорусской была в полночь с минутами. Созвонилась с водителем, погрузили мой рюкзак. Сумку и куртку взяла с собой. Курткой сразу укрылась и совсем не мерзла, даром что носки взяла с собой. Вскоре дождались двух остальных девушек: Юля и Лена, по 22 года. Лена села спереди (ее позже высадили у какой-то кафешки по пути, в Тверской области). Юля примостилась сзади слева, уткнулась там в уголок; по пути взмерзла, в мини-юбке-то. Пристегнулась лишь я, по просьбе Черного; видимо, у нас это еще долго будет в диковинку.
Пробок не было, ехали 120-140 км/ч, разок только подзаправились, да еще раз водитель покупал кофе. Ехали под радио Весна и antirespect. Дороги совсем не таковы, как запомнилось мне с детства. Их отремонтировали идеально несколько лет назад. Много указателей, светоотражающих столбиков. Очень яркая трасса. Даже съезд на Торопец, как объяснил мне водитель, сделали за счет тех, кто ремонтировал федеральную трассу. Лишь в одном месте на мосту там штопка. На сдачу получила новые 200 р, вот увидала их впервые, под евро сделаны.
Домчали к 4.15, прямо к материной любимой гостинице «Кривитеск». Небольшие домики двухэтажные каменные по улице; и гостиница тоже махуська. На ресепшн какая-то узколицая тетка сказала, что «всё завтра», и сразу выдала ключ. Как выяснилось — зря, ибо с утра меня завтрак не ждал: с вечера там по талончикам выбирать надо. Впрочем, оно и к лучшему. Массивная деревянная мебель, все оч по-медвежьему. Безвкусные и криво повешенные занавески какие-то с гобеленовым узором. Окна на главную улицу, видно, сквозную: всю ночь со страшной скоростью вжжух под ухом. Съела ужин: куриный какой-то рулет со сладкой начинкой и насквозь промасленная картошка вареная ломтиками.
18 августа, сб
Просыпалась оч часто. Мать настаивала же, чтобы я, не выспамшись, с утра вызывала Сергея и ехала в деревню, — мол, тут насплюсь. Хаха. После такой-то бессонной недели. Валялась без сил и даже телефон не могла включить, чтобы время посмотреть. Где-то в начале второго только собралась и позвонила Сергею, что минут через двадцать готова буду. С завтраком облом, но зато перекусила своей булочкой с водой из термоса — и как раз Сергей позвонил, что приехал.
Успела голову помыть перед деревней. Закинула ключ на ресепшн, вышла, села в машину.
Мать требовала, чтобы я непременно купила в Торопце кеды — ходить по стерне. Дешевая палатка обувная была закрыта — продавщице нездоровилось. Пришлось идти в пафосный дорогой обувной отдел магазинчика шмоток с кучей «консультантов». Долго выбирали там кеды на мою лапу широченную; в итоге подошли лишь дурацкие тапочки с резинкой за 450.
Пол там неровный — трудно мерить обувь. Печи в углу круглые вделаны; топят ли их? Сомневаюсь. В одной печке стояла чашка кофе.
Дорога ничего себе, жить можно. Грунтовка/мостовая/щебенка/остатки асфальта…
Доехали быстро, под какого-то юмориста с песнями.
Вдоль дороги – сплошь борщевик; на обочину не присядешь, не передохнешь: борщевик один. Страшно это. Борщевиковый апокалипсис — уж тут его не ждала никак…
Сергей рассказал, что лес рубят и вывозят, а сажают обратно едва ли 10% саженцев. Ох, печально все это. Медведи, лоси, косули, олени, кабаны, мол, на дорогу выходят оттого, что их леса вырубили, вот и не знают, куда податься…
Видали на дороге трех воронов и ястреба.
Весь день до темноты и дальше Сергей все чинил, колол дрова – очень красиво, точно, – пол в сенцах прибивал, вешал плафон / лампочку над столом взамен лампочки Ильича. За водой мы с ним к колодцу ездили; я держала баклажки и воронку. Там еще какой-то мужик был, набрал воды и уехал. Вода тухлая; мать ее не пьет, использует как техническую. Питьевую возит из города.
Соседи из зеленого дома напротив, к сожалению, вечером с нами уже распрощались, полюбовавшись звездным небом, и в семь утра укатили. Эх. Было так уютно, когда в оконцах напротив свет горел. Хоть это и напрягает мать изрядно: она-то желает деревню в личное пользование.
19 августа, вс
У соседа вырос во дворе борщевик; скоро все заполонит тут. А соседа не вызвать: он уже пару лет не приезжает после операции на сердце (как сказала Марина — мимо проезжала; мать тут же принялась бахвалиться, что вот она после операции на сердце скачет козой; от кого она все надеется получить пятерку?..), да и у его семейства одни беды. Не до борщевика им.
Мать поставила печку на века, не нарадуется; думает, что мы сюда малыху привезем; куда? В борщевик? Без воды? К медведям-то?
Падают яблоки, «так наступает сентябрь».
Жру и жру; оч мало ела эти два дня и вот только за обедом нынче насытилась. Не выспалась — непрестанно просыпалась, и на рассвете, и дальше много раз, и потом, как водится, еще лежала в отключке. Очень слаба. Голова кружится, шатает, кашляю от усталости и все больше лежу. Мать в ожидании дождя (тучи наползают) перекидывает наколотые дрова в сенцы, а я только штук 15-20 принесла и все.
Печь хороша весьма.
Комната просторна и уютна. Обои с потолка сошли там, где крыша подтекает. Всюду они висят уютными лохмотьями, погрызены мышами; всё в паутине и трухе. Комаров мало, фумитокс справляется.
Малыха первую ночь (когда я была в пути) спала плохо, истерила, Черный звонил мне, я посоветовала взять ее на кухню поесть; они поели, малыха пришла в себя и бм успокоилась. Около часа продолжалась эта эпопея. Затем еще около семи она проснулась, Черный напоил ее водичкой, и уснули. Вторую ночь она спала уже мирно, а тогда они с Черным мне звонили, малыха в большой печали сообщила, что хочет «молочко». Ну, вернусь — будет ей молочко.
Читаю «Как пишут в Японии», оч познавательно про функции и восприятие катаканы и хираганы. Жаль, что не взяла кисть, однако промывать ее тут было бы просто негде.
Яблоки повсюду, нынче «Яблочный спас». Мать сварила пятиминутку. Ходили к Жене, там мать набрала ведро яблок для чьего-то поросенка.
Ящерку видала; ползала по дровам у крыльца — движения резкие, будто покадровые.
Уж стемнело совсем; стрекочут кузнечики, мать все кидает дрова. Печка прогорела, тепло. В серой вязаной кофте сижу за столом.
Заросший огород у Жени; душица вся погрызена – листья в мелкую дырочку. Ульи покосились и разваливаются. Два пугала. Телефонный столб – весь в лишайнике. Спутниковый телефон свинтили.
По соседству егеря, привлекая охотников, посадили овсы для медведей, сделали засидки, лабазы. Всё не как прежде. И деревья вырубают. Наш дом небось уж развалился весь. Жить там нельзя.
Мышки шуршат под обоями. А с кроватью моей беда: голые доски. Накидала на них всего, что нашла в шкафу, но поясницу ломит сразу, как ложусь, и бедра болят. Ох, жестко. Ну, дома належусь на мягком.
20 августа, пн
Поистине, следует брать в путешествие лишь хорошо знакомые книги, читаные-перечитаные. Сайкаку всегда хорош. «Как пишут в Японии» и «100 кандзи и слов» уже прочла, круто и хочется еще, но другие книжечки серии я оставила дома, в уголке.
Мать вчера лишь к 10 вечера перекидала все дрова и очень горда собой. Всем товаркам с работы хвалится, что «как ломовая лошадь» пахала весь день, трудотерапию устраивала себе. А у меня тут – элитный дом отдыха для молодых матерей.
Как в детстве, живу на всем готовом, сплю, ем, сижу дома, мать шебуршит по хозяйству и во дворе, вот сейчас пошла под дождиком на опушку за домом (называет ее «фазенда»). Звала и меня, но я слаба. Сижу у окошка, читаю Сайкаку и лопаю соленую рыбу.
Чирикают птицы, шумит дождь, жужжат мухи. В доме темно и прохладно.
Черный с малыхой нынче идут в поликлинику, к терапевту. Звонить некому.
Совсем растеряла я всех друзей, когда сошлась с Энгом: парень есть, так зачем еще с кем-то общаться? Да и говорить со мной тогда не о чем было, кроме как об Энге. Я решительно предпочитала эту тему всем остальным. Забросила все, что слушала. Настало время без музыки. Затем пошла некачественная, дурно исполненная менестрельщина, способная понравиться лишь человеку с неразвитым вкусом, с нулевыми познаниями в музыке. Как воспринимать всерьез субкультуру, слушающую такое? Несмотря на преемственность лексики от хиппов, остальной хиппанский опыт (музыка, книги, трасса, философия) вообще у ролевиков не отражен нигде. Они начинали прямиком в Союзе, у них свой тихий бунт, свое преображение реальности («Толкинистский колхоз»), свои книги (оч ограниченный набор).
Мать поругивается уже, что я ей не помогаю с ее бессмысленными делами (яблоки падшие собирать). Природу ей жалко, которая «родит для людей» — это яблоню-то, которая родит просто потому, что она яблоня. Носится как угорелая. Еще и меня чморит, что я эти яблоки не собираю и не ценю, т.к. в Москве «привыкла жить на всем готовом». С этим она запоздала лет на шесть — видно, как-то не заметила, что я давно сама себе зарабатываю на «все готовое».
Тупостей от нее вагон. И энергосберегающие лампочки для нее = светодиодные, и ох… Пошли оскорбления. Ну как всегда. Задолбало еще 18 лет назад. Впрочем, я и поехала сюда вспомнить, как мне тут было 18 лет назад. Было хуже. Без отца все-таки очень спокойно и безопасно.
Мать считает, что не вправе «делать замечание» мужику, который родился в этой деревне, а сейчас приезжает к соседям и кидает окурки на траву во дворе. Как же, он ведь отсюда родом, здесь его территория! Сомневаюсь, что хозяева — да и он сам — так считают. И с моей стороны вовсе «неприлично» что-то «вякать» мужику на эту тему, ибо я тут никто. Может быть, он меня и «помнит маленькой» (это, по мнению матери, повышает мою ценность как вякающего объекта), но этого недостаточно для вяканья и никогда достаточно не будет. Короче, в родных местах можно гадить где угодно, и никто тебе слова сказать не может — он же тут не родился. Весь этот долбаный патриархат так и прет из матери в деревне. Слава богу, никаких больше отцовских дружков-алкашей, дорогих гостей.
Мышиная, бешеная суетливость.
21 августа, вт
Нынче я снова выспалась на славу, хоть и больно засыпать на этих досках. Более конструктивный день, и сил больше.
Вчера ночью, как говорит мать, были зарницы и гроза ходила вокруг.
На фазенде вчера мать видала медвежий ягодный помет.
Днем прикатил Генка-сосед — холодильник мыть; отлил нам из своей канистры 40 л колодезной воды — это будет у нас техническая. Вот я побывала у них в доме. Изнутри прихожая тоже выкрашена в зеленый — как в Жуковке на даче. И даже звуки те же — приглушенно-деревянные. Эта дачность там во всем: на кухне — шкафчик со стеклянными полками, внутри – бокалы. На глиняной плите — пепельница-ежик, как у бабы Веры.
Я отправилась во двор Татьяны собирать крыжовник. Собрала 2/3 кастрюльки. Солнце жарило, хоть и ветер. Ножницами обрезала ягодам хвостик и ножку. Мать довольна, что я помогла Татьяне и ягода «не пропадет». Хм.
Электрики из Сережино приехали пломбировать щиток нам.
Приехали нехорошие люди из Сережино обирать чужие сады, машину оставили тишком на въезде в деревню, полезли к Татьяне. Мать исходила говном, но к решительным действиям не переходила — жарила грибы, которые Гена принес. Впрочем, затем все же вышла и мирно перенаправила их собирать яблоки в наш двор, а заодно пристроила парня доски в сенцах перенести куда-то, чтобы было место поленницу складывать. И весь день такая суматоха.
Мои там всё мотаются куда-то и совсем не делают домашних дел. Лишь какой-то чизкейк для Звиадиной девушки пекут.
А завтра уже Татьяна с Витькой приедут картошку копать. Неспокойная тут жизнь.
22 августа, ср
Вчера на закате еще раз ходила к крыжовнику и собрала даже больше. Уже не так страшно, что медведь придет; в целом я вполне освоилась. Все одеяла из шкафа положила себе на доски, и спать мягче. Ночью так достала меня мать своим книжным скрипом, что я ушла в mp3-плеер свой, унеслась в Last of Us и Еву.
Как знобило меня! Наверно, оттого, что я наелась вместо ужина рыбы соленой. Пришлось поменять местами пододеяльник и спальник, спальником укрываться.
Дочитала Сайкаку. Пробовала писать хирагану – сложно! Ух, бесит!
Нынче экватор; я утомилась и хочу сычевать, как обычно и бывает – что в экспедициях, что на летнем семинаре. Правда, в экспедиции это затруднительно: хошь не хошь – надо выходить к людям и общаться, когда хочется лишь уединения и мрачной музыки.
Комната здоровущая, 30м2, и довольно темная. Окна на запад и на север. Это хорошо: не жарко. Раньше, еще до охотников, тут все было поделено на клетушки и жила целая семья, с лежачим и ребенком.
Ух как болит рука писать с непривычки.
Днем приехали на белой машине какие-то мужик и тетка «погулять»; мужик с рюкзаком-виннипухом, тетка в белом платке. Мать вновь говном исходит, что частную собственность обирают; вот в Англии такого бы не позволили etc. Вспоминается письмо разбойников из «Всички и никой».
Приехали Татьяна с Витькой. Я отправилась тихонько обирать их крыжовник – остались по центру три ветки с самыми крупными ягодами – и снова набрала 2/3 кастрюльки.
Мои пожарили фарш с макаронами и пошли в лес выбрасывать биомусор.
Я договорилась вчера с драйвером с блаблакара, что подхватит меня у поворота на Западную Двину.
Мать заявила, что про борщевик от меня больше слышать не хочет, что начали какую-то многомиллиардную общероссийскую кампанию по борьбе с борщевиком и что борщевик во дворе соседа, о котором он и сам пока не знает, у них тоже под контролем и моих советов им не надо, т.к. «в правительстве умные люди сидят, только дураки вроде тебя всех вокруг дураками считают». Ох, советская наивная вера во всевидящее око.
23 августа, чт
Те первые 2 кастрюльки крыжовника мать сварила в варенье, а крышек-то и нет. Третья кастрюлька + еще немножко – соседям пошло.
Вечером ходили ужинать к соседям + Генка пришел и непрестанно трындел. Мать постоянно всем подливала и подначивала выпить еще. Это гнусно. Ну хоть меня не спаивает, и на том спасибо.
Генка разливался, как он с отцом-алкашом до 28 лет непьющий был, и на него все пальцами показывали, так что ради социализации пришлось (слова он такого не знает). Как отец у него на руках помер, обосрамшись. И как мать у них с сестрой померла – тоже обделалась. Короче, самые застольные разговоры.
Татьяне кот подрал ногу (она ему нечаянно на хвост наступила, когда он с блядок вернулся), рана глубока.
Генка полез рассуждать, что, дескать, поколение мое развращенное, они-то если девочку поцелуют, так считают, что с ней дальше и гулять должны и жениться. Сам он девушку «узнал» в 23 (гордится).
Мои вчера ходили на танцы (Черный) и в сад-эрмитаж (малыха с Аней Журавской). Нынче тоже куда-то колесарят.
Что хочу взять с собой посмотреть в ноябре:
Eva + EoE
Fucking Åmål
Концерт Тату какой-нибудь – хоть увидеть, как это было.
Утена + Апокалипсис
Loveless
Kimi no Na wa
Kotonoha no Niwa
Хирагану уже гораздо лучше понимаю, чем раньше (ну, раньше едва три значка опознавала). В ночи снова уткнулась в mp3-плеер.
Нынче не выспалась: к 10 приехали Сергей с товарищем-матерщинником – крышу рубероидом крыть. Есть его Сергей не пускает пока (пятый час), хотя мать все зовет – варево наготовила. С чердака сняли уйму рухляди: обувь старую кожаную, керосинку ржавую, хомут, мешок весь в трухе… И вчера из-под дома мать вытащила гору хлама. Хочет на помойку в Наговье чтобы отвезли ей. Экологической сознательности ноль, как и следовало ожидать. Что бы этому хламу и дальше под домом не валяться? Нет, непременно надо его в пластик и на помойку.
Все в пакетиках у нее, по жизни. Скорей бы запретили их.
Привезли доски для сенцов в седьмом часу. Крышу всё кроют. Полуторатонка приехала, быстро мужики всё выгрузили. Мать заказала еще реек, брусков и прочего. Очень людный день.
Я дважды обирала шиповник у соседей. Это быстрее, чем крыжовник: ягоды оч крупные. И царапается не в пример меньше.
Мои выбирают новую мышь взамен той, что я кокнула, и в целом, как я понимаю, живут – не тужат.
Нынче лежала слушала Тату (первый альбом подборку на плеере), бардов (это у нас с Катюхой все-таки общее, хоть и нравятся ей совсем другие их песни, не те, что мне), Бешеную Собаку – крута!
Все походы мои – до сортира и к соседям. А мне больше и не надо. Умоталась я с коляской по району рассекать.
Тишины тут никакой нет, сверчки сверчат, яблоки падают, шумит лес, вдалеке жужжит пила; соседи говорят…
Напарник-матерщинник под занавес врубил в машине тыц-тыц музло. Я писала прописи у окна; мешало. Мать сразу: перебьешься! Люди работают (=и имеют больше прав на все, чем те, кто отдыхать приехал), а не нравится – вали к соседям. Короче, все как в детстве. Рабочие пусть на ушах стоят, они работают etc – всё по Совку; главное, чтобы не «черные». «Черным» не положено. Как только в нашем доме начинают шуровать рабочие, это уже их дом. Мать увивается вокруг них, бегает чайку подносит, ах-ох, мужики бедные устали, идите есть, похрен, что у мужиков другие планы, мать себя спокойно не почувствует, пока они у нее не поедят. Не сам долбаный патриархат меня бесит, а материно тупое преклонение перед мужиками, выполняющими неквалифицированную физическую работу, и восторженное исполнение роли обслуги, чтоб ее. Целый день ждали, когда мужики соизволят поесть. То есть могли бы не ждать: уж давно ясно, что Сергей, пока не закончит все, есть не будет. Но мать бегала весь день, звала, ждала, грела варево… Долбаная суматоха.
С мужиками-то мне нечего делить, и договориться я с ними могу, но все портит мать, очень шумно и активно контролирующая, как бы я не посмела забыть, что я тут ничтожество, а они – божества. Нереально с ней находиться на людях. Не понимает вообще, что мне не 13 лет, да и 13-летнему человеку неприлично делать замечания на людях. Грр, бесит по жизни.
Короче, смоталась я к соседям во двор, на лавочку, фоткала восходящую луну, пока не позвали ужинать. Мать уже была там (накормила-таки своих работничков), но вела себя бм тихо. Как обычно, отпускала шуточки на алкогольную тему, что имели хождение в отцовской алкашной тусовке, но здесь их хрен кто поймет («кингсберри смит намбер файв» – о плодово-ягодном вине с водкой). Фальшиво выглядит, пытаясь балагурить, и сама не понимает, насколько убог этот алкашный юмор. Впрочем, хрен с ней. Что до моей несоциализированности в этой бухающей среде, пофиг: у меня нет цели стать тут своей. Я сама по себе. А из попыток влиться в коллектив и быть как все получится лишь фальшь: я не как все, и точка. Заморачиваться, рефлексировать – да нахрен, мне не 13 лет. Приткнусь в уголок и молчу себе.
24 августа, пт
Каринтийские словенцы и резьянцы, а также словенцы из какого-то Кота в Австрии никогда не жили в соцлагере, а все остальные – жили, и это тоже разобщающий опыт.
Утонченности эстетического вкуса всегда ли сопутствует аморальность, более широкие границы допустимого для себя? Который раз убеждаюсь, что деревенские всеми силами стремятся уподобить свои дома городским квартирам, всё побогаче, обои, светильники… Это мать только млеет от неустроенного быта с тазами-ведрами. Хотя и она не видит прелести в этой обглоданной мышами бумажной мешанине на стенах и собирается «делать ремонт» (переклеивать тут все). А мне и так мило: драные обои в шесть слоев, очарование примолкнувших времен.
Татьяна с Витькой да приехавшая родственница Татьяны Валентина с мужем Генкой (это другой Генка) поехали в нашу деревню, проведать родные места – Татьяна родилась в том доме, где при нас ленинградцы жили. Я не хочу с ними: хоть и есть ценность в их воспоминаниях, не думаю, что они должны смешиваться с моими, – и уж тем более не должна вторгаться в мое прошлое ужасающая реальность. Не надо. Пусть там все остается, как было. Если не возвращаться и не видать перемен, всё ведь сохранится, как тогда.
Валентина по просьбе матери привезла для нас котлет от какой-то тетки, что жарит их с утра пораньше и продает на рынке.
Татьяна вчера на грядках как увидит полевку, что бежит от нее со всех ног, – сразу вилами ее, бедную, и визжит: «Ааа! Бей ее! Бей!» Витька лишь на скамейке сидит и усмехается, затем лениво подходит и добивает лопатой. Мужики вчера ящерицу беременную разрубили – мать жалела. А гадюк не жалеет, лопатой рубит, когда они на дорогу выползают погреться (это в том году было, она с гордостью рассказывала).
Сычую дома. На улице жара. Читаю Гэндзи и пишу прописи. В самом деле, из детства вылезают давно забытые страхи: что Сергей, везя меня до Западной Двины, возьмет и отметелит меня как ребенка «за неуважение к матери». И если сейчас я понимаю, что никто не вправе вмешиваться в чужие семейные отношения, «учить жизни» и бить непокорных детей, тогда, в детстве, мать полностью убедила меня, что весь мир («взрослые, адекватные, нормальные» люди) против меня, и она сама с этим миром заодно. Совковая культура воспитания. «Отдам тебя тому дяде». Бабулька в этом просто мастер была – чуть что, сдаст ментам. Детская комната милиции все сознательное детство была для меня пугалом – хотя теперь я знаю, что не делала ничего такого, за что могла бы туда попасть. Методы воспитания, чтоб их. И то «письмо директору детдома» – «заберите мою дочь, она не уважает мать» – до сих пор валяется в комнате у меня под ящиком. И обещания отдать меня в «лесную школу». Блин, да чем же я могла так насолить ей? Все детские и подростковые обиды вновь рвутся из меня – до слез – вся злость и бессилие отстоять свои границы, свое уединение, себя. Так бесцеремонно вторгается мать со своим мерилом, ярлыками, оценками в мою жизнь – всегда – в больном своем стремлении к симбиозу, неразличению меня и себя так стремится пожрать меня, отмести, раздавить любое инакомыслие во мне, продавить меня своей картиной мира, смесью фэншуя с гороскопами и народными приметами, бесценным и неоспоримым ЖОпытом и знанием деревни с ее Обычаями и Традициями, разложить меня на кусочки: этот кусочек – от отца, этот – от бабульки, этот – от неведомой родни, ничего моего личного в упор не замечая. Мать считает, что личность человека – это всего лишь соотношение унаследованных кусков, долбаный калейдоскоп дохляков.
Мать уверена, что я всем мешаю. По жизни. «Я тут думала – хорошо, что ты не поехала с ними, не мешала им вспоминать детство». Блин, и это при том, что они меня сами звали – ровно за этим.
Я для нее – нелюдь бездушная, недочеловек. Все свои комплексы гуманитария на меня переносит. Сама преклоняется перед «рукастыми мужиками» и злится, что я не спешу в ту же степь.
Все душевные силы уходят на оборону границ. Сама деревня ко мне не лезет, и к ней у меня претензий нет. Лезет мать – со своим вечным страхом, что я что-нибудь скажу не так, кому-нибудь помешаю, обижу кого-нибудь из этих мужиков неласковым словом (ну как можно просить Генку не парковаться в нашем дворе, охренела я, что ли? вот забор мать поставит – тогда и скажет ему, а я чтоб вякать не смела, я тут никто и ее пусть не позорю). Эта их долбаная субординация – о, с моей прежней начальницей мать бы спелась – до той поры, пока та не объявила бы ее неинтеллигентной и не выставила с глаз долой. Хотя с чего бы? Мать умеет мимикрировать. Где надо – строит из себя простушку деревенскую, где надо – видимость знаний напустит. Что ж, я ведь и поехала сюда вспомнить – все это: унижение, бесправность. И когда некуда сбежать – разве что в сырую траву за домом, на луг, пока комары не заедят. Слава богу, я отсюда уеду – и это закончится. Не то что раньше.
Пора прекратить попытки что-то рассказать матери, объяснить. Все сказанное она пропускает через какую-то жужжащую машину бреда и на выходе получает совсем не то, что я сказала. Давно уж нет у меня потребности в оценивающем взрослом, но когда была – ох! Полный комплект токсичных предков тут как тут, и все твердят, что я недостойная, злобная нелюдь.
Уж думала было, что съехала мать – и не сможет больше так задеть меня, как раньше, уничтожить всю, заставить ненавидеть и презирать себя. Да, я держусь еще, но общаться могу с ней не иначе, как в режиме предпубертата, как 18 лет назад. Хоть и шляется она по саду да по гостям все время, а меня уже тошнит от нее, от ее присутствия, от влажного чавканья за едой, от причмокиваний во сне. Ненавижу. Лучшее, что могу сделать, – не звонить вовсе. Но так привыкла сообщать, как день идет, и чувствовать себя живой от этого, – хоть и получая ушат говна в ответ. Надо это прекращать, как-то иначе чувствовать себя живой. Ведь неужто мне больше некому звонить? Быть не может. Полно у меня в окружении более принимающих людей. Да хоть возобновить занятия с Юлией из Краснодара! Гораздо более экологичное общение, чем это вот.
День за днем ползет…
Что за унылая жизнь!
Позвонить кому,
рассказать, что делали…
Вот и все общение.
Нет уж, так не пойдет. Перечень домашних дел из пустого в порожнее переливать – этим я дружбу подменять не собираюсь. Задолбало уныние – долгих дней со Звонком. Не хочу никому рассказывать про «мы поели, три выдачи, спина болит» – для этого есть Черный, ему это близко и интересно. Но – как в дневник фиксирую – всю эту ежедневщину поверяю матери, ничего не упуская. Что за болезненная тяга к созвонам! Вот уж не лучший выбор.
Звонить надо тем,
кто поддержит и примет, –
говорю себе,
но боюсь достать нытьем –
и вновь матери звоню.
Освежающий
ушат говна с утреца –
звонок матери.
Мягко лес шумит.
Небо не шелохнется.
То, давнишнее
лето ухватить за хвост
наконец-то сумела.
Фантазии о масштабном апокалипсисе (оставлю в стороне Иоанна с острова) – не типично городское ли извращение? Живя в полностью устроенном мире, городе-системе, представлять его непрочным, легко разрушаемым, смаковать картины разрухи – чтобы придумывать такое, надо жить в поистине безбедном, стабильном обществе. Толку-то в таких фантазиях, когда вокруг одни послевоенные руины? Популярен ли этот жанр на Балканах, в Белграде? Где неустроенность – мечтают о лучшем. Там ни к чему напоминать себе об эфемерности всего сущего: небытие совсем рядом, и смерть слишком реальна.
Гэндзи все так же уныло потрахивает все вокруг, не гнушаясь прямым насилием и нефиговым психологическим давлением, и мается от безделья. Вот что получается из людей, у которых с детства не было досуга.
25 августа, сб
Вот и последний мой день здесь. Небо высокое и белесое; сильный ветер, пушистые-мохнатые деревья всё шумят мягкими ветвями.
Вчера вечером мирно поужинали у соседей; и Генка был, арбуз принес здоровенный, сахарный. Клал мне кусочки из середки, а когда все уже отвалились, я потребовала еще, и он приуныл, сник, усы повисли. Оставшийся арбуз с собой на машине увез.
Вчера со стороны леса бум! – самолет небось на сверхзвуковую перешел, аж дом затрясся.
Хоть бы в Македонию, что ли, вновь податься? Одно плохо: необходимость учить македонский так, как его там преподают. Хотя можно пойти в группу по худпереводу. Сосны, озеро – как без них?
Мои там покупают ряженку в тетрапаках, тортики, мясо магазинское с подложками – отрываются без меня. Нет, не понять псу безупаковочной жизни, увы.
Закупаются какой-то бесконечной периферией – ее и так девать некуда, а все мало.
Мать говорит, что практику не выключать телефон на ночь и держать под боком переняла от бабы Веры – та всегда была у телефона (собаки), ну а у матери, естественно, друзья с их срочными делами. Шестидесятнический культ дружбы.
Вчера вечером привезли рейки и еще что-то деревянное для крыши – на тыщу всего.
Гэндзи читала до глубокой ночи. Он уехал в Сума и шлет всем однообразные стихи, упирая на преемственность Аривара Юкихира. Вот нелепый человек: за 28 лет лишь пару раз выбрался из столицы, не видал ни гор, ни моря. Незаменимый тамада, блин.
То, что под рукой и всегда доступно, не дарит тоски по себе, а ведь в том, чтобы скучать по радостям, дома оставшимся, и знать, что непременно вернешься к ним, есть своя умиротворяющая прелесть. Как услыхала про тутошнее метеоритное озеро – сразу же потянуло на Kimi no Na wa.
Помнится, Вождь писала в ЖЖ когда-то давно, как выигрывают полузабытые фильмы, когда прокручиваешь их в голове, – как целостны и напряженно-лиричны становятся сюжетные линии. Сейчас сравнила бы с юношескими фанфиками.
В такой-то ветер!
Бабочка-лимонница
летит куда-то.
Витька обещал взять меня нынче на озеро, но с утра крыл крышу, а нынче прилег отдохнуть. Так что не знаю, получится ли.
Дособирывать шиповник нет большой охоты – соседям он уж ни к чему, мне тем более.
Как похожи сережки крапивы на изящных медуз! – поразило меня, еще когда мы с малыхой босиком тусили на лавочке в луковом лесу.
Моя коллекция эротичных мужиков с завязанными глазами:
• мистер Питкин в тылу врага («Отойдите от стены, мы ее недавно покрасили!»);
• Холмс в кэбе, когда его везут на стрелку с Мориарти;
• проф. Хиггинс в мечтах Лизы Дулитл (ох, ироничный!)
Мать еще восхищается дедком из фильма «Ворошиловский стрелок», который насильникам внучки яйца отстреливал.
Про тот камень на поле за нашим старым домом Татьяна рассказывала, что они в 11-14 лет на нем «любовь крутили» (сидели, за ручки держались). Вот он какой непростой, мой камень. А я распевала на нем песни, в полном одиночестве. Разве что Молькин хвост всегда был где-то неподалеку. Да уж, печального очарования заброшенной деревни я хлебнула через край – и понимаю негодование японских аристократов на солидные новостройки на месте развалюх. Дачная культура современности, с ее солидными стенами и асфальтовыми дорожками к дому, – насмехательство какое-то над жизнью на природе.
Псу вчера ночью написала смс:
Как псище мое?
Арбуза налопавшись,
лежу читаю
(как от гэндзи клонит в сон!)
и жду созвона в ночи.
Эх, ни от кого не получить ответной песни.
Что там с «Тату в Поднебесной», что рекламировали по TV? Получилось ли что из этого?
С Витькой все же сходили на озеро. Запустелый и одинокий у него вид. По дороге – лес, валежник, папоротники и замшелые камни.
Витька рассказал, что когда-то лишь дед Коля ловил тут рыбу, и было ее много, и сам он на комлях (тут же валяются у берега, рассохшиеся) ловил, а потом браконьеры стали ездить с сетями, и рыбы почти совсем уже нет, и озеро обмелело и заросло. У берега всё в кувшинках – а раньше к нему стирать, полоскать ходили с ведрами. Баба Женя – по вторникам.
Подул ветер и заворошил листья кувшинок. Три улитки сидят на камне под водой. Камни у берега все в лягушачьей икре. Вдоль берега – молодой березняк. Унылое зрелище.
Вдоль большака складывают бревна. Всё вырубают. Лишь древние, едва живые липы, все в лишайнике, всё стоят у въезда в деревню, скрывая чей-то заброшенный дом. Витька сказал, там раньше жила барыня, держала усадьбу, посадила липы. Половина уже упала или раскололась – от молнии, от старости ли?
Соседи позвали на обед: щи, картошка с грибами со вчера и материно варево. Сильнейший ветер за окном колышет яблоню, и лучи солнца так и скачут, пробиваясь сквозь листву, по яблокам, разложенным у окна.
Витька, оказывается, перегрелся нынче на крыше, давление упало, вот только уехали в Сережино к Валентине в баню.
Осталась я без бани – ну да, впрочем, при ГВ оно и к лучшему.
Это сцеживание утомляет – а еще больше утомляет следить: как грудь, не тяжела ли, не болит ли, да как болит…
Скошенная Сергеем в день моего приезда крапива под окном потихоньку подсыхает – хоть и на северной стороне, в тени – и пахнет так уютно. Грабить ее не хочу – освобождать место борщевику, а так-то пограбила бы с удовольствием.
Облака над лесом так нежны, что камера в телефоне вряд ли их возьмет. Но солнце садится, и они на глазах темнеют.
И стрекот сверчков
во всю ширь небосвода,
и шум деревьев –
как в памяти сохранить
последний день отпуска?
Матери наверняка не пришлось бы по душе замечание Сэй Сёнагон о дворе и доме одинокой женщины – что-де не годится им быть в порядке, пусть двор зарастет, а дом обветшает, иначе неудобно как-то.
В самом деле, не пришлось. Крапиву мать намерена со всей жестокостью выкашивать силами Сергея – со следующего года. И забор поставить. Ну, пусть ее.
Мать уверена, что неприятностей можно избежать, если не говорить и не думать о них, – ну чисто страус.
Разморозили карасей, и мать будет их жарить. Опять спасибо Сергею: наловил, выпотрошил, отрезал головы им.
В 18.20 с матерью прошлись под горку, к колодцу.
Там дубы (набрала малыхе желудей), мышиный горошек, люпин, львиный зев, калина, здоровенный орех. У дороги даже нашли запоздалую землянику – мать одну, а я две. Как давно не доводилось пробовать ее. Под дубом муравейники разрыты.
Уж больше трех лет
не была в отпуске
и жить на износ
поневоле привыкла.
А всё ж таки выбралась!
(сочинено в сортире – даже там сколько простора и покоя, с нашим московским не сравнить.)
Луна пока не вышла; нынче полнолуние будет.
Так и не выяснила – через Черного на вики – Антарес ли это на юге.
Позвонила еще раз драйверу, уточнила, все в силе. Хонда аккорд черная.
Тихие ясные сумерки, еще светло, хоть солнце уже село за липы.
К моим нынче приезжал Звиади, полдня копались с роутером. Черный разгребает завалы пластика и по-своему, по-песьи, прибирается. Вернусь и приберусь как следует.
Гэндзи мой, унылец, тем временем и в ссылке времени не теряет: забив на клятву жене, обрюхатил дочь Вступившего на Путь в Акаси, а тот и рад, за занавесочкой сидит, все слушает и в нужный момент кото «со» подсовывает. Ай да старикан!
Никого в деревне. Отсюда, из уютного тепла, куда как славно созерцать все это унылое очарование из окна. Повеяло ночной прохладой.
26 августа, вс
Вчера слышала от Татьяны плюсквамперфект – про игрушечного медведя, которого ей, 17-летней выпускнице медучилища, подарили однокурсницы: что-то был развалился, а его потом перенабили и заново сшили (по смыслу). Типичный отмененный результат. И на днях еще от нее же слыхала был + Perf на -ши (тоже не записала сразу, не помню, о чем речь); мать его радостно подхватила.
Предударное яканье тут в самом деле есть (ня надо).
Аналогическое выравнивание перехода е в о еще не всюду прошло: вéдер.
Звóнит, но какой-то другой давно перешедший на первый слог глагол в ЛЯ – тут все еще на втором, и глагол какой-то неочевидный.
Не люблю утро: солнце так и бьет в бедные уставшие глаза. А вспоминаю приятные утра – и в памяти одно и то же: как всю ночь гамала в Another Story Sailor Moon, прокачивала Мако в дереве, а она поднялась на ветку к боссу – да и сшибла ее одним ударом. И я пошла с собакой – пять утра, птицы, тихо и никого; и жутко, что провела ночь подобным образом, и хорошо – приятно ведь ранним летом досидеть до утра – и чувства уже притупились к рассвету: что сделано – то сделано, день я не застану, но это утро – лишь мое.
27 августа, пн (дома)
Поистине жаль, что зависимость от соцсетей неминуемо возникнет снова. Но как хорошо, что жизнь аналоговая, совсем без ноута, мне по-прежнему в радость. Непременно нужно оставлять ноут дома, отправляясь в отпуск, и не иметь никакого доступа в сеть. Только смс и звонки, как в былые времена.
Хирагана, чем больше узнаю ее, тем сильнее очаровывает – изяществом, чередованием нажимов и легких хвостиков – и все-таки читабельностью. Право, жаль, что не было раньше возможности так погрузиться; но славно, что удалось теперь.
К 9.45 я собралась совсем, и мы с Сергеем сразу же выехали и помчались. Думали выехать в 9.30 максимум, но времени мне не хватило – и даже с соседями не остановились попрощаться. Они в недоумении, обескуражены, как говорит мать, ей пришлось перед ними извиняться за меня. Было бы за что: это ведь Сергей не остановился.
В жизни не видала столько борщевика. Он повсюду, целые поля заросли им. Бедная моя Тверская область.
Мчались; меня замутило и после весь день было нехорошо. Оказывается, этой парой минут прощания с соседями Сергей пренебрег ради вида на Торопец с Горной улицы, который он непременно хотел показать мне.
Гостинцы малышу: цукини, три патиссончика, желуди (оч им рада) и листья кленовые.
