Зачем научный продюсинг? Продолжение

В.А. Павлов, Р.Ю. Максишко, Н.В. Смагина, Е.К. Бурмистрова

Семинар № 5. Из цикла «Что такое научный продюсинг»

Павлов: Сегодня мы продолжаем предыдущий семинар. В прошлый раз мы обсуждали некую синусоиду, которую проходит научный продюсинг, понимая под продюсингом не персоналии, а скорее организованное мыслительное пространство. Теперь вот какая стоит перед нами задача: хотелось бы бы выбрать любую точку этой траектории и простроить траекторию научного продюсинга более детально. На сайте ИНАПа опубликован текст о мезоэкономике. И в нем есть перечень задач, которые должен реализовывать научный продюсер, и есть там задача формирования описания и оценки альтернативных, дополняющих и замыкающих технологий. Таким образом, есть три блока технологий, которые нас интересуют.

Поэтому, когда мы сталкиваемся с задачей, предположим поставленной некой компанией, которая существует, работает, но что-то ей в ее жизни не нравится, нам необходимо сформировать такое понятие как «виртуальный полигон» альтернативных, дополняющих и закрывающих технологий. Что имеется в виду? – Имея общий доступ к тому, что происходит и видя это, мы анализируем нынешнюю технологическую ситуацию в компании (используемый пакет технологий), обсуждаем существующие замещающие технологические пакеты, иные качественно и требующие меньшего количества ресурсов, далее обсуждаем компенсирующие технологические пакеты, которые, как правило, более массовые, но менее качественные. Это первый шаг, который желательно сделать.

Максишко: Я что-то не понял, как ты это к синусоиде привязал?

Павлов: Смотри, у нас есть задача, которая была определена как проблематизация ресурса. Я сейчас обсуждаю ее – относительно технологий.

Максишко: То есть, в ходе анализа ресурса ты ведь можешь прийти к необходимости повторного анализа ресурса мимо других блоков схемы.

Павлов: Там может быть все, что угодно.

Максишко: Представим себе такую ситуацию, что после того, как группа продюсеров поставила сама себе задачу…

Павлов: Позволь, я все-таки пройду сначала свое рассуждение, а потом уже разберем детали.

Максишко: Разве ты сейчас не ту последовательность разбираешь сейчас, которая у нас сформировалась в прошлый раз?

Павлов: Это та же последовательность, только я пытаюсь ее развернуть. И первый шаг здесь – анализ технологической ситуации: просмотр и оценка горизонта имеющихся технологий, существующих замещающих технологий, существующих компенсирующих технологий. Возьмем, например, IVA. Компенсирующей технологией может выступить Skype – более массовый и дешевый. А существующая замещающей технологией в этом случае будет создание российских центров обработки данных с гораздо более высоким уровнем безопасности, нежели тот, что есть.

Второй шаг – это выявление актуальных целей участников процесса. Поскольку есть цели у людей, которые позвали продюсера, и есть собственные цели продюсинга. И стыковка между ними – это отдельная и видимо не самая простая тема.

Третий шаг – выявление границ нынешних и оценка дополняющих и закрывающих технологий: до какой степени может доразвиться действующий технологический пакет, имеется ли возможность усиливать его дополнительными технологиями и как, и когда его закрывать с минимумом потерь.

Здесь же происходит анализ ресурсных возможностей всех типов – в том числе организационных, финансовых, политических и пр.

Следующий шаг – это построение ближайшей, среднесрочной и перспективной онтологии того, с чем мы имеем дело, соотнесение картинок мира и выявление разрывов между ними, которые неизбежно появятся.

И тут нам необходимо проделать такую работу, как оценка ресурсов преодоления разрывов.

Максишко: Это в рамках проблематизации ресурсов, или уже что-то другое?

Павлов: Нет. Проблематизация ресурса – это выявление средств и их нехватки, и необходимости создания новых, и это отдельная тема. Мы же сейчас обсуждаем вопрос более низкого уровня – оценка ресурсов преодоления разрывов. Мы смотрим, есть ли у нас ресурс, которым мы можем заткнуть разрыв между краткосрочной, среднесрочной и долгосрочной онтологиями.

Максишко: В зависимости от онтологии – это либо тактическая, либо стратегическая работа? Так?

Павлов: Оперативная. Тактическая – это близкая, оперативная – подальше и стратегическая – совсем дальше.

И после того, как мы оценили ресурсы преодоления, возникают вопросы:

· Мы остаемся в том же положении?

· Мы держим в голове переход от старого к новому?

· Мы сворачиваем тему из-за ее нежизнеспособности или бессмысленности?

И здесь возникает ситуация фазового перехода к альтернативным технологиям. Однако к этому моменту должен быть понятен и сформирован новый технологический пакет, на который мы хотим опереться в рамках той или иной онтологии.

Максишко: Погоди секунду. Технологический пакет – это же практически последнее дело, точнее последний блок предыдущей схемы, завершающий этап, перед тем, как стартовать.

Павлов: Я обсуждаю новый технологический пакет, а не тот, который есть.

Максишко: Ну, и новый тоже. Тот пакет, который есть, ты проанализировал на первом этапе. И разрывы тоже. А дальше ты думаешь о новых ресурсах, которые надо подтянуть, и только после этого возникают новые технологии.

Смагина: Может быть я неправильно услышала, но я поняла Виктора так, что если мы поняли, что нужно что-то менять, то мы ищем подходящую технологию, а если такой технологии нет, то тогда проще все дело сворачивать, чем пытаться за счет старых технологий что-то поправлять.

Павлов: И это тоже имеет место. Смотрите, мы все время обсуждаем ситуацию виртуального полигона альтернативных, дополняющих и закрывающих технологий. Это тот полигон, который для нас является объектом работы: мы проводим технологический анализ нынешней ситуации, ищем альтернативы, ищем дополнения, ищем способы закрытия, если это необходимо. Здесь возможно множество совершенно разных ответвлений и ходов – в любую сторону. Но в принципе, да. Если мы с имеющейся технологией хотим полететь до Сатурна, и какие-то усиления в рамках нынешней технологии до этой задачи не дотягивают, то надо искать принципиально новые ходы.

Максишко: Или долететь со старой технологией до Венеры 😉.

Павлов: И это формирование нового технологического пакета является, по сути, окончанием первой части синусоиды и началом следующего. Дальше повторяем все пять шагов предыдущей схемы.

1. Формирование задания;

2. Проблематизация ресурса;

3. Генерирование креативности;

4. Реализация, внедрение и продвижение;

5. Утилизация.

При этом отмечаем, что мы в некотором смысле мы конечно же запускаем некий эффект гипостазийности: заменяем объект, который обсуждаем, его моделью. Другого массово-распространенного способа у человечества пока нет. Но в качестве некоторого живого примера, хотелось бы отметить, как 1972 году был опубликован доклад Римского клуба «Пределы роста» в рамках программы «Проблемы человечества», сделанный на основе работ Дж. Форрестера – первоклассного модельера – где 16 нелинейных дифференциальных уравнений и порядка 30 дополнительных параметров и динамика были применены для описания ситуации: демографической, ресурсной в плане полезных ископаемых и энергетики, загрязнения среды, климатической и т.п. Понятно, что жизнь не описывается уравнениями, но тренд, который был задан подхватил Аурелио Печчеи – а основатель и первый президент Римского клуба – и в этом докладе были озвучены 12 сценариев развития, из которых пять, включая базовый, были сценариями коллапса и, по сути, конца света. Можно отдельно обсуждать, совпадают, или не совпадают реальные события прогнозам, но был создан гипостазийный тренд, задавший сумасшедший вектор изменений, когда действительно обратили внимание на мировые проблемы – например, демографию с китайской моделью «один ребенок в семье», или индийской, на которой проиграл как премьер сын Индиры Ганди Раджив и его партия в Национальном конгрессе. Гипостазийная модель выдала большой поток векторов изменений действительности.

В этом смысле наш виртуальный полигон альтернативных, дополняющих и закрывающих технологий – это такой же способ организации векторов изменений.

В скобках отмечу следующее: кто-нибудь знает, какая самая крупная в мире торговая сеть?

Смагина: Из виртуальных, или реальных?

Павлов: Из реальных, конечно. Ни за то не догадаетесь 😉. Это – сеть буддийских храмов.

Смагина: Это же из другой оперы.

Максишко: Погоди-погоди… Круче Макдональдса, что ли? Если мы уж пошли в другие области 😊.

Павлов: Извини. Рассказываю, что делает эта сеть: освящает все вокруг ясными и неповторимыми универсальными ценностями, привлекает верующих из всех социальных слоев, использует уникальную модель получения прибыли, паломничество идет без принуждения – огромный спрос с минимизацией затрат. Плюс сеть храмов в общемировом масштабе. Просто стоит храм на горе. Ты до него дойди, и все. При этом они не платят налоги и находятся в режиме повсеместной и всесторонней поддержки государств. – Идеальная модель торговой сети.

И там, вообще-то говоря, торгуют теми самыми ценностями, которыми народ питается.

Смагина: А в православии и католицизме это не так?

Максишко: Почем опиум для народа? 😊

Павлов: Православие не тянет в виду неразвитости международной сети – 36000 храмов и всего 150 миллионов участников процесса. У католиков 1.3 миллиарда – это вполне конкурентоспособно. Сеть католических храмов тоже может претендовать на это почетное звание, но их все же меньше, хоть и сопоставимо.

Универсальные ценности, точнее продукты, обладающие безусловной ценностью, клиентоориентированность, постоянная воспроизводимость ресурса – и живут же люди, горя не знают.

Это идеальный пример, к которому можно было бы стремиться при обсуждении виртуального полигона альтернативных, дополняющих и закрывающих технологий.

Я очень мало сказал о контекстах, в которых происходит деятельность и обсуждал только сторону технологической разноуровневости.

Но существует разноуровневости и другого толка. Например, пространственная, связанная с технологиями логистически. Или разноуровневость в используемых ресурсах. Это все надо держать в голове, но пока я обсуждаю только технологическую – в этой окрошке и так уже много всего намешано.

Максишко: Давай слегка структурируем. Виртуальная модель состоит из трех блоков: альтернативных, дополняющих и закрывающих технологий.

Павлов: Это инструменты, которые мы обсуждаем.

Максишко: ОК. А теперь скажи, как это натягивается на прошлую схему? У нас есть пять шагов в синусоиде, или витке спирали. И ты по сути рассматриваешь первый шаг в его развитии, разделяя на три технологических подшага.

Павлов: Нет, смотри. Мы имеем ситуацию. Анализируется имеющийся технологический пакет и далее…

Максишко: Мне без примеров трудно понять объем. Я пытаюсь представить себе получающуюся фигуру, но пока не удалось.

Павлов: Тебе объем чего трудно представить?

Максишко: Объем стыковки прошлой схемы с сегодняшней. Ты обсуждаешь виртуальную модель, которая имеет некие принципы построения. И эти принципы не в воздухе возникли. Они должны были вырасти из предыдущей синусоиды. Как мы прикрутим то, что ты обсуждаешь сейчас к синусоиде прошлого раза?

Павлов: Будь добр, ткни в любое место синусоиды, и я покажу, как оно прикручивается.

Максишко: Хорошо. Ткнул в проблематизацию ресурса.

Павлов: Отлично. И я теперь говорю, что мы разворачиваем проблематизацию ресурса в зоне технологического анализа: что есть, что может быть альтернативным ресурсом, что может дополнить, что может закрыть. В итоге, мы получили картинку и оценили ресурс, относительно целей сгруппировались и поняли, что делать надо «вот это».

Максишко: Я и говорю тебе все время, что в пределах первого шага из пяти в прошлой схеме мы начинаем расслаивать его на три группы, анализируя альтернативные технологии, дополняющие и закрывающие.

Павлов: И четвертое – имеющиеся технологии. Например, компания продает детскую обувь. Потом она переходит в онлайн-торговлю. Но обувь не перестает производится, и обычные магазины не закрываются – это дополняющая технология, увеличивающая эффективность продаж.

Максишко: Идем дальше. Как только мы прояснили ситуацию, у нас идет следующий ход – генерирование креативности.

Павлов: До генерирования креативности идет еще оценка целей.

Максишко: Предположим, оценили. Я специально перескочил для скорости. Ты же сказал взять любую точку на синусоиде, вот я и беру креативность – не важно, что стоит перед ней и за ней. В этой точке, как встраивается технологическая разветвленность?

Павлов: Мы смотрим, насколько имеющаяся конфигурация удовлетворяет или не удовлетворяет целям участников. Смотрим какими могут быть будущие цели, то есть, держим онтологию – хотя бы среднесрочную. Смотрим, могут ли имеющиеся технологии до этого добраться, или пора уже обсуждать дополнительные или альтернативные ходы. И вот тебе задание на генерацию креативности.

Максишко: Мы генерируем креатив на тех же полозьях, которыми пользовались при проблематизации ресурса? То есть, берем существующую технологию и в ней креативим, дополнительную, закрывающую и альтернативную – и тоже креативим. Так получается?

Павлов: В том числе и так. Но тут возможны и другие шаги, например, я недавно прочитал о создании напыленной одежды. Распыляешь на себя и получаешь вполне себе ткань – разноцветную с кармашками и рукавами, носишь, потом выкидываешь, потом снова напыляешь. Это когда-то было описано у Станислава Лема, а вот теперь дошло до технологии. И тебе больше не нужны раскройные цеха, пошивочные и т.п. Но нужно производство синтетики.

Максишко: И аэрозольных баллончиков для распыления.

Смагина: А как насчет окружающей среды?

Павлов: А для этого и есть закрывающие и дополняющие технологии. Мы смотрим, является ли то, что мы производим опасным, и в каких объемах, и рассматриваем способы использования, утилизации, и достраиваем до замыкания цикла.

Максишко: Получается, что дополняющие и закрывающие технологии – это не обязательно что-то новое, а просто неиспользуемое нами прежде ввиду отсутствия необходимости. А теперь, пересмотрев цели и замыслив что-то иное, мы можем дополнительно применить их или использовать для закрытия конфликтной ситуации.

Смагина: Можно тут по поводу закрывающих технологий уточнить? Что они закрывают – только вред? Предвосхищают конфликтные вопросы? Получается, закрывать можно только что-то проблемное.

Павлов: Ну почему только вред? Вот есть вопрос, что делать с телом 70-летней гидроэлектростанции, выработавшей свой ресурс? Это вред? Что делать с этим? Взрывать? Или как?

Максишко: Затопит все к чертовой матери.

Павлов: Об этом надо думать, и желательно думать до того, как наваяли. Или перекладывать проблему на потомков – пусть у них голова болит.

Максишко: А я бы смело отнес закрывающие технологии к проблемной области. Как только у нас возникают проблемы, с которыми мы не знаем, что делать – а проблемы всегда таковы, – то надо искать закрывающие технологии, чтобы проблему закрыть: будь то конфликт, или еще что-то. Напоминаю, проблема – это когда мы не знаем, как решить ситуацию имеющимися средствами. И, следовательно, нам надо искать технологию, закрывающую проблему с максимальным КПД и минимальными затратами – ход на ремонт ситуации. Иногда проблема может быть закрыта альтернативной технологией – это более длительный ход. А может быть закрыта дополнительными технологиями – это более простой ход.

Павлов: Прямо с языка снял. Как только мы начинаем обсуждать эти три технологических потока, которые между собой еще и пересекаются, то скорее всего возникают разные симбионты из дополняющей, закрывающей и в чем-то альтернативной, например.

Максишко: Из всех симбионтов мне больше всего нравятся паразиты 😉. Как только что-то начнется, они находят дырочку и пользуются ею.

Смагина: В социуме тоже паразитов полно.

Павлов: Эта схема – это моя гипотеза – применима к любому этапу, если мы держим в голове цели и еще один важный вопрос – ресурсную оценку. Это не проблематизация ресурса в каноническом смысле этого слова, но оценка имеющихся и досягаемых ресурсов. Например, некоторой компании не хватает денег, и она акционируется, чтобы получить ресурс на развитие и двинуться дальше.

Максишко: Получается двухмерная матрица (пока двухмерная), где по одной оси идут те блоки, которые мы обсуждали в прошлый раз, а по другой оси – технологические блоки, которые мы обсуждаем сейчас.

Соответственно, они как-то пересекаются, и мы всегда можем найти узел пересечения одного блока с другим по разным координатам. Далее эта матрица может стать трехмерной, если мы догрузим ее третьей плоскостью, куда включим, например, компетенции продюсеров, их позиционные, либо квалификационные различения. И нам необходимо очень точно развести все эти плоскости, иначе в голове будет постоянно крутиться нечленораздельный ком из совершенно разных критериев. Чем точнее мы их разведем, тем проще нам будет в дальнейшем сводить их воедино в каких-то более понятных схемах.

Например, у нас есть задача, мы смотрим на матрицу и понимаем, что для этого нам необходимо проработать такой-то блок, взять такую-то технологию, и нам нужен продюсер с такой-то компетенцией. Тогда они, расчлененные, сложились определенным образом для решения задачи, и мы видим, и понимаем, в какой части матрицы нам необходимо прикладывать усилия.

Павлов: Да. Взять, например, IVA. На прошедшей конференции люди вообще это не обсуждают, или обсуждают такими смешными пятнышками.

Максишко: Когда человек не расчленяет, он интуитивно выхватывает из кома то, что может вытащить. Так всегда бывает. В любом спонтанном анализе ситуации, который человек проделывает не технично, он схватит только то, что может схватить. И чем он талантливее и более интуитивен, тем глубже он проникнет и больше схватит. Современные бизнесмены работают именно так. Они не имеют перед собой никаких схем, ничего не понимают, ничего не расчленяют, но чувствуют, что если сделать вот так, – то попрет. И у кого-то прет, а у кого-то не прет. У кого поперло, считается более интуитивно-способным бизнесменом – он молодец. А у кого не поперло – не молодец.

Но мы-то можем обсуждать это некотором теоретико-методологическом уровне, давая адекватный инструмент для работы в области проблематизации ресурсов, генерирования креатива, реализации, продвижения и в конце – утилизации.

Павлов: Мы все время обсуждаем границы. У нас 150 миллионов человек в стране, из них 100 миллионов связаны коммуникациями ВКС. Вопрос: какой для этого нужен объем трафика и центров обработки данных? Вам хватит того, что есть?

Максишко: С этой проблемой сталкиваются почти все, кто закручивают серьезные порталы, а потом у них все валится из-за нехватки ресурса для обработки данных – каких-то несколько тысяч запросов одновременно, и считай d-dos атака, сервер валится, ничего не работает, все кричат: «Мама!» IVA гарантирует, что сейчас к нашему разговору могут подключиться 1000 человек, и сервер справится.

Павлов: А если тысяча по тысяче?

Максишко: Думаю, ты прав, никто этого не определял.

Павлов: Никто этим не занимается. В голове этого нет.

Максишко: И кстати, ни одна буржуйская ВКС, ни Teams, ни Zoom, ни Skype, ни WhatsApp тоже не вытянет таких объемов. У них очень слабые пределы.

Павлов: А какие есть теоретически мыслимые коммуникации такого рода – никто не обсуждает, кроме тех, что работают сейчас. Какие есть ограничения сейчас, и с какими можно столкнуться, если расширяться? Вот вы расширяетесь, а что делать с отсутствием комплектующих, когда потребуются новые объемы? Вы их реально будете выковыривать чипы из микроволновок и стиральных машин?

Необходимы обсуждения ресурсных разграничений всех видов для задач, которые ставятся. Кстати, может быть выяснится, что задача тупиковая.

Максишко: Это все технологические штуки. А у меня стандартный вопрос. Виктор, ты на меня не сердись, но где здесь наука?

Павлов: Роман, я не знаю. Для меня это и есть научный продюсинг.

Максишко: Это хорошая методология технологического характера в бизнесе, где происходят инновации. Но наука не заточена исключительно на производство инноваций. Она – наука как наука. Наука сама по себе.

Можешь взять пример из чисто научной области и покрутить на своей схеме? Какой-нибудь эксперимент в области квантовой физики, или социологии – не важно.

Павлов: Я могу попробовать сформулировать поле в ситуации с образованием.

Максишко: Да, например. Ведь для науки эту схему проще разворачивать, чем для бизнеса. Бизнесу ее еще объяснять надо. А для науки научный продюсинг понятнее и роднее что ли. При этом продюсирование науки – это не только эффективная ее продажа, но и правильное ее разворачивание, организация исследовательского процесса, грамотный научный кастинг и многое другое.

Павлов: Ты имей в виду, что я все-таки экономист. И хотя экономика – это не наука, потому что она невоспроизводима, но в этих рамках мог бы что-то обсуждать. Думаю, что это применимо к какому-то классу задач, но ядерный синтез я обсуждать не могу.

Максишко: Да я в ядерном синтезе, так же, как и ты – как свинья в апельсинах. Мне тоже экономические примеры гораздо ближе. Приведи экономический пример. Это будет здорово.

Павлов: Вот чистая задачка: организуем мышление таким способом чтобы эти вопросы возникали, поддерживались, промысливались и реализовывались – организация игры, а уж потом и деятельности по этому поводу. Ведь в чем специфика науки? Неизвестен ответ на непонятно как поставленный вопрос.

Максишко: На мой взгляд, специфика науки в ее принципиальной нетехнологизируемости. Ведь откуда взялась идея научного продюсирования, а не менеджмента, например? Или не управления, или руководства внутри науки? Чем свободнее ученый, тем он эффективнее. Но, будучи свободным, он имеет свои заскоки и завихрения. Поди потом и организуй эту массу свободных людей. Это же не армия, чтобы там генерал приказал, и все бросились исполнять. Ученые по команде не побегут к синхрофазотрону ковырять каждый свой болт. В этом смысле ученые подобны артистам и художникам. Они знают себе цену, капризничают, бесконечно выпячивают свое эго. А ты попробуй сорганизуй вот ЭТО! Вот откуда взялась идея продюсирования науки.

Мы сейчас решаем очень парадоксальную задачку: пытаемся технологизировать то, что нетехнологизируемо в принципе. Зачем мы это делаем? С моей точки зрения, это не глупая задачка. И мы поступаем правильно, потому что тем самым мы позволяем для собственного мозга осуществить некоторую сборку – выстроить поле, или ситуацию, или сферу, в которой решение становится более понятным.

Кстати, если это в итоге не будет технологизировано, меня это вообще никак не печет. Я знаю, что оно не будет технологизировано. Но если мы не будем предпринимать шаги по технологизации, у нас вообще ничего не будет. Вот такой парадокс.

Смагина: Продолжу по поводу продюсирования. С одной стороны, ты, Роман, прав, что это плохо технологизируется, и прав, проводя параллель с творческими профессиями. И хотя при грамотном продюсировании все хорошо продвигается, но оно ориентируется все же на массовую культуру. А наука – это нечто прорывное. Она априори не может в своем первом шаге ориентироваться на массовое потребление. Настоящее новое тяжело продвигается. И одно дело продвигать голливудскую сказку, и совсем другое – научные исследования или новые технологии. Даже сам ученый плохо представляет, что это такое. Его прет от инсайтов, он изобретает и думает, что это будет хорошо. Но никто на самом деле не уверен в том, что это даже реализуемо. Это может оказаться перспективой очень отдаленного будущего.

И если в модели продюсирования чего-то творческого и малоупотребляемого есть свой хотя бы небольшой экономический итог как внедрение, потребление и т.д., то это хорошо. Мы можем придумать все, что угодно, а как это будет внедряться? Ведь потребитель голосует кошельком.

Если действительно в науке есть некая универсальная ценность, то торговать разумным, добрым, вечным может стать выгодно. Но если мы говорим о настоящих художниках, то трудно назвать хотя бы десяток имен, которые были признаны своими современниками. Должно пройти не менее пятидесяти лет после смерти, прежде чем художника поистине признают или наоборот, забудут навеки.

Максишко: Это верно по существу. А по формальному признаку таких художников много. Тот же Зураб Церетели или Никас Сафронов. Они-то как раз при жизни очень неплохо признаны.

Смагина: Формальный признак не годится для истинного художника.

Павлов: А какими критериями пользовался Лоренцо Великолепный, когда подбирал к себе во Флоренцию ребят уже считавшихся великими?

Смагина: У художников возрождения, во-первых, не было такой конкуренции, как сейчас.

Павлов: Да ладно…

Максишко: В эпоху Возрождения в Европе, конечно, было много актуальных художников, признанных современниками.

Смагина: Они по-другому действовали, потому что не было ширпотребной массовой культуры. Живопись была уделом достаточно узкого круга избранных.

Максишко: Ну почему? Возьми, например, Альбрехта Дюрера. Ты ведь знаешь, что по-немецки художник – это Maler, а живопись – Malerei. Они все поголовно – маляры. До Дюрера в Германии они все были средним классом, мастеровыми, которые могли что-нибудь красиво намалевать. И сам Дюрер делил свое искусство на две части. Первая часть – что-то запредельное для космоса, а вторая – гравюры малыми тиражами, которые можно продавать уже не по 1000 гульденов, а по 100. Десять гравюр продал – считай полноценная картина.

Смагина: Мы сейчас немного в другую сторону уходим. Спорить не буду. И все же Церетели – не Дюрер.

Максишко: Да, не будем удаляться в дебри. Главное для меня сейчас – это тезис о нетехнологизируемости науки. Ты его разделяешь, или хочешь с ним поспорить? Открытия ведь нельзя делать по расписанию.

Смагина: Я этот тезис разделяю. Но тогда получается какой-то тупик. Мы хотим к чему-то прийти, но не можем этого сделать, потому что это невозможно.

Максишко: Ну, почему тупик? 😊 Приведу два небольших примера. Одна из компетенций научного продюсера – переводчик, который переводит с языка науки на язык бизнеса, с языка бизнеса на язык чиновников т.д. И если мы, пользуясь нашими, казалось бы, тупиковыми заплывами в технологизации нетехнологизируемого все-таки умудримся перевести науку на язык бизнеса, где технологизация есть, то тогда бизнесменам будет понятно, что мы им, собственно, предлагаем.

Второй момент связан с ценностными ориентирами. Алексей Смоляков в свое время на одном из семинаров говорил о том, что научное продюсирование, на его взгляд, строится на ценностном уровне. То есть, не на целях, как тот же бизнес, а на ценностях. И в этом смысле оно, конечно же, ближе к искусству, нежели к производству. Ученые вполне могут объединиться на ценности решения принципиально нерешаемых задач.

И если мы теперь это ценностное увяжем с возможностями квазитехнологизации и переведем это на язык той сферы, которая в технологиях живет, то тогда мы сможем говорить о неких «целях». И это будет понятно всем, кто живет в действительности целей, а не ценностей.

Павлов: Поддерживаю Смолякова. Тут как раз противопоставляются онтология ценностей и онтология целей.

Максишко: Да, Алексей это задал, и как-то всем это запало в душу, но потом сам свернул в сторону и продолжил движение в области целей. Тем не менее, для меня он дал хорошую установку, и мне это показалось очень здравым и перспективным.

Павлов: У меня две реплики. Одна – про то, что общего у Церетели и кота Бегемота. И тот и другой сперли голову: один – у Берлиоза, другой – у Колумба. Вот тут как раз цели и ценности странным образам пересеклись 😉.

Вторая – когда мы обсуждаем научный продюсинг, мы что обсуждаем: научный продюсинг, или продюсинг науки? Ты, на мой взгляд, пытаешься обсуждать продюсинг науки. А меня всегда интересует научность самого продюсинга как организации определенного вида деятельности.

Максишко: Ты прав. В словосочетании «научный продюсинг» эта дихотомия заложена изначально, и более того – специально. Это либо продюсирование науки, либо научного типа продюсирование, эдакий наукообразный продюсинг 😊. И это хорошо, что мы обсуждаем разное.

Смагина: Я тоже так это вижу. Так что, спасибо, Виктор, хорошо, что ты озвучил этот вопрос. У вас-то связка уже сложившаяся, а я – на новенького, и чувствую, что постоянно путаюсь, о чем каждом случае идет речь.

Можно ли теперь уточнить, как по-вашему, могут ли вообще цели и ценности пересекаться? И в какой точке пространства и вечности?

Максишко: О! Отлично. Давай сначала Виктор ответит, а потом я скажу.

Павлов: Ответ: могут.

😊

Максишко: Виктор, как всегда лапидарен 😊.

Смагина: Слава Богу, что могут, и не надо это разделять… Мне это тоже очень симпатично. Теперь остается понять: где, когда, как и при нашей ли жизни?

Павлов: В точке революции. Когда в 17-м году захватили особнячок Матильды Кшесинской, одновременно реализовали и цели, и ценности. Или когда раздербанили винные погреба 😉.

Смагина: Я говорю не о сиюминутных ценностях, а о вечных, присущих всему человечеству, в основе которых лежит этика.

Максишко: У меня есть гипотеза. Я считаю, что цели и ценности – это все-таки разные вещи, но они действительно могут пересекаться. В каком месте? Что там при этом происходит? – Продолжаю, как дятел, долбить в точку компетенций научного продюсера. Важнейшая, на мой взгляд, компетенция –переводчик. Если продюсер сумеет выворачивать ценности одних через цели других и наоборот, то цены ему не будет.

Все же зависит от того, какой глубинный смысл закладывается в тот или иной перевод. У косноязычного Гете есть стихотворение про горы, ночь, сон природы. И тут мы вдруг читаем Лермонтова:

Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой…

Михаил Юрьевич выступил как переводчик, но естественно, это уже не Гете, а Лермонтов. А Гете, так… – навеяло. Это уже лермонтизированный Гете. И в таком ключе мы всегда можем перевести ценности в цели – в зависимости от того, с кем переводчик общается. Для ученого нечто является ценностью, а бизнесмен или политик извлечет отсюда цель, и наоборот.

Смагина: Вот! Тогда – следующий шаг. Ели переводчик переводит для кого-то, он должен учитывать ценности своей воспринимающей аудитории. Если у одного одна базовая ценность, а у того, для кого он переводит, – другая, то это будут две параллельные и непересекающиеся логики.

Максишко: Совершенно верно. И умение переводчика состоит в том, чтобы найти зацепки в непересекающихся логиках и связать их хоть как-то воедино, чтобы получилось целостное макраме.

Смагина: У меня на языке крутится пример монахов бенедиктинцев, которые много столетий назад затеяли свое хозяйство и весьма успешно его реализуют – веками удерживают модель совмещения ценностей и бизнес-целей. Вот вам опыт устойчивого хозяйствования, основанного на вечных ценностях.

Насколько эта модель соотносится с внешним миром? У русских староверов ведь тоже что-то подобное было реализовано – система хозяйствования, основанная на понятных им ценностях и соотнесенная с целями и ценностями игроков на рынке, выдерживает любые катаклизмы.

На мой взгляд эти примеры демонстрируют ситуацию, где цели устойчивого хозяйствования в их конгломерации совпадают с ценностями.

Максишко: Да, хорошие примеры. Те же протестанты – тоже хозяйствуют подобным образом. И где современный бизнес, основной принцип которого – нажива, может пересечься с ними? На цене за товар. Рынку нет разницы, старовер произвел товар, протестант, или оголтелый современный барыга-бизнесмен. Ему все равно, как это произведено, как на бирже.

Смагина: Нет.

Павлов: Старовер никогда не произведет товар. Это не входит в его систему ценностей.

Максишко: Я понимаю, но когда старовер привозит свой продукт на рынок, он автоматически превращает его в товар. И он может с кем угодно теперь говорить на языке рынка и товара. Старовер не будет пропагандировать торговцам идеи бескорыстного служения Богу путем хозяйствования, ему это незачем, но товар продать нужно, и он будет продавать его тому, кто придет купить этот товар. Это и есть момент перевода одной ценности в другую.

Павлов: Роман, внешне это будет выглядеть, как товарно-денежный обмен, но слова – ты же читал мою статью про деньги – это смыслы социума. У старовера они остаются, а у того, кто стоит напротив эти смыслы преобразовались в безличные рамки денег. Это разные истории действия.

Смагина: Да, это так. И еще я хочу возразить по поводу тезиса Романа, мол, все равно, как это произведено. Тенденция нынешнего времени, причем у молодежи, которая – наше будущее, такова, что покупатели оказывают предпочтение товарам, произведенным с учетом бережного отношения к окружающей среде. И более того, это делается конкурентным преимуществом. Мне кажется, мы прошли те времена, когда всем было все равно, как производятся вещи.

Максишко: Людям не все равно, а рынку – все равно.

Смагина: А рынок не люди?

Максишко: Рынок – это схема.

Ты все правильно говоришь. Как только они превращают экологию в конкурентное преимущество, – это становится понятным тому, кто живет в другой системе ценностей. И это – момент правильного квалифицированного перевода ценностей в цели и наоборот.

Смагина: Вот! Это хороший результат понимания.

Максишко: Я-то с тобой на 100% согласен, что есть разница в том, как произведено. Я просто хотел убрать это из схемы рассуждений, чтобы не замутнять понимание чистоты перевода.

Павлов: Научный продюсинг – это техничный перевод между живым и неживым.

Максишко: Да. Я бы сказал – и наоборот, в зависимости от ситуации. В терминологии твоей схемы живого-неживого – так и есть. И тогда переводчик превращается в перевозчика, эдакого Харона… 😊

Бурмистрова: Подскажите, а если староверу все равно надо продать товар, то почему бы ему вообще не уйти в бизнес? Если он просто продает товар, то в какой-то момент он захочет поднять цену и вообще, если мы говорим о научном продюсинге, продавать товар, который просто похож на научный, а вовсе не научный как таковой.

Павлов: Если старовер начнет заниматься продажей товара, то он уже не старовер. Он переходит в другую позицию.

Максишко: Ну не скажи… Есть большое количество староверов, которые одновременно были бизнесменами. Тот же Морозов, например.

Павлов: Не надо путать староверов и старообрядцев. Это принципиально разные основания веры.

Смагина: Так мы сильно в сторону уйдем. Я имела в виду старообрядцев.

Максишко: В любом случае – отвечая на вопрос Елизаветы – человек, обладающий некой системой ценностей, которые никак не конгруэнтны системе ценностей его визави, может использовать технические приемы по переводу с одного языка на другой, чтобы найти общее понимание с людьми. И на рынке такой язык всегда находится – это цена. Да, для старовера другие торговцы могут быть по его представлениям и ценностям мертвы, а его собственное предложение – живо. Но зачем живое предложение мертвецу? Нужно либо предложение умертвить, либо мертвеца воскресить. В его переводе ценностей у него два пути. Проще умертвить предложение, превратив продукт в товар.

Павлов: Или получить от неживого то, что нужно для живого.

Максишко: Вариантов много. Но это возможно на уровне переводчика!

Бурмистрова: Я все пытаюсь понять, как то, о чем вы говорите про продюсера отличается от того же бизнес-аналитика или методолога?

Максишко: Это и мой вопрос тоже.

Бурмистрова: Когда вы заговорили про переводчика – это уже другая функция.

Максишко: Это одна из квалификаций продюсера. Список всех компетенций несколько больше.

Я твой вопрос все время задаю и себе, и Виктору, и всем, с кем общаюсь на эту тему. Где здесь наука? При чем здесь наука? Почему это не бизнес? Почему не менеджмент, а вот именно продюсинг?

Павлов: Текущее положение дел таково, что все предложения называются странным словом «рынок». Сервис текучки, даже качественно сделанный со всем структурированием, стратегическим планированием и т.п. – такова нынешняя система ценностей и координат социума. Научный продюсер в этом смысле держит другие рамки.

Смагина: И рамки другие, и перспективы в плане будущего… У научного продюсера другой уровень компетенций и другая ось координат – намного шире, чем текущее положение дел. Мне такой взгляд на вещи очень нравится.

Павлов: Я бы сказал – научный продюсер хозяйства, а не бизнеса, если под бизнесом понимать то, что сейчас массовидно понимается: вектор с целью извлечения прибыли.

Максишко: Как один из результатов сегодняшнего семинара я предлагаю занести в протокол различение научного продюсинга и научного продюсинга. Мы действительно постоянно путаем два этих понятия и постоянно говорим то об одном, то о другом, перескакивая с темы на тему. Впредь давайте задумываться о каком ракурсе научного продюсинга мы говорим в тот или иной момент: о продюсировании науки, или о научном продюсировании.

Смагина: Моя филологическая часть здесь уже не может молчать. Дело в том, что если мы путаемся в терминах, или мы не можем подобрать нужное слово, это говорит о том, что то, что мы пытаемся определить, пока что не существует, или существует, но очень аморфно. Мы постоянно будем путаться до тех пор, пока сами четко не определим, чем мы занимаемся. Может мы занимаемся и тем, и другим, но тогда для другого нужно подобрать другой термин. Надо сначала с сутью определиться и дальше уже говорить о терминах.

Максишко: Так мы прямо сейчас это и сделали 😊. Например, сейчас я говорю о продюсировании науки… Или, сейчас я говорю о научном подходе в продюсировании как таковом. И все будут понимать, о чем идет речь.

Павлов: А я как модернист скажу так: как имею дело с симулякрами, так и буду иметь, и никакие сущности меня в данной ситуации не колышут, поскольку мы все равно живем в гипостазийности.

😊

Максишко: Замечательно 😊.

Смагина: Хорошо.

Павлов: Надежда, ты права в рамках классического захода и субъект-объектного представления. Но нет здесь субъект-объектного! Все только субъектно.

Смагина: Но ме же должны как-то понимать друг друга…

Максишко Понимать друг друга – это и есть субъект-субъектное.

Смагина: Тогда давайте использовать маркеры. Вот – зелененький – значит я говорю о продюсировании науки. А вот красненький – значит сейчас я говорю о научном продюсировании.

Павлов: Нет, ты будешь это в разных техниках обсуждать, а также в разных основаниях. В одном случае у тебя положен объект – наука, к которому ты будешь относиться, а в другом случае у тебя будет положен метод или способ деятельности. И это будет научный продюсинг. Это легко различимо и спокойно работает.

Смагина: Я просто до этого момента думала, что вы знаете, о чем говорите…

Павлов: Ха! Если бы знали, зачем бы нам тогда был нужен семинар 😊.

Максишко: Меня, кстати, уже целый год люди спрашивают: так вы чем занимаетесь – продюсированием науки, или научным продюсированием? У вашего института такое название, что сразу не поймешь. И тут я делаю умное выражение лица и говорю: «Мы и тем и другим занимаемся». А название для того и создавалось, чтобы вопросы правильные возникали 😊.

Павлов: Вот тебе и синтез.

Смагина: Модернист у нас уже звучал. А постмодернизм – следующий шаг. Надо говорить: «Ответ в голове спрашивающего».

Максишко: Переводчик решит, о какой ответ будет правильным. Витя, у тебя есть еще что сказать по твоей теме?

Павлов: Нет, я закончил.

Максишко: Тогда и мы закончим. Спасибо.