Блаже Конески(й). Переводы

2021

Этой зимой мне посчастливилось попасть на первую Зимнюю школу македонского языка, литературы и культуры. Она проходила онлайн.

До этого я была на двух Летних школах македонистики в Охриде — в 2014 и 2015 годах. В первый раз мне ужасно повезло — я попала в начинающую группу к Розе Тасевской. На следующий год пришлось идти в продолжающую группу, и там все было плохо. Меня перебросили в С1, на высокий уровень, и толку от меня в этой группе было очень мало.

Но есть еще одна группа — там не учат язык, а переводят худлит! Туда-то я и подала заявку, когда меня позвали на Зимнюю школу. И — вот счастье! — эту группу тоже вела Роза Тасевска!

Работали мы так: кто-нибудь из нас читал_а фрагмент оригинального текста и с лету переводила на язык своей страны (не говорю «родной язык», потому что Мария и Верица — македонки, хоть и живут в Греции и во Франции соответственно). А потом переводили все остальные.

Полно, есть ли смысл в такой разноголосице? Еще как есть!

Мы с Полиной, уж на что обе русскоязычные, переводили очень по-разному (и, надеюсь, помогали друг другу — Полина мне уж точно). Инославянские языки всегда интересно и радостно послушать, особенно когда переводчицам встречаются ложные друзья слависта! Да и Мария с Верицей частенько пускались в рассуждения о тонкостях перевода на греческий и французский — и, хоть я в этом ни в зуб ногой, а всё ж старалась помочь им с оригиналом.

Роза отлично знает все языки группы, кроме французского. А для помощи с французским она специально позвала Йована. Чтобы никто не переводил впустую! (На семинаре в Любляне был у меня такой опыт перевода, увы.)

Как же славно работалось в этой группе! Но к концу второй недели я всё равно сдохла — отчасти потому, что малышовка заболела, торчала со мной дома и постоянно требовала от меня прямщас устроить паузу, чтобы она могла поболтать с группой.

Что мы переводили-то? Исключительно Блаже Конеского. В этом году вся Македония празднует сто лет с его рождения, так что и Зимняя школа была посвящена ему.

Кто это такой? Человек и пароход. Вот что говорит википедия: «создатель и один из кодификаторов современного македонского литературного языка и известный книжный, культурный и общественный деятель: поэт, писатель, эссеист, литературный историк, филолог и лингвист, преподаватель и профессор философского факультета университета Свв. Кирилла и Мефодия в Скопье».

Сам он считал себя прежде всего поэтом.

Как вспоминает Роза — душевный, интеллигентный дядька, отличный рассказчик. По вечерам гулял по центру Скопье, все его знали, все с ним здоровались.

Я его никогда не читала (я ведь не училась на славянском отделении и в мясорубку под названием «славянские литературы» не попала). Познакомилась, пока переводила.

Ну, познакомьтесь и вы.

Тихий Дон

Весенним днем 1950 года небольшая диалектологическая экспедиция – мы, двое преподавателей, и несколько студентов – отправилась в общину Кратово и добралась до Лесновского монастыря. Тут мы остались на ночь.

Я хорошо помню, как проснулся на следующее утро. В окно вовсю било яркое солнце. Со двора доносились крики павлинов и какой-то лязг, словно тащат по булыжнику железный лом. В некотором удивлении я встал и выглянул в окно. Там шел по своим делам юродивый Дончо, весь обмотанный цепями, которые волоклись за ним по земле и громыхали.

Он был одет по-деревенски, в домотканые порты и какие-то лохмотья, так что казалось, будто его одежда держится не на швах, а на цепях. Очевидно, Дончо был продолжателем некой старинной местной традиции. В монастыре он был единственным аборигеном. Двое других насельников были русскими.

Еще в Злетово или Пробиштипе мы узнали, что игумен, Виталий, был в России ротмистром. Вчера мы с ним познакомились и узнали его распорядок дня. Пожилой, седой, прямой как палка, он кажется высоким и стройным. При ходьбе он подволакивает правую ногу, в которую был ранен в битве с красными. Многие русские эмигранты, подобно Виталию, нашли прибежище в наших монастырях и завершали там свой жизненный путь. Доводилось мне слышать версию – весьма сомнительную – что и страшный Нестор Махно, главарь анархистских банд на Украине, окончил жизнь под монашеским именем в черногорском монастыре.

Виталию прислуживает Павел. Когда он с полупоклоном подходит к своему господину, кажется, будто он всё еще адъютант в русской армии. Павел – мирянин, носит сапоги и фуражку. В соответствии с заведенным порядком он время от времени приносит Виталию на подносе рюмку ракии и стакан воды. Вследствие этого Виталий пребывает в затуманенно-одухотворенном состоянии. Он не говорит смиренно, как подобает монаху, а отрывисто командует. Дончо и Павел – последние остатки его отряда.

Под его командованием, но отнюдь не по его вине монастырь переживает тяжелые времена. Восточные ворота разрушены, кельи на этой стороне начали осыпаться. На куполе растет бузина.

В церкви осталось еще несколько книг из тех двух десятков ящиков, которые завидетельствовал в Лесново сто лет назад Йордан Хаджи Константинов Джинот. Всё же они представляли некоторый интерес. Мой взгляд зацепился за монастырскую писцовую книгу и «Чудеса пресвятыя Богородицы» Йоакима Кырчовского.

Я повел переговоры с Виталием – мне хотелось, чтобы он передал эти книги библиотеке нашего семинара. Он упирался, но согласился, когда я пообещал выслать взамен большую и интересную книгу на русском языке.

К счастью, у меня дома был однотомник “Тихого Дона”. Сразу по возвращении я отправил его Виталию – не припомню сейчас, каким образом: почтой или, что вероятнее, с оказией.

Я был удивлен, когда через некоторое время получил от него открытку на русском языке. “Сердечно благодарю за книгу, – писал Виталий. – Всё, что там рассказано, – сущая правда. Читаю и то плачу, то смеюсь. Я ведь и сам был там!”

Кто знает, подумал я, получал ли Шолохов хоть раз подобный отзыв от кого-нибудь из своих читателей – точнее, своих персонажей.

Когда по прошествии многих лет я вновь оказался в Лесново, Виталия и его маленького отряда уже не было в живых. Нас встретила женщина-ключарь. Церковь была отреставрирована, купол перекрыт, развалины с восточной стороны расчищены. Женщина доверительно поведала нам, что ремонтники нашли золото, спрятали его – и скрылись тишком-тайком, и с тех пор о них ни слуху ни духу. Это одна из легенд, что вновь и вновь появляются рядом с монастырями. Не уверен, что спросил тогда, где похоронен Виталий. Предполагаю, что на деревенском кладбище, так как во дворе монастыря я не нашел могилы. Если не доведется мне, пусть кто-нибудь другой справится об этом. Если же когда-нибудь случайно обнаружится в Лесново однотомник “Тихого Дона“, то теперь вы знаете, когда и как он туда попал.

Встреча в раю

В конце 1956 года я впервые оказался в Париже и провел там несколько месяцев, до мая следующего года.

Этот город едва не сломил мою волю. Я увидел, где я и что представляю из себя посреди этого чуда, которое веками создавал и упорядочивал великий народ. Мне казалось, что и конечная цель любого великого народа – создать великий город с собственным обличьем, собственной душой и выражением лица.

Всё же я нашел некую опору в себе самом. Первым моим убежищем стала полутемная комната в Институте славяноведения (ул. Мишле, 9). Но там меня встретил мрачный старый библиотекарь, русский эмигрант, господин Бутчик. Иссохший – кожа да кости, – лысый, нахмуренный, будто страдающий от какой-то сильной, неутихающей боли, господин Бутчик отнюдь не был одним из тех приветливых, любезных библиотекарей, всегда готовых услужить, побеседовать с читателем ровно столько, сколько нужно, и даже помочь ему советом. Нет, господин Бутчик не привлекал своих посетителей, скорей уж отталкивал их. Особенно сурово он встречал тех, кто заходил впервые. Он мерил их с головы до ног взглядом, полным сомнения и холода, от которого по коже бежали мурашки. Быть может, в том числе по этой причине в сумрачном читальном зале господина Бутчика никогда не было много читателей.

Но я задержался на несколько месяцев и, представляется мне, успешно выдержал этот карантин. По природе я весьма осторожен с людьми, что держат меня в напряжении, и внимательно слежу за тем, чтобы не задеть их ни резким жестом, ни непочтительной интонацией. Моё довольно неплохое знакомство с русским языком и литературой помогло мне исподволь сблизиться с господином Бутчиком. В его присутствии я чувствовал себя всё свободнее, но, тем не менее, непрестанно следил за тем, чтобы ничем не нарушить, а напротив – укрепить возникшую гармонию.

То, что мы её достигли, стало несомненно, когда господин Бутчик сам предложил мне прочесть его обзор французских переводов русской художественной литературы. Эта брошюрка была полна гнева, желчь так и сочилась из нее. Господин Бутчик справедливо негодовал: французы не только переводят с русского ничтожно мало, но при этом просто кощунственно обращаются с величайшими творениями русского духа. В качестве иллюстрации в его работе было помещено изображение титульного листа перевода “Анны Карениной”, на котором героиня Толстого выглядела как дамочка из кафешантана. Какое недоразумение, какое ужасное искажение! Я понял, как и отчего, капля по капле, набиралась горечь в этом человеке, уничтожая в нем радость, не оставляя ни следа улыбки в его чертах.

Когда я возвращал ему книгу, он с неким трепетом ожидал, что я скажу. Он был очень доволен, услышав, что, по моему мнению, преподал французам хороший урок.

– Знаете, что сказал Жорж Дюамель, когда прочел? – заметил господин Бутчик. – Он только трижды повторил: «Je proteste!­­­­­ Je proteste! Je proteste!»

Когда подошло время покидать Париж, я почувствовал, что мы с суровым господином Бутчиком весьма сблизились.

– Вот так, – сказал он, – встретятся люди, станут друзьями, и тут вдруг приходится расстаться.

Его голос дрожал от волнения, голубые глаза увлажнились.

Прошло что-то около двенадцати лет, и я снова оказался в Париже, в том же Институте – на этот раз я должен был прочесть там лекцию. Я не особенно надеялся увидеть незабываемого господина Бутчика, с которым не поддерживал никаких контактов. Однако он ожидал меня у дверей Института. После обмена приветствиями он сказал мне:

– Я уже много лет на пенсии и не прихожу сюда, тем более на эти лекции. Сейчас я пришел только затем, чтобы увидеть Вас. Мне не верится, что мы еще встретимся в этой жизни, так что я хочу передать Вам очень важное сообщение. Когда Вы попадете в рай, чтобы Вам не блуждать и не терять время в поисках меня, знайте, что я буду ждать Вас прямо у входа, справа.

Я пишу это, и мне кажется, что господин Бутчик смотрит на меня сверху из небесного оконца. И, хоть это не было ему свойственно, улыбается и будто говорит мне:

– Да, место забронировано, а я из ежедневного райского бюллетеня безошибочно узнаю, в который час Вы прибудете. Я и тут работаю в библиотеке.

Каждый своей дорогой

В тот морозный декабрьский вечер 1945 года тусклый фонарь на углу Теразие и Балканской улицы в Белграде осветил худощавого молодого человека, который направлялся к вокзалу. Он был одет не по погоде – в ветхое демисезонное пальто и парусиновые туфли. Тут и там его уже покалывали ледяные иголочки.

В правой руке он нес чемоданчик, а в левой, под мышкой, пакет с книгами. В Белград он сегодня приехал по работе, и эти книги ему дали с собой в Скопье как полезные и необходимые. Значительную часть пакета занимал непереплетенный экземпляр “Логики” Гегеля.

Молодой человек направился вниз по Балканской, осторожно ступая по обледенелому тротуару. Вскоре он услышал за спиной легкие шаги. Из полумрака появилась совсем юная девушка, вероятно, гимназистка, одетая, как и он, скромно и не по погоде.

– Добрый вечер. Вы, должно быть, на вокзал?

– Да.

– Давайте помогу.

– Нет, нет, – сказал он. – Зачем вам утруждаться? Я и сам могу.

– Ну пожалуйста – мне всё равно по пути.

Он дал ей пакет, и она зашагала рядом, справа. Это было ему приятно. Однако разговор не клеился.

– Где вы живете?

– На Сеньяке.

– О, вам еще долго идти по такому морозу.

– Ничего, я привыкла.

Они вышли на вокзальную площадь. Он подумал, что можно было бы побыть с ней еще немного, задать ей пару обыкновенных вопросов, спросить, как ее зовут. А может, неплохо было бы подать ей руку, поблагодарить ее, обменяться с ней адресами, переписываться… Но он быстро отказался от этой идеи, и каждый отправился своей дорогой.

Прошли годы и принесли горький опыт. Тот человек давно уже не молод. Волосы его поседели. Но странное дело – та краткая встреча вспоминается ему всё чаще, хотя уже прошло столько лет. Стерлись в памяти черты, забыты слова и голос, но оттого лишь сильнее становится чувство, что справа идет – и будто касается его – дорогое существо.

Есть в жизни любовь, – говорит он себе. Есть гармония, благодаря которой жизнь становится простой и наполняется смыслом. Есть такая любовь, что желает помочь нам и, когда нужно, готова взять на себя часть нашего бремени.

Она делает юность прекрасной и яркой, а старость – спокойным созреванием. Есть такая любовь – кто скажет, что нет ее! Нужно только найти ее и сохранить, если найдешь. А что сделал он? Он узнал ее, когда было уже поздно. Он прошел мимо, проглядел ее, утратил ее безвозвратно в тот далекий декабрьский вечер.

Горькое раскаяние, словно ледяными иголками, пронзает всю его душу от осознания, что он сам предал суть своей жизни.

Вероятно, это обыкновенный его самообман.

Тайна

Сколь угодно простой, ничтожной –

Поделись со мной любой своей тайной.

Я скрою её, как могила, надежно,

Пока стихотворением не станет.

Из поезда

Вот он, взволнованный край голубой.

В этом краю моё детство прошло.

Обо мне эти горы плачут!

Вон деревушка белеет на склоне.

Что же не машут белым платком мне?

Обо мне эти горы плачут!

Поезд летит мимо гор и равнин.

Жил-был когда-то там мальчик один.

Обо мне эти горы плачут!

Мысль часто сюда возвращает меня.

Жизнь меня отправляет в другие края.

Обо мне эти горы плачут!

Попрошайки

И в конце концов мы с горечью осознаём – любовь так вздорожала, что нам, старящимся всё быстрее, нечего и надеяться обрести ее снова, если однажды мы её лишились – а может, никогда и не встречали. Нам приходится даже у своих детей выпрашивать немного тепла, искреннюю улыбку, чуточку внимания, письмецо понежнее – мы становимся попрошайками в любви. Мы ловим себя на мысли, что хотели бы встать на углу, в сумерках, когда загораются витрины и люди спешат мимо. Мы надеемся на встречу, хоть эта надежда совсем призрачна.

Мгновение

Вдруг острое чувство, что нужно использовать мгновение, именно это мгновение. Что незаменима эта прогулка в сумерках по улицам старого города, этот взгляд на витрины, на небо и горы вдали, этот воздух, которым дышу, бродя бесцельно. Уверенность, что это и есть счастье! И что мне все другие предвестия в это мгновенье!

Разговор

Монолога не существует, монолог – выдумка. Я пишу это, потому что мне необходимо продолжать разговор. Вероятно, я не сумел понять всю человеческую глубину этой потребности.

Я содрогнулся, когда мать сказала о покойном отце: “Его зарезали на операционном столе; хоть бы денёк еще дали ему пожить, хоть бы слово еще мы от него услышали”.

Мы ценим себя, свою честь и самоуважение. Неужели – после всех этих попыток – стыдно рыться в пыли прошлого, чтобы услышать еще хоть слово от того, кого любишь?

Голуби

Перед старым собором. Солнце. На газоне, на дорожках, на фиолетовых шейках голубей переливается солнце.

Сцена первая: девочка (малышка – едва начала ходить) хочет поймать голубей. Она знает, быть может, только слово “па-па-па-па“.

Сцена вторая: привлеченная этой картиной, женщина (еще недавно её саму можно было назвать голубкой) хочет сфотографировать девочку с голубями, но то ли девочка уходит, то ли голуби отлетают в сторону. Женщина убирает фотоаппарат.

Сцена третья: мужчина средних лет (желая помочь женщине) достает из кармана крошки и кидает голубям, чтобы те вернулись. Голуби собираются пестрым веером. Но женщина не понимает его жест, а он не осмеливается к ней обратиться.

Описание голубей: все они одинаково красивы, все они очаровательно воркуют, все одинаково делятся любовью.

Заключительная картина: внезапный звон колоколов собора. Голуби, как по сигналу, взлетают в небо: пусть запомнится лишь этот отблеск солнца на их распростертых крыльях.

Эти и другие переводы из Блаже Конеского можно прочесть тут.

Если нужна ссылка на Собакины переводы — пожалуйста:

Конески, Блаже. Корчевание. Попрошайки. Майская ночь. Воспоминание. Мгновение. Стужа. Роза. Камикадзе. Рыбак. Разговор. Дикая груша. Тайна. Из поезда. Ствол. Бабочка. Голуби. Встреча в раю. Тихий Дон. Каждый своей дорогой / Пер. с макед. М. Громовой // Прва зимска школа на Меѓународниот семинар за македонски jазик, литература и култура (на далечина). Скопје, 25.1. – 5.2.2021 година. Конески на 11 јазици / Редакциски одбор Ордан Чукалиев ... и др. — Скопје, Универзитет „Св. Кирил и Методиј“, 2021. — С. 77–86.