Как я переводила словенскую повесть для подростков

научная статья с картинками

В 2020 году я перевела современную подростковую повесть словенского писателя, поэта, драматурга и режиссера Винко Мёдерндорфера (р. 1958) «Меня зовут Андрей». Она вышла в 2021 году в издательстве «Стрекоза».

1 of 3

Это первый опыт издания у нас словенской реалистической прозы для детей после 1985 года. Повесть посвящена темам, которые ранее не появлялись в словенской прозе для детей и подростков, переведенной на русский язык, – взрослению и сексуальности подростка, его принятию себя и своего меняющегося тела.

В соответствии с тенденцией последних лет в литературе для детей и подростков, герой повести Мёдерндорфера – одиночка, которому трудно наладить контакт со сверстниками. Значительную роль играют его взаимоотношения со значимыми взрослыми – членами семьи. Дружба со сверстниками реализуется не в формате приключений большой компанией, как у героев словенских детских повестей, изданных на русском языке в советское время, а один на один, причем далеко не сразу герой может найти с ними общий язык.

Наиболее интересной и сложной переводческой задачей при работе над повестью мне представляется передача стилистических различий речи двух главных героев – «правильного», робкого Андрея и развязной Сони, которая активно использует подростковый сленг, игру слов. Также уделено внимание сохранению словенского антропонимикона, переводу фразеологизмов и прецедентных текстов словенской культуры.

На протяжении всего текста повествование ведется от лица Андрея. Андрей – четырнадцатилетний словенский подросток, который вырос «в глубинке» (na kmetih). После развода мать переезжает в столицу и берет его с собой. Это замкнутый, неуверенный в себе, «домашний» мальчик. Он не ведет статусных игр в подростковом коллективе, не пытается подстроиться или сойти за своего. Его речь состоит из коротких, простых, но правильных по структуре предложений, не перенасыщена сленгом и разговорной лексикой, которым он предпочитает нейтральные литературные варианты.

Так, одноклассник Андрея однообразно жалуется, что девушка его бросила, и Андрей размышляет, что можно ведь сказать то же самое и другими словами. Он перебирает несколько современных разговорных вариантов и, наконец, останавливается на нейтральном литературном:

»Petra me je zamrznila,« zahlipa.

Nima preveč domišljije tale moj sošolec, pomislim. Lahko bi si izmislil kakšno različico stavka z isto vsebino. Na primer: Na čevelj me je dala. Znogirala me je. Skenslala me je. Apdejtala me je. Ali pa, kar je najlepše: Zapustila me je.

– Петра меня отшила, – всхлипывает он.

Да, у моего одноклассника с фантазией не очень, думаю я. Мог бы придумать что-нибудь другое с тем же смыслом. Например: она дала мне от ворот поворот. Отправила в игнор. Дала мне отлуп. Послала. Или, лучше всего: она меня бросила.

Новая одноклассница Андрея при первом знакомстве сообщает ему, что ее отец – пихарь. Андрей поражен, он впервые слышит это слово, но виду не подает:

– <…> Moj oči je takšen seksač.

Kaj je rekla?! sem se sam pri sebi začudil. Navzven sem samo prikimal. »Ja, ja, seksač. Moj tudi.« Prvič sem slišal za to besedo. Seksač. Kot da je to nekakšen šport. To je tisti, ki veliko seksa, ki je rekorder v seksanju, ki ima veliko otrok z različnimi mamami.

– <…> Мой папашка такой пихарь.

«Что она сказала?!» – удивился я про себя. А сам только кивнул:

– Ага, ага, пихарь. Мой тоже.

Я впервые услышал это слово. Пихарь. Как будто это спорт какой-то. Это тот, кто много занимается сексом, рекордсмен в сексе, тот, у кого много детей от разных женщин.

Андрей не может поверить своим ушам, когда посреди родительской ссоры слышит от матери отнюдь не грубый эвфемизм bingelj ‘то, что висит, болтается; пер. пенис’ (cам он в четырнадцать лет использует в этом значении слово из детской речи lulček ‘писюн’):

Potem pa je, enkrat drugič, spet sta se blazno kregala, rekla bolj nazorno: »Moški razmišljate z vašim bingeljnom!« Joj, groza!! Nikoli, prisegam, nikoli v življenju nisem slišal, da bi mama izrekla takšno besedo! To je bilo prvič.

А потом, как-то раз, они опять жутко поругались, и мама выразилась более определенно: «Вы, мужики, думаете только своим болтом!» Ааа, жесть!!! Никогда, клянусь, никогда в жизни я не слышал, чтобы мама сказала такое слово! Это было впервые.

Тем не менее, Андрей использует современный школьный сленг для обозначения учебных предметов, что сохраняется и в переводе:

Ura matke mine kar okej.

Урок матéши проходит ничего так.

Подростковым сленгом переводится и общеупотребительная разговорная лексика в речи Андрея. К примеру, междометие groza! ‘ужас! кошмар!’, весьма частотное в его внутренних монологах, последовательно переводится как жесть:

Tako neumno se počutim, kadar se mi v glavi splete kakšna tako neumno pametna misel. Kot da sem en zagaman starc! Groza! Ali še huje, kot da postajam mumija. Groza, groza!

Я себя так по-дурацки чувствую, когда у меня в голове появляется какая-нибудь такая идиотская умная мысль. Как будто я занудный старикан! Жесть! Или еще хуже, как будто я превращаюсь в мумию. Жесть, жесть!

Так же – сленгом – переводится в речи Андрея экспрессивно окрашенная оценочная лексика:

Skratka, maj, ki sicer slovi kot najlepši mesec, je bil zame čista polomija.

Короче, май, который считается лучшим месяцем в году, оказался для меня полным фейлом.

»Ja,« rečem in prikimam, »gledava. Mislim, jaz gledam … Zakon in red je zakon …«

– Да, – говорю я и киваю, – смотрим. То есть я смотрю… «Закон и порядок» крутой…

Новая одноклассница, а затем и подруга Андрея Соня – столичная жительница. В классе Соня держится особняком, у нее нет подруг, нет и никогда не было романтических отношений, но застенчивой ее назвать нельзя. Она берется просвещать Андрея в области столичного подросткового сленга, а использование нейтральной литературной лексики кажется ей смешным. Наиболее резко Соня выступает против терминологии в наименовании всего, что связано с половой сферой. Так, менструацию она называет «ta rdeča» (букв. ‘красная’), противопоставляя это разговорное слово медицинскому термину menstrualni ciklus ‘менструальный цикл’, употребление которого в неформальном общении представляется ей нелепым:

»<…> Kot moja mama, ko mi je hotela povedat, kaj je to seks in ta rdeča, in je rekla menstrualni ciklus in spolni odnošaji. Za znoret smešno,« izdavi in se reži naprej.

– <…> Как моя мама, когда решила мне рассказать, что такое секс и красный день календаря, сказала «менструальный цикл» и «половое сношение». Умереть не встать! – выдавливает она из себя и снова ржет.

Когда Андрей упоминает «сексуальный контакт», Соня высмеивает его «стариковскую» манеру выражаться и высыпает на него ворох эвфемизмов – сначала общеизвестных разговорных, а затем сленговых, узко локализованных по отдельным школам столицы. Андрей впервые слышит все перечисленные синонимы. Он удивлен, затем обескуражен, затем ему становится неприятно. Он перебивает Соню и заявляет, что там, где он раньше жил, говорили просто – «заниматься любовью», а затем встает и уходит, завершая диалог.

»Spolni odnosi … Tako si rekel, kot da si kakšen starc. <…>

»Kako pa naj bi rekel?« jo vprašam. Njeno režanje mi gre vedno bolj na jetra.

»Lubčkat se, dol se dajat, hecat se, muckat se, žlajfat se, turborirat, kvačkat …« našteva Sonja.

»…vsak razred in vsaka šola reče malo drugače. Na Vorancu rečejo seštevat se, pri nas pa odštevat se. Sem slišala tudi, da na Prulah rečejo množit se in plažat se, to pa zato, ker je nasproti njihove šole plaža ob reki, kjer se folk ob petkih zvečer zbira in se nekateri tudi že plažajo; rečejo pa tudi kurblat, ampak to nima nobene zveze s kurbami, pa tudi žgečkat se bolj na globoko, milovat se, to rečejo na Galjevici, kjer je veliko čefurjev, slišala sem pa tudi navzdol se lizarit, posedat na mokro, buckat se, šaltat na višje …«

Ne morem več. Prekinem jo: »Pri nas na kmetih smo pa rekli ljubit se.«

В переводе для разговорных вариантов подобраны широко известные эвфемизмы. «Школьные» варианты как локальная экзотика переведены дословно, так как они должны звучать для русскоязычного читателя так же странно, как и для Андрея; кроме того, мотивацию большей части синонимического ряда Соня подробно объясняет:

– Сексуальный контакт… Ты прямо как старик какой-то! <…>

– А как я должен был сказать? – спрашиваю я. Её ржач уже порядком бесит.

– Шпилиться, чпокаться, пороться, пихаться, факаться, пилиться, дрючиться… – перечисляет Соня. <…> – В каждом классе и в каждой школе говорят по-своему. В школе Воранца говорят «складываться», а у нас – «вычитаться». Ещё я слышала, что на Прулах говорят «размножаться» и «загорать», это потому что напротив их школы пляж у реки, где народ по пятницам собирается, а некоторые там загорают; ещё говорят «шалавиться», но это вообще не связано с шалавами, а ещё «щекотаться поглубже», «миловаться» – так говорят на Галевице, где куча южан, а ещё я слышала «кататься на качелях», «кувыркаться», «канифолиться», «чирикаться»…

Я не выдерживаю. Перебиваю её:

– Мы в глубинке говорили «заниматься любовью».

Особняком в этом перечне стоит лексема milovat se. По словам Сони, так говорят в районе, где живут чефуры – это пейоративное название для малообразованных мигрантов из южных республик бывшей Югославии, которые, в разной степени владея словенским языком, в качестве основного идиома используют смесь словенского языка, языков бывшей Югославии и люблянского уличного сленга [Красовец 2014: 208–216]. Так как чефуры и их социолект больше не появляются в тексте и не играют в повествовании никакой роли, мы сочли возможным перевести их как абстрактных южан, а чефурский синоним – просто транслитерировать.

Андрей не хочет называть читателям город, куда переезжает с матерью, но его новая одноклассница Соня упоминает соседние школы – «школу Воранца» (т.е. среднюю школу им. Прежихова Воранца), «школу на Прулах» (среднюю школу Пруле), «на Галевице» (среднюю школу им. Оскара Ковачича). Становится ясно, что это Любляна. Это подтверждается еще парой упоминаний люблянских локаций: Андрей ждет отца в кофейне напротив парламента (v kavarni nasproti parlamenta), то есть, вероятно, в кафе «Čokoladni Atelje Dobnik» напротив Государственного собрания Словении на Шубичевой улице, а в беседе с Соней признается, что хотел бы работать «čisto na vrhu bančne stolpnice» («на самом верху банковской башни»), то есть в бизнес-центре по адресу Trg republike, 2, где располагается головной офис Нового люблянского банка.

Несмотря на столь явную локализацию, ни Соня, ни иные жители Любляны, кроме эпизодического рэпера, чью речь мы вскоре услышим в пересказе бабушки Андрея, не используют в речи элементов люблянского городского койне (подробно о нем [Макарова 2004]). За исключением отдельных вкраплений сленга и разговорных лексем, все диалоги в повести ведутся на литературном словенском языке.

Фразеологические выражения появляются в тексте повести дважды. Андрей пытается уговорить учителя математики поставить ему на полбалла выше, ведь задача решена почти правильно, а учитель отвечает ему пословицей Skoraj ni še noben lovec zajca ujel ‘чуть-чуть не считается’ (букв. ‘Почти еще ни один охотник зайца не поймал’), смысла которой Андрей не понимает и делает вывод, что это очень старое выражение, давно вышедшее из обихода:

»Gospod učitelj, poglejte tale račun je skoraj prav!«

Mumija pa: »Skoraj ni še noben lovec zajca ujel.«

Mumija ima večkrat takšne čudne iz devetnajstega stoletja, ki jih nihče ne razume. Nasmehnil sem se in se naredil, kot da se mi zdi njegov odgovor blazno duhovit.

В переводе требовалось употребить близкую по смыслу пословицу, которая не на слуху у носителей русского языка:

– Господин учитель, смотрите, вот этот пример решен почти правильно!

А Мумия мне:

– Этой выступкой не спляшешь. Метил в лукошко, а попал в окошко.

Мумия постоянно что-нибудь такое выдает из позапрошлого века, никто его не понимает. Я улыбнулся и сделал вид, что его ответ страшно остроумный.

Матьяж, молодой человек матери Андрея, упоминает, что любит ходить в холмы, а еще больше – в горы, и предлагает как-нибудь отправиться в холмы втроем. Среди словенцев это популярный и социально одобряемый отдых, но Андрея Матьяж раздражает, и он отвечает довольно резко – пословицей, которую недавно услышал от бабушки: Gora ni nora, nor je tisti, ki gre gor – букв. ‘гора не сумасшедшая, тот сумасшедший, кто лезет вверх’. Своей репликой Андрей остается доволен и уходит к себе в комнату.

Zadnjič je celo rekel, da bi lahko šli za vikend kam skupaj, na morje ali kam v hribe. Ponosno je poudaril, da zelo rad hodi v hribe in še rajši v gore. Rekel sem: »Gora ni nora, nor je tisti, ki gre gor.« To je zadnjič rekla babica, ko sva pri njej v domu skupaj gledala poročila in so na veliko govorili o uspehih naših alpinistov, in zdaj mi je babičin komentar kot naročen kar sam priletel na jezik.

Среди многочисленных пословиц про отсутствие ума был выбран общеизвестный и стилистически нейтральный вариант «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет»:

Недавно даже предложил, чтобы мы все втроем отправились куда-нибудь на выходные, на море там или в холмы. И с гордостью подчеркнул, что обожает ходить в холмы, а еще больше – в горы. Я сказал:

– Умный в гору не пойдет – умный гору обойдет.

Это бабушка сказала недавно, когда мы у нее в доме престарелых смотрели новости и обсуждали успехи наших альпинистов, и сейчас ее комментарий пришелся как нельзя кстати.

Соня чаще всех в повести использует игру слов. Например:

Marec je mesec, ko ti je za vse mar ‘март – это месяц, когда ты обо всем беспокоишься, тебе до всего есть дело’.

Действительно, в слове marec как будто спрятан славянский корень mar. Фраза никак не обыгрывается в сюжете, что позволяет свободно трансформировать ее в переводе:

Март – к лету старт.

Иногда Андрей не сразу понимает Соню, когда она играет словами:

Če ima pravljica zmeraj prav, potem ima mravljica zmeraj mrav. Ko je to rekla, sem zelo debelo pogledal. Ja, Sonja je takšna, da včasih kar na lepem blekne kakšno nenavadno.

»Jutri je petek,« sem ji rekel, »a greva zvečer na plažo?« Nič ni odgovorila. Zato sem jo še enkrat vprašal. »Jutri? Plaža? Prav?« In je rekla: »Mrav.«

‘Если сказка всегда права, то муравьишка всегда *мрава’ – так Соня обыгрывает вопрос Андрея «Jutri? Plaža? Prav?» ‘Завтра? На пляж? Идет?’, отвечая в рифму несуществующим словом и вызывая недоумение Андрея. Такую же реакцию должен вызывать ее ответ и у русскоязычного читателя:

«Если мы идем к реке – все лягушки брекеке». Когда она это сказала, я на нее так и вылупился. Да, Соня такая – возьмет да и брякнет что-нибудь эдакое.

– Завтра пятница, – сказал я, – пойдем вечером к реке?

Она ничего не ответила. Так что я спросил еще раз:

– Завтра? К реке?

И она сказала:

– Брекеке.

Поколению 30–40-летних известно, что коакс, коакс, брекке-ке-кекс – так говорят жабы из «Дюймовочки» Андерсена в переводе А. В. Ганзен.

Филологи знают, что брекекекекс, коакс, коакс – это песня лягушек из «Лягушек» Аристофана.

Но понимают ли представители русскоязычной целевой аудитории, что это звукоподражание связано с лягушками?

Мы провели опрос среди 173 подростков. 53% ответили, что это кваканье или имя лягушки (это действительно имя главного героя стихотворения Николая Палагуты «Отважный Бреккеке»). Остальные ответили, что так никто не квакает. Значит, подобный перевод, рассчитанный на подготовленного читателя, нельзя считать вполне удачным.

Соня пишет для бабушки Андрея рэп. Андрей пытается объяснить бабушке, что это такое, но выясняется, что бабушка уже знает: сын одной из ее соседок по дому престарелых – рэпер, и бабушка даже победила его в кратком фристайл-баттле. Слова rêp, rêpa ‘рэп’ и rèp, rêpa / rép, répa ‘хвост’ в словенском языке – омографы, на чем бабушка строит шутку:

Я очень рада, что у меня будет свой собственный rep. Все в доме престарелых будут мне завидовать, когда он будет за мной волочиться…

Соня и Андрей не понимают шутку, и бабушке приходится объяснить, что она имела в виду:

»Sonja je reperka,« sem rekel. »To je takšna glasba …«

»Vem, kaj je to,« je rekla babica, »v domu ima ena gospa sina, ki je reper. Mi je zadnjič vse razložil. Imel je strgane hlače. Rekla sem mu, da mu jih lahko zakrpam, pa mi je takoj zapel: Stara mama, ti pojma nimaš, da je krpa na riti veri bed drim, samo če si en mal raztrgan, si ful reper in čist in. Tako nekako mi je zabrusil. Jaz pa sem mu rekla: Fant moj, ti pojma nimaš, da majo punce rade, če dečku hlače z riti ne štrlijo na vse strani, da se jim pokrpan fant potem bolj luštkan zdi. Je bil kar malo užaljen. Reperji ne bi smeli biti užaljeni.« je še pripomnila.

»Aha,« sem se odkašljal… <…>

»To me pa zelo veseli, da bom imela svoj lasten rep,« je rekla, potem pa se je zasmejala, »vsi v domu mi ga bojo zavidali, ko se bo vlekel za mano …« in se je še bolj zasmejala.

Ker sva jo s Sonjo samo začudeno gledala, se je zresnila: »No, saj vem, da rep ni rep, ki se vleče za tabo. Samo hecala sem se. Besedna igra. Razumeta?«

В переводе игра слов построена на созвучии реп – репей: вместо того чтобы предвкушать, как рэп/хвост будет за ней волочиться, бабушка надеется, что мелодия будет приставучей, как репей. Сходство лексем рэп и репей невелико, так что в переводе, как и в оригинале, бабушка последовательно говорит реп вместо рэп, даже после того как Андрей ее поправит.

– Соня рэперша, – сказал я. – Это такая музыка…

– Я знаю, что это такое, – сказала бабушка, – тут у одной сын – репер. Он мне всё объяснил. Приходит как-то в драных штанах. Я предложила зашить, а он мне в ответ: «Ты не догоняешь, бабусь, заплатка на попе – это отстой, настоящий репер всегда на стиле, если ты не драный – значит, не крутой». Как-то так. А я ему говорю: «Кто тут не догоняет, так это ты, дружочек мой, для девушек заплатка на попе – не отстой, а если у тебя на попе бахрома – не жди, что на тебя посмотрит хоть одна». Он немного обиделся. Не думала, что реперы такие ранимые, – добавила она.

– Бабуль, это рэп, не реп, – я откашлялся <…>

– И я очень рада, что у меня будет свой собственный реп, – сказала бабушка и засмеялась, – надеюсь, мелодия у него приставучая, как репей, – и засмеялась еще веселее.

Мы с Соней посмотрели на нее очень удивленно, и бабушка посерьезнела:

– Ну, реп как репей. Просто дурачусь. Словами играю. Понимаете?

Персонажи повести время от времени обращаются к прецедентным текстам словенской культуры. В каждом случае решение о принципах перевода подобных фрагментов принималось отдельно.

Мама Андрея напевает песню Моймира Сепе и Эльзы Будау «Poletna noč» (1964), ставшую в исполнении словенской певицы Марьяны Держай (1936–2005) визитной карточкой словенской эстрады:

Mama je kuhala kosilo. <…> Za štedilnikom si je popevala: Poletna noč bila je najin dom …

При переводе, чтобы избежать неуместной доместикации, было принято решение не заменять строку из песни фрагментом живучего хита советской эстрады, а просто перевести близко к тексту:

Мама готовила обед. <…> Стоя у плиты, она напевала: «Летняя ночь, ты домом нам была…»

Соня знакомится с творчеством рэпера Тркая и напевает его песню:

Pogovarjala sva se o glasbi. Odkrila je enega reperja Trkaja. Super tip. Zakon komadi! Všeč ji je njegov komad: Marko skače … Marko skače, a zdaj drugače, Marko skače, zdaj ma široke hlače … Kar naprej si jo brunda.

Здесь автор повести дезинформирует своих читателей: у словенского рэпера Тркая (настоящее имя – Рок Теркай, р. 1983) нет такой песни.

Процитированная композиция на основе прекмурской народной песни «Marko skače», известной каждому, чье детство прошло в Словении, принадлежит словенскому хип-хоп-исполнителю Йону Вогричу VOGI (Jon Vogrič Vogi).

Вряд ли здесь имеет место намеренная мистификация – скорее поверхностное знакомство автора с музыкой, которую слушают и пытаются создавать оба главных героя его произведения (к примеру, рэп-тексты Сони весьма отдаленно напоминают настоящий рэп). Авторская небрежность и очевидная случайность упоминаемого текста позволяют достаточно свободно адаптировать его в переводе:

Мы говорили о музыке. Она открыла рэпера Тркая. Супер мужик. Песни топ! Ей нравится эта песня: «Я достаю из широких штанин круглый апельсин, он там не один…» Постоянно ее напевает.

В переводе повести сохранены все словенские антропонимы (Андрей, Альяж, Петра, Нико, Соня, Синя, Яна, Магда, Катарина, Матьяж, Амалия Новак, Домен, Марко), в том числе прозвища персонажей, основанные на географии Словении:

… zato se je učiteljica postavila tik pred njega, ga pogledala navzgor, tako da se je skoraj prelomila v vratu, in jezno zakričala: Vi tam zgoraj, v Alpah, pojma nimate o zemljepisu! Domen pa je zakričal nazaj: Vi tam spodaj, v Panonski nižini, čisto nič vas ne slišim! In tako smo jo začeli klicati Panonska nižina.

Географичка подошла к нему вплотную, задрала голову так, что чуть шею не сломала, и завопила:

– Вы там наверху, в Альпах, понятия не имеете о географии!

А Домен закричал в ответ:

– Вы там внизу, в Паннонской равнине, не слышу вас вообще!

С тех пор мы ее и зовем Паннонской равниной.

Так как основное внимание при переводе было уделено передаче индивидуальных особенностей речи персонажей-подростков, переводческая работа включала в себя многочисленные опросы и консультации с носителями подросткового сленга по поводу уместности употребления того или иного элемента молодежной речи. Нашей целью было перевести повесть на тот идиом русского языка, который современные подростки ощущают своим, при этом не перенасыщая текст ни сленгом, ни разговорной лексикой.

Сленг меняется очень быстро, и, несомненно, для следующего поколения русскоязычных подростков язык перевода повести «Меня зовут Андрей» окажется в некоторой степени устаревшим. Тем не менее, мы надеемся, что Андрей, который с трудом находит общий язык со сверстниками-словенцами, заговорит с юными русскоязычными читателями на их языке.

Красовец, А. Кто такие «чефуры» и на каком языке они говорят? // Войнович, Г. Чефуры вон! / Пер. со словен. А. Красовец. СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2014. 224 с. С. 206–221.

Макарова, И. Д. Языковые особенности люблянской разговорной речи // Славянский вестник. Вып. 2. М., МАКС Пресс, 2004. 608 с. С. 200–213.

Громова М. М. Современная словенская проза для подростков: опыт перевода // Миры литературного перевода 2020: Сборник докладов участников VI Международного конгресса переводчиков художественной литературы (Москва, 12–15 ноября 2020 г.) / [Сост. и ред.: Д. Д. Кузина, И. О. Сид]. М., 2022. С. 295–303.

Весь сборник можно скачать тут.