Встречи в метро
2002—2010
11-й класс. Вся несчастная, уставшая, сонная, голодная после субботних пар в МГППИ сажусь в вагон на «Улице 1905 года». Внезапно ко мне подъезжает на деревянной платформе безногий инвалид в камуфле, смотрит на меня и распахивает ворот — там тельник. И я в тельнике.
Улыбаемся друг другу, и он едет дальше.
11-й класс, еду по серой ветке из школы, посчастливилось сесть. Открываю тетрадь по алгебре, в который раз пытаюсь врубиться в интегралы — тщетно. Внезапно дядька слева начинает объяснять мне эти интегралы — и отлично объясняет, я все понимаю! Ура!
Стою с гитарой у турникетов на «Октябрьской»-кольцевой, жду кого-то поработать в переходе. Выходит парень с двумя игрушечными собачками, дарит по собачке мне и какой-то девушке рядом и уходит.
Мне 17, я еду из театра Стаса Намина, вся опустошенная — мой возлюбленный меня так очевидно не любит. Перехожу на свою ветку, сажусь под какой-то колонной и реву. Незнакомая тетка подходит, утешает, идет со мной в вагон и ободряет всю дорогу. Ни слова не помню из ее речей, но жить стало немного легче.
Мне 17, я еду из «Молодой гвардии», где накупила задешево джазовых кассет. Рядом стоит милая девушка. Мы улыбаемся друг другу и заводим разговор о музыке. Она слушает что-то новомодное, я рассказываю про Гершвина, Каунта Бейси, дарю ей пару кассет — потом себе еще куплю. На прощание знакомимся:
— Меня зовут Маша.
— А меня Дима.
Упс, как неловко.
Возвращаемся с кем-то стопом из другого города, заходим в метро, обсуждаем новое из поездки: улица Сакко и Ванцетти — кто это такие?
Интернета еще нет, 2004 год.
Взрослый мужик рядом тут же рассказывает нам про Сакко и Ванцетти.
И больше никак эти имена не попадались мне — вообще никогда. Подумать только, если б не моя привычка громко спрашивать о неизвестном, если бы не отзывчивый дядька в метро — ну как бы я нашла через пять лет прекрасную «La Marche de Sacco et Vanzetti»!
После незапланированной вписки где-то в центре — помятая, взъерошенная, с гитарой — рано утром захожу в ближайшее метро и уже в поезде понимаю, что спросонья не заметила название станции.
— Ой, а что это за станция была?
— Это жемчужина московского метрополитена — Кропоткинская, — отвечает мне пожилая дама с великолепной старшей нормой.
Вот оно как! Эта строгая, простая станция — жемчужина? А и правда — тяжелые, будто средневековые, беленые своды так прекрасно подсвечены, что вся станция сияет. Вижу будто впервые.
Каждый раз с тех пор любуюсь «Кропоткинской», когда еду вниз по красной ветке.
Переход с «Боровицкой» на «Библиотеку имени Ленина». Толпень у эскалатора. За спиной — два юношеских голоса:
— А помнишь мультик японский, про гражданскую войну? Там еще девочки маленькие бегали с сумками.
— А, «Волчья стая». Там еще мужики такие в коже. «Волчья стая».
— И девочки с сумками медбрата. А внутри две гранаты. Ручку поднимаешь — и...
— Да, запал примитивный. Можно еще проще — спичкой.
Пауза.
— Вот Тор и Один — в чем разница? Оба боги, один воин, другой земледелец.
Пауза.
— Помнишь, вчера реклама была про педофилов? Вот такое показывать надо…
Первый курс. Посреди станции «Библиотека имени Ленина» лежит белая собака, странно распластав задние лапы. Люди обходят, перешагивают. Она не смотрит, положила голову на лапы и дышит часто. Я волнуюсь за собаку, стою рядом. Сзади голос:
— Вот лежит собака, знает, никто не наступит. Спокойно лежит. Молодец.
Это мужик пьяный лет шестидесяти, с красными глазами.
Я говорю:
— Сказать по правде, я волнуюсь, здорова ли она?
— Честно? — спрашивает мужик. — Я думаю — совершенно здорова!
— Всех благ тебе! — говорит он и целует мне руку. — Спасибо, что ты есть!
Собака поднимается, машет хвостом и весело облаивает подошедший поезд.
В подземном переходе на «Бульваре Дмитрия Донского» несколько лет тусил замечательный китаец Вэйго. Он появлялся обычно поздно вечером, с овчаркой и сумкой на колёсиках, и играл, по-моему, на всём: на скрипке, всевозможных китайских струнных, флейтах... в основном китайскую музыку, но также танцевальную ирландщину, «Город» БГ, европейскую классику.
— Что это вы только что играли? Быстрое такое?
— Китайськи... китайськи палет.
— Ух ты, я и не знала, что такой есть! Как называется?
— Крас...на...я... Красная Женская... Армия. Да.
Чорт побери, как много интересного на свете!
Мы познакомились: я расчехлила гитару и спела блюз.
Однажды я возвращалась из города поздно вечером, вся никакая, едва ноги волочила. Вэйго отложил цинь, взял меня за руку и принялся мять мне ладонь и нажимать на какие-то одному ему ведомые точки.
Мне стало радостно и легко, силы вернулись ко мне, и я смогла дойти домой.
Первый курс. С однокурсницей спускаемся на эскалаторе, болтаем.
Сзади слышится:
— Как же приятно, когда люди вот так улыбаются и смеются, как вы!
Оборачиваемся — пожилой препод.
— А то все студенты мрачные какие-то...
— Это мы до первой сессии такие, — отвечаем мы, — и ещё мы высыпаемся: вечерницы!
Мать рассказывает подруге:
— Я села в метро, занялась рукописью, тут вваливается компания каких-то драных, с вот такими волосами... хиппи не хиппи... а, панки! да, пять парней и девушка, и садятся напротив. А рядом со мной сидит парнишка, такой весь домашний, прилизанный.
Они ему говорят: «Едем с нами на вписку!» А он, видно, слова такого не знал. Он подумал, что его оскорбляют, обиделся ужасно и говорит им: «А идите вы сами в письку! не пойду я в письку!»
Они на него накинулись, разбудили своего самого толстого, который спал там в уголке с девушкой, клубочком, друг у друга чуть не на коленях, — и все впятером тащат его из вагона, с собой. Но он от них отбрыкался, крепко сидел. И все это рядом со мной. Ну, они вышли.
Вот сижу я, смотрю, он несчастный такой, обиженный. Я ему говорю: «Молодой человек! Вы их неправильно поняли». Он мне говорит: «Они нехорошие ребята!» Я ему: «Нет, они хорошие, просто вы друг друга не поняли! Они вас звали на вписку, это квартира, где ночуют...» Он: «У меня есть где ночевать! У меня квартира своя есть!» Я говорю: «Да, да. Но они не хотели вас обидеть...»
Подруга:
— А откуда ты знаешь слова-то такие?
Мать:
— Ну как откуда. У нас эта вписка знаешь сколько была. Если человек, допустим, автостопом приехал, он ночует тут у нас. Это постоянная практика была.
Третий курс. Поздно вечером возвращаюсь домой, читаю статью про книжную справу Максима Грека и реву.
На выходе из метро, возле «Муму», сидит помятый мужичок, бомжеватый, трезвый, и смущенно просит добавить на водку.
Я уточнила — сколько, добавила, мы разговорились. Он играет на фоно и на гитаре, а меня где-то слышал в переходе. Пожелал мне «любви, удачи, хорошего парня и новый мотоцикл». И радостно побежал за бухлом.
Четвертый курс, зима, минус восемнадцать, время к полуночи. Я возвращаюсь от подруги.
На автобусной остановке обретается парень лет 26-30. Он немедля заводит светскую беседу о вероятности появления автобуса; оказывается, что нам в одну сторону и до конца.
Попутчик мой занимается автотюнингом; сам он рисует эскизы, а потом его ребята все это воплощают. И всю дорогу от «Каширской» до «БДД» он мне показывает эти эскизы: что было и что стало. Он их рисует в метро и в автобусе. Очень красиво. Один эскиз стоит десять тысяч, если по знакомству — три. Для одного человека делают три-четыре рисунка, и то он потом может отказаться, узнав, сколько все это будет стоить. В месяц у него стандартно один заказ на бамперы, а полный заказ, на миллион — раз в четыре месяца. Денег хватает на материал, на зарплату ребятам, да и все.
Один из его клиентов — олигарх. «К нему в гараж заходишь — а это только называется гараж, это дом целый, — словно в рай попал: машины, машины рядами».
