СЛОВОПОЛОХ В ТЕМНОТЕ. РАУНД 2
ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ В ТЕМНОТЕ
1
Я оглядела полутемную комнату. Повсюду - на столе, на полках, и даже на полу - кучками горели свечи, но они не разгоняли мрак, а словно сгущали его. В центре комнаты, на каменных плитах пола, был выведен мелом неизвестный ритуальный рисунок. Стараясь не наступить на него, я по стеночке добралась до стола.
Первое, что притягивало взгляд среди хаоса на столе - это банка с жабьими глазами. Рядом лежали тельца несчастных земноводных. "Боже, что за чудовище могло такое сотворить?!" - подумала я в ужасе.
Так же, моё внимание привлекла тетрадь с вырванной первой страницей. Кажется, это был чей-то дневник, а на первой странице, вероятно, была информация о владельце. Странно, почерк показался мне смутно знакомым.
Я начала читать, и чем больше читала, тем больше приподнимался полог моей памяти, услужливо подкидывая воспоминания. Ужас залил моë сознание, не давая дышать: кажется, это был мой дневник...
2
Ночь.
Тусклый свет фонарей за окном.
Мерный стук колёс полуночного трамвая.
Капельки дождя на стекле, дрожащие отсветом электричества, сбегающие вниз одна за другой.
Кажется, получилось немного унять тревогу. Поручень холодит ладонь, маяком отмечая реальность.
Не спать.
Но я отлично знаю, что это ненадолго.
Проклятая старуха из сна скоро добьётся своего...
Сколько человек может прожить без сна? Оставаясь в здравом рассудке — совсем мизер. И тут уж либо сойти с ума, либо... чёрт его знает, что она задумала сделать со мной? Я нутром чуял исходившую от неё опасность, несмотря на благовидный фасад божьего одуванчика с тарелкой шоколадного печенья в руках.
Руки. Они её и выдавали. Сухие костлявые пальцы по-птичьи загнутыми книзу когтями.
Б-р-р!.. Вспомнить жутко.
Однако ещё больше пугал мрачно высившийся за её спиной массивный дубовый шкаф, словно склеп на старом кладбище. Гладкие чёрные дверцы, на каждой из которых прямо посредине искусно вырезанные рогатые черепа.
Что в нём? Пыльные тайны, грязные секретики, фамильные проклятия? Семьи Козловых, судя по украшению мебели.
Страх снова нахлынул тошнотой, заставляя передёрнуться всем телом. Даже попытки шутить не спасают. Значит, дело дрянь...
Один и тот же сон, вот уже на протяжении недели, и из ночи в ночь новое дополнение к картинке с глумливой радостью старухи вкупе.
В прошлый раз я отчётливо ощутил в кармане тяжесть ключа. И до отвращения точно знал, как он выглядит. Латунный с патиной ключ, навершие в виде скелета со скрещенными на груди руками.
А завтра этот шкаф я открою. Сразу, как только засну, разумеется.
3
Терри зашла в колумбарий в склепе и оказалась перед стеной с урнами "Ну и какую брать?" При детальном изучении она обратила внимание на урну на которой был выгравирован конверт. "Возможно эта" подумала она и сняла ее. Раздался едва слышный щелчок,эхом разнёссшийся среди тишины, царившей вокруг.
Шестерёнки невидимого механизма закрутились и стена с урнами подалась назад и в сторону, открывая проход в темноту туннеля, уходящего вниз.
Терри двигалась на ощупь, ведя одной рукой по стене, а во второй держа карманный фонарик, света хватало, только чтобы осветить место, куда ступала нога. Через несколько метров туннель расширился и Терри оказалась в зале, посередине которой располагался постамент с коробкой. Коробка с пружиной, от касания к которой распахнулась крышка и внутри Терри обнаружила мешочек с солью и маску из воска, похожая на посмертный слепок. Поверх лежал небольшой клочок бумаги, гласивший: "соль вокруг себя". Терри удивилась, но выполнила указание и взяла в руки маску, чтобы лучше разглядеть, но внезапно маска засветилась и сама поднялась в воздух на уровне глаз. Ожившая мимика изобразила подобие улыбки, больше напоминавшей оскал.
-Ну и тебе преемник,здрасьте! Вижу, бывший хозяин все же успел черкануть пару строк и обезопасить, что же, будет не так весело...
Раздался гулкий смех, эхом отделившийся от стен пещеры.
4
Сад полон звуков. Какое-то насекомое надрывается в сирени – сверчок? Цикада? Резкий крик ночной птицы, шуршание коготков. Звуки и запахи будоражат, словно сегодня они особенно яркие, особенно громкие.
Я уже знаю, что будет дальше. Цепляясь сознанием, пытаюсь удержать, не соскользнуть: цикада… шуршание… крик птицы.
Не удерживаюсь. Звуки глохнут, я проваливаюсь в вязкое, окутывающее ничто.
Сада нет. Седая трава пригибается к земле. Выглянувшая из-за туч луна – красная. Роса на траве – как кровь.
На горизонте – дерево с изломанными чёрными ветвями. Я уже видела его.
Каждый раз кажется, что мои шаги не приближают к цели. Каждый шаг – усилие. А проклятое дерево всё там же. На горизонте. К его ветвям привязан колокольчик: надо дойти, тронуть – тогда выберусь.
Нащупываю в кармане уголёк. В прошлый раз под деревом я нашла куклу. Белый гладкий шар вместо лица. Откуда-то знаю: если лицо появится – я не просто выберусь, я выберусь навсегда. Больше не провалюсь в этот тёмный, вязкий мир.
Дерево приближается рывком, словно мои шаги внезапно обрели длину. Кукла на месте. Я падаю в красную сырую траву, хватаю кошмарную игрушку, провожу первую линию.
Кукла стонет. От неожиданности чуть не роняю её. Две брови, чёрточка носа, круглый вытаращенный глаз с ресницами-лучиками.
Есть!
Теперь – дотянуться до язычка…
Доннн!
5
Руки под рукавами чесались, и Керр поскрёб их. Грубая ткань куртки больно ткнулась в воспалённую кожу.
Он не спал третьи сутки, глаза горели, мир качался, от нервного потирания запястий кожа покраснела и воспалилась. Он ничего не мог с этим поделать.
Керр проверил замок шлюза, запоры на технологических люках, поскрёб огрызками ногтей щит, закрывающий вентиляцию. У двери душевой замер с протянутыми скрюченными пальцами. Заглянуть в зеркало — подобно свиданию вслепую.
Он снова потёр запястья, зашипел, втянул воздух через зубы. Мир качнулся, под веками вспыли образы чёрных блестящих луж на полу кокпита, сизых раздутых кишок в жилках багровых вен, звук чавканья из-под ног. И запах… густой удушающий запах, от которого переворачивалось нутро.
Щёлкнула дверь душевой, отъехала вбок, Керр взглянул в зеркало. Прилипшие к серой потной коже волосы свисали на глаза, на дне зрачков тлели болотные огни. Зубы выпукло выпирали из-под истончившейся кожи щёк. Зубы — первое, что изменилось. Кривые и тонкие, они покрывали ротовую полость до гортани. Язык исчез. Потому Керр мог только мычать, когда коллеги взламывали двери в его комнату два дня назад…
Образы кровавой бани вновь вспыхнули перед глазами, Керр завыл и разодрал манжеты куртки. Из язв на опухших запястьях смотрели болотными огнями чужие глаза.
6
Тиканье было невыносимым. Оно доносилось не из прихожей, где висели старые, но исправные дедовские часы, а из гостиной. Оттуда, где на камине пылился тот самый дурацкий антикварный прибор, который я купил на распродаже — часы без стрелок. Просто бледный циферблат с замершими цифрами. Но они тикали. Нерегулярно, захлебываясь, словно чье-то больное сердце.
Я вошел в комнату, и тиканье смолкло. Воздух был густым и спертым. И тогда я увидел нечто на стене напротив. Свет от настольной лампы падал прямо туда, и в этом луче, отбрасываемая неведомо чем, застыла тень без тела. Четкий, резкий силуэт сгорбленной старухи. Она не двигалась, просто была там, нарушая все законы физики и здравого смысла.
Ледяной ком подкатил к горлу. Я медленно, как во сне, попятился к выходу, не сводя глаз с немого силуэта. Рука сама потянулась за спиной к знакомой холодной глади дверной ручки в форме лапы. Мои пальцы обхватили ажурный металл, но вместо того чтобы повернуться, ручка вдруг... дрогнула. Она была теплой и упругой, как живая. Я посмотрел вниз и увидел, что держусь за мохнатую, с когтями лапу. Она мягко пульсировала в моей руке.
Я отдернул пальцы с криком ужаса и обернулся. Тень на стене пропала. Но тиканье больных часов снова началось. Теперь оно доносилось отовсюду. А дверная ручка-лапа медленно, с тихим скрежетом, начала поворачиваться сама по себе.
7
/На мотив песни «Три танкиста»/
На границе тучи ходят хмуро,
Край суровый тишиной объят.
Над обрывом, в задублённых шкурах
Куклы вуду в страшный ряд стоят.
Неподвижны и суровы лица:
Наступает грозный враг опять.
Куклам вуду предстоит сразиться,
Чтоб свою свободу отстоять.
Враг твердит, что цели его святы,
Светозарны и добром полны,
Только разве куклы виноваты,
Что они из мрака рождены?
Только в злобу верить остаётся,
Что развеет силы света в пыль.
По рукам в строю передаётся
С чёрной кровью красная бутыль.
Из себя иголки вынимают
И сжимают крепко – как штыки…
Из газетных вырезок все знают
О финале битвы у реки…
8
Извилистые коридоры подземных катакомб остро пахли пылью.Тени от факела метались по грубо обтесанным стенам. А вот...Путник уставился на выступающую из стены скульптуру. Существо,изваянное неизвестным мастером, выглядело как громадный кот с человеческими руками,стоящий на задних лапах. Хмыкнув, человек снова двинулся сквозь тьму. Наконец коридор закончился каменной дверью, с вырезанными на ней замысловатыми иероглифами.
Подняв голову,он увидел прикрепленные с другой стороны двери громадные песочные часы,со странным черным песком. Присмотревшись,он разглядел,что в нижней колбе лежали черные жемчужины. Если верить папирусу, именно здесь была усыпальница Ини- херита, неслыханно богатого фараона. И эти сокровища- теперь его! Осторожно сдув пыль с иероглифов, он начал разбирать письмена:
" Пришедший... Не входи.. ... Не оборачивайся... Страж Ини-херита близко... " Увлекшись,он опёрся на дверь и вздрогнул от щелчка. Он взглянул на часы,которые внезапно повернулись и жемчужины со стуком посыпались вниз.
Нахмурившись,он глядел на иероглиф, обозначавший имя фараона. Здесь он выглядел иначе чем,в папирусе,и такое прочтение его означало " крадущийся".
То есть не Страж Ини- Херита, а Крадущийся Страж.
Внезапно до него дошло. Кто у нас любит красться? И кто любит поиграть с жертвой перед смертью?
...Последнее,что он услышал,перед тем, как погас факел было басовитое мурлыканье.
9
«Почему люди боятся сойти с ума?» - написал он в командной строке и наблюдал, как тревожно подмигивает курсор, пока на плите не засвистел чайник. Студия, где он работал, спал и погружался в безумие, находилась на чердаке. Ему нравилось. Отмечать и фиксировать изменения. Это было похоже на загадки, а загадки он любил. Вчера вечером он едва не попался – вдруг так захотелось с кем-то поделиться, что он стал объяснять случайному пьянице в баре про все. Про лестницу, которая в одну ночь упирается в потолок, а в другую – ведет к черному провалу, откуда доносятся нечеловеческие звуки. Про ключ-на-обе-стороны – если повернуть один раз, он оказывался в квартире, если два, то в пустой комнате, где все время кто-то говорил и произносил слова задом наперед. Дальше его не стали слушать и выкинули из бара, пригрозив полицией. «Почему они боятся? Быть собой…» - подумал он и побежал – время близилось. Он влетел в студию, когда радиопомехи в приемнике достигли ритуального ритма. Это означало, что древние боги разрешали ему измениться. Выпустить щупальца, слиться с сетями и поглощать гигабайты чужих мыслей. Тот, чье тело он занял, кричал в пустой, зависшей между мирами, комнате, но его никто не слышал. Скоро появится лестница, и однажды он уйдет по ней, но не сегодня.
10
Сонька «бездельничала», подготавливая партию хэллоуинских сувениров для Сине‑шопа. Завершить украшение витрины и доделать эксклюзивные подарки друзьям к хэллоуинскому вечеру — задача непростая.
Привиденьеце старательно выводило узоры кисточкой по сахарным черепам, сваренным СамКой из сахара, шоколада и амаранта. Разбросанные на столе бутоны засушенных роз, рябиновые браслеты, бусы и маленькие тыквы, иногда соскальзывали и падали.
Сонькин хвост подрагивал, создавая лёгкие воздушные потоки и укладывая пришедшие со склада товары. Календарики, стикеры, магниты, блокноты и термокружки с логотипами и изображениями жителей Синего замка разложились на стеллажах. Банки «Царской сгущёнки» были выставлены тетраэдром. Начищенные канделябры сверкали под пламенем аромасвечей; кандалы и наручники, свисая с чердачных балок, покачивались между полок и отбрасывали зубастые тени. Калаверы улыбались пустыми глазницами. Гильотинки, прикреплённые к дверце витрины, неравномерно пощёлкивали под потрескивание свечей и мелодичный металлический звон, завораживая привиденьеце своим чердачным шёпотом – с‑п‑и‑и‑и‑и.
Последний воздушный всплеск, поднятый хвостом, медленно стих. Раскрашенная калавера выскользнула из Сонькиных рук и покатилась.
Лязгнуло.
Не бутафорский инквизиторский топор врезался в свёрток, похожий на тролью голову, завернутую в пергамент. Свёрток протёк. В отблесках свечей на полу разрасталась красная лужа.
11
Мертвенно - бледная луна, как будто из нее выкачали все краски, прошлого кровавого полнолуния, освещала светом песчаную дорожку, петлявшую среди разросшихся платанов и печально - серых надгробий с лицами угасших жизней, оставивших после себя лишь трогательные эпитафии.
Дорожка извиваясь, упиралась в возвышавшееся вдали мрачное сооружение родового склепа, выбивавщееся из общей картины умиротворения и покоя, собой молчаливо напоминавшее - есть и другая скрытая сторона не спящая, неупокоенная, даже сквозь века.
Терри шла по дорожке, прислушиваясь к шороху опавших листьев под ногами, держа в руках, случайно попавшее к ней письмо без адреса, в белом конверте из плотной бумаги с вензелем родового герба на клапане. Оно выбивалось из общего мрака и мерцало, как кусок небесного светила.
Как она сюда попала, сейчас, она сама не дала бы ответ. Открыла конверт и теперь она здесь среди темноты. Письмо содержало всего пару строк: "Преемник! Найди в колумбарии фамильного склепа на городском кладбище урну с прахом - откроется, то что скрыто."~
12
Самое страшное время – когда подступает тьма. Стоит упасть на гигантскую кровать, как веки опускаются сами. Ужас парализует, и одна мысль: я не смотрю, и чудовища нет. Ночь принесёт лишь морок шёпотов и липких касаний. Они растворятся в кошмарах. А может… сегодня обойдут стороной?
Пустые надежды. Оно приходит всегда. Ползет по одеялу. Потом щупает, давит, пыхтит в закрытые глаза, в шею, в разбросанные волосы. Жадно требует слова, жеста, взгляда.
Три дня назад бесконечно долго наслаждалось моей беспомощностью. Добралось до кожи и пытало с упорством естествоиспытателя.
– Смотри, это воронье перо. Тебе же нравиться, как я трогаю? Ты потрогаешь меня тоже?
Когда обнажен, открыт чудовищу, не сбежать, не скрыться в коконе спасительных образов.
А вот сегодня ткнулось в рот. Безжалостно, напролом.
– Боишься призраков? Страх нужно проглотить. Что попадает в живот, перестаёт существовать. Смотри, леденец в форме призрака. Я съела один, теперь твой черёд. Ешь. Ешь говорю!!!
Оно давило, ломало челюсть.
И вдруг – по векам полоснуло ножом света.
– О, боже! Ты почему кричишь?
– С ней нельзя спать, мама, она, как мертвая. Выброси эту уродливую куклу!
От резкого толчка я слетела с кровати, ударившись виском о край тумбочки. Глаза расщелкнулись, но тьма… тьма никуда не ушла. Она осталась со мной.
13
Бессонница. Опять. Прошла неделя, но находиться в комнате одному, без соседа, все равно было неуютно. С тумбочки на меня глядел, зловеще улыбаясь, фонарь из тыквы - последнее, что смастерил Егор. За его вещами со дня на день должны были приехать родители, так что я старался ничего не трогать, оставить, как было при нём.
Из потока мыслей меня вырвал шорох. Я вскочил с кровати, прислушался, но никаких звуков не было. Наверное, почудилось. Я щелкнул выключателем, осмотрел комнату. Вроде всё по-прежнему. Надо успокоиться, а то так и до паранойи недалеко.
Перед дверью пустые ботинки Егора давно скучали без дела... Стоп, они ведь стояли пыльные. И ближе к стене. И были развёрнуты пяткой к двери, а теперь носом. Словно... Да нет, ерунда какая-то!
Я перевёл взгляд на стол... Тетрадь, в которой сосед писал роман. Недавно он сказал, что почти закончил, но пока не придумал, как озаглавить... Мне казалось, он оставил её закрытой. Егор терпеть не мог, когда кто-то пытался заглянуть в тетрадь. Тогда почему теперь книга без названия лежит открытая? По спине пробежал холодок, но я решился подойти. Слева на развороте ровным почерком были выведены последние предложения главы. А в центре правой страницы бросалась в глаза единственная фраза: "Я знаю, что ты причастен к моей смерти"
14
Чай из ромашки был со странным привкусом. Через пару минут все поплыло вокруг, задвоилось, стало по-странному резким и неправильным. Я смотрела на своего кавалера, так заботливо ухаживающего за мной весь вечер, что я согласилась поехать к нему домой, наплевав на безопасность. Он мерзко улыбался и приговаривал:
— Еще пару минут… Почти готова.
Он протянул ко мне руки, а мне привиделось — отвратительные щупальца. Я судорожно, пока еще оставались силы, схватила рукой за подвеску, которую дала мне бабушка, давным-давно, как будто в другой жизни. “Оберег это, Сонечка”, — шептала она мне. — “Ты его никогда не снимай!”
Как только пальца дотронулись до гладкой поверхности кулона, мой ухажер страшно закричал. Я со своим зрением не в фокусе видела только, как корежило его тело, как он выкручивался, борясь с неведомой силой, и как потом стал съеживаться и распадаться на части, превращающиеся в пепел. Утром, когда я очнулась на той же кухне, на полу лежала лишь серая кучка пыли, а о борьбе напоминал кровавый след ладони на белой фарфоровой чашке. Подвеска стала тяжелее, а мне было хорошо, спокойно и мирно — как никогда раньше.
15
— И вот, представьте себе, господа, сует мне эта карга битое зеркальце и требует возмещения какого-то мифического ущерба! Неописуемая наглость! А я-то его и в руках не держал! — горячился юнец в ярко-малиновом камзоле поверх рубашки с распахнутым воротом. Он был безнадёжно пьян.
— Только не говорите, Виньи, что заплатили ей!
Насмешливый баритон потонул в хоровом хохоте остальных молодых людей. Они заседали в гостиничном номере с огромным столом, кроватью в алькове под некогда голубым балдахином и набором разномастных стульев. По запятнанной скатерти среди остатков ужина рассыпались игральные карты.
— Я отказывался, но она всучила мне эту безделку, — он сверкнул небольшим предметом в левой руке и продолжил: — да пригрозила скорой смертью, если я не сделаю чего-то с трещиной на стекле. А как можно заделать трещину, а? Господа?..
Его ломкий тенорок повис, оборвавшись на полуслове. В комнате словно хлопнуло невидимое крыло, так что мигнули свечи, с балдахина сорвалось облачко пыли, зазвенела оконная рама.
— С-сквозняк… — пробормотал Виньи, бросая мимолетный взгляд на зеркало, когда вдруг перестал слышать смех собутыльников своих. Все его внимание, все силы души и тела, казалось сковало желание неотрывно глядеть в зеркальце в аляповатой золоченой рамке! Он пытался отстраниться, отвести руку — и не мог.
Ещё через мгновение он понял, что не слышит голосов, потому что говорить некому: вокруг простиралась пыльная пустыня, в глубине которой терялись очертания комнаты. Его до костей пробирал ветер, потолок потерялся в беззвездном небе с низкими тучами, по столу пробежали сколопендры, на трефовом тузе изогнул хвост скорпион… из-под кровати раздавалось чье-то хриплое, надрывное дыхание. Гаснущее пламя свечей обернулось зелёными огоньками глаз пустынных шакалов. На зубах хрустел песок.
— Господа... что же это?..
Дыхание из-под кровати сместилость куда-то в область затылка, и от него колыхались волосы. Виньи знал, что оглядываться нельзя.
И все же зеркало в левой руке потянулось вверх, к лицу... нет! Оно хотело показать ему лик чудовища за спиной.
— Мама! — взвизгнул Виньи.
Но то была его смерть.
