Экономика витальности. Труд как основная категория

Р.Ю.Максишко, В.А.Павлов, В.Ф.Гальцев

Перед тем, как мы начнем рассуждать о сложных вещах, предлагаем читателю нарисовать в своем воображении следующую картину. Представьте себе в буквальном смысле то же, что и мы представляли, когда только приступали к настоящему исследованию: глобальная катастрофа произошла, и привычный нам мир – рухнул. То ли метеорит прилетел, то ли ядро планеты взбунтовалось, то ли ядерная война смела с лица Земли всю цивилизацию, то ли еще какой катаклизм – не важно. Важно, что прежнего мира больше не будет, и те немногочисленные люди, которым «посчастливилось выжить в данных обстоятельствах, стоят перед непростой дилеммой: как жить дальше. Реставрировать ли старую цивилизацию, которая, собственно, только что погибла, или же попытаться построить нечто принципиально новое?

Каким бы ни стал общественный строй после этого, как бы ни складывались отношения между людьми и социальными группами, ясно одно: человеку придется много трудиться. Но что это будет за труд?

Хочется сказать пару вводных слов о коннотации труда. Здесь есть два момента, которые оказывают мощнейшее влияние на наше видение труда, если рассматривать его не на понятийном уровне, а на уровне примитивных восприятий и представлений: священные тексты и этимология.

Библия показывает нам, что труд – это своеобразное тяжелое наказание для человека, ослушавшегося Бога. В Книге бытия, гл. 3, стихи 16-19 Бог прямым текстом говорит первым людям земли Адаму и Еве, изгоняемым из Рая: «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою. Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься».

Большинство толкователей видят в этом пассаже наказание за провинность. Но Господь не вспыльчивый самодур, Он ничего не делает просто так, особенно в отношении своего любимого чада – человека. За пеленой чувственности здесь необходимо узреть глубину величайшего замысла, когда Отец небесный снабжает неразумное дитя странным набором инструментов для его развития. В.А. Томберг в толковании Библии пишет: «Для человечества, живущего на Земле, Отчее "проклятие" предполагает необходимость троякого рода: боль всякого рождения, усилие при любом труде и смерть всего ставшего.

С тех пор происходит так, что появление на Земле всего нового, существа или мысли, связано с болью, все творчество, материальное или духовное, совершается усилием, преодолением препятствий, и все рожденное и сотворенное на Земле однажды исчезает...

Позитивное отношение к "проклятию" Отца, бывшее корнем мудрости Заратустры, возможно благодаря познанию грехопадения в его истинном значении. Ибо это познание показывает, что труд, боль и смерть представляют великие вспомогательные средства для того, чтобы уберечь людей от падения в бездонную пропасть зла.

Трудом человек предохраняется от опасности безвольной пассивности; боль защищает его от опасности чрезмерного субъективизма, поскольку благодаря боли он вспоминает об остальном мире; смертью он спасается от полного отделения от духовного мира. Труд, страдание и смерть сберегают волю человека от пассивности, его чувствование от замкнутости и его мышление от помрачения. Таким образом, Отчее "древнее проклятие" означает не что иное, как тройственный вал, защищающий человека от беды. Одни ощущают его как тюрьму, другие – как вражеское укрепление, третьи, напротив, как заслон против зла» [В.А. Томберг. Антропософские рассмотрения Ветхого Завета. 1933 – 1935].

Этимология слова «труд» в русском языке тоже весьма показательна.

Словарь А.В.Семенова, например, дает следующую характеристику: «Труд. Индоевропейское — tr-eu-d (мять, жать, давить, щемить). Общеславянское — trudъ, trudit (тяжелая ноша, досада, печаль). Древнерусское — трудъ (работа, трудность, беспокойство, забота, страдание, скорбь, болезнь, горе). В русском языке слово известно с XI в. Родственными являются: xешское, польское — trud. Производные: трудный, трудно, труженик». По этимологическому словарю М.Фасмера корни труда также весьма близки к страданию, боли и скорби: «Труд, тру́дный, труди́ться, укр. труд, др.-русск. трудъ “труд, работа, рвение, забота, страдание, скорбь”, ст.-слав. троудъ». Происхождение слова труд в этимологическом словаре Н.М.Шанского опять же не дает нам никаких альтернатив: «Труд. Общеслав. суф. производное от той же основы, что лат. trudo “принуждаю, заставляю”, ср.-в.-нем. druss “тягота”, лит. triũsas “работа, хлопоты”. Труд буквально — “принудительная работа”, ср. др.-рус. трудъ “работа, страдание, горе”». Не блещет оригинальностью и знаменитый толковый словарь В.И.Даля: «Труд м. работа, занятие, упражненье, дело; все, что требует усилий, старанья и заботы; всякое напряженье телесных или умственных сил; все, что утомляет. Человек рожден на труд. Без труда нет добра». Этому определению вторит толковый словарь А.П.Евгеньевой: «Целенаправленная деятельность человека, требующая умственного или физического напряжения; работа».

Интересно рассмотреть и ближайший синоним слова «трудиться» – «подвизаться», с которым теснейшим образом связаны такие понятия как «подвиг», «подвижничество», «подвижник», «сподвижники». В древнерусский литературный язык слово «подвизаться» вошло из старославянского, в котором отчетливо звучит форма движения: движения духа и души, трансформирующаяся в движение в физическом мире. При этом важно понимать, что подвиг никогда не совершается по приказу. Это всегда добровольное устремление и жертва! И если в слове «труд» нам довольно сложно прочитать его осознанную добровольность, то в слове «подвиг» она звучит в неприкрытом виде. «Способ образования самого слова подвиг от глагола по-двигать – подви(г)-нуть не чужд и живой народной русской речи (ср. наряду с церковнославянским по́стриг «обряд принятия монашества, сопровождавшийся подрезыванием волос», – народные: по́свист, по́лог, по́сох, ср. по́ступь и т. п.», – пишет известный советский филолог В.В.Виноградов в своей книге «История слов» (1994).

Перейдем теперь к устойчивому фразеологизму «подвизаться на поприще». И снова читаем у В.В.Виноградова: «Слово поприще проникло в русский язык из старославянского. В современном русском языке оно обозначает сферу, род деятельности, жизненную арену, жизненный путь… Первоначально поприще обозначало: “место, которое топчут, по которому ходят”», в прямом смысле – попирают ногами.

Таким образом, в словосочетании «подвизаться на поприще» мы отчетливо видим движимое свободным духом человека деяние в соответствии с вектором, направленным либо в сторону Истины, либо в противоположную сторону Лжи (См. Раздел I. Глава 5).

Труд как трудность или «подвиг на поприще» есть нечто энергетически невыгодное в плане естественности. Природа всегда стремится к равновесию и порядку. Камню проще падать с горы под воздействием силы тяжести. Если же под него поставлена подпорка, то до тех пор, пока ее внутренние силы сопротивления будут уравновешены силой тяжести, камен будет оставаться на склоне. Но это равновесие кажущееся, как говорят физики – неустойчивое. Стоит подпорке не выдержать напряжения и сломаться, или – если она обладает сознанием – передумать удерживать камень, как тут же включатся природные силы и приведут систему в состояние устойчивого равновесия – или энергетически более выгодное состояние.

Труд Сизифа до того момента бессмыслен, пока он, как палка, не понимает, зачем это делает. По легенде – это наказание богов, которые после смерти Сизифа – строителя и царя Коринфа – приговорили его катить на гору в Тартаре тяжелый камень, который, почти достигнув вершины, раз за разом скатывался вниз.

Но если представить, что Сизиф действует добровольно, и его мотивирует цель, и он уверен, что стоит ему дотащить камень до вершины, как наступит благодать, то он готов сознательно помучиться ради этой великой цели, противопоставляя естественной силе тяжести, стремящейся уравновесить систему, свое собственное усилие. Это все еще Сизифов труд? Или уже нет?

Казалось бы, на этом вопросе можно было бы остановиться, приравняв труд к трудности и ее преодолению. Но внутренний голос – сиречь интуиция – исследователя заставляет копать глубже: здесь явно имеется второе дно.

Посмотрим для этого на историю человечества, как ее дает антропософская духовная наука. После всемирного потопа, отделившего современную арийскую расу от более ранней атлантической, первой культурой обновленного человечества стала древняя Индия. Именно в ней проросли и окрепли силы для дальнейшего развития человечества под водительством святых Риши [Р.Штайнер. Из летописи мира (Акаша-хроника). 1094 – 1908. GA11]. Смысл этого развития на том этапе заключался в обретении навыков жизни в мире материи под разраставшимся влиянием я-сознания человека. И это действительно было трудно. Слабым душам проще было отказаться от попыток возделывания сгустившейся материи и вместо этого начать скучать по покинутому духовному царству. Под воздействием люциферических импульсов реальность мира для них стала майей, иллюзией, а тоска по духу, который начал понемногу скрываться от людей древнеиндийской эпохи, как бы улетучиваться из поля их зрения, привела к медитативным практикам ухода от действительности. Но те, кто пошли путем развития, наоборот – сконцентрировались на преодолении этого страдания. Вот откуда идет труд как страдание и превозмогание! И вот почему без труда невозможно никакое благо! Физический мир нуждался в освоении. Те древние индусы, которые нашли в себе силы идти этим путем, стали центром зарождения следующей – более прогрессивной – культуры древней Персии. Именно в ней зародились основы земных наук, которые понемногу учились воспринимать окружающий мир, как отстраненный объект для наблюдения и исследования. В этом стремлении человек испытал ариманическое влияния. Человеческое «Я» должно было спуститься в материю, что ныне наблюдается особенно явно, чтобы потом начать постепенное восхождение в мир духа – обратно, как блудный сын к Отцу, но уже преображенным опытом познания материи, мышления и труда как воли, выраженной в креативной деятельности. Человек стал трансформатором энергий, входящих в него в виде импульсов и духовных инспираций, и выходящих из него в его мыслях познания мира и делах изменения мира (см. раздел II, глава 2).

Падшие силы под руководством высших сил хорошо постарались, создавая ситуацию, которую человечеству необходимо преодолеть и преобразовать, чтобы в свободном волеизъявлении приблизиться к иному – более глубокому – пониманию труда как одной из важнейших потребностей человека на земле, чтобы мы, наконец, переработали пугающее предубеждение о тяготах и лишениях Божьей кары в труде, произвели метаморфозу и обрели радость и счастье от созидания и творчества в волевом элементе.

В силу ограниченности человека и его проявлений: восприятия, мышления, деятельности – он не в состоянии охватывать бесконечную целостность мира и часто присваивает его фрагменты и наделяет их свойствами, доступными его конечному разумению [Р.Штайнер. Философия свободы. 1893. GA4]. Так, например, он может полагать, что является хозяином и собственником мира, в котором живет, или что может управлять процессами, преодолевая сопротивление мира. Труд в таком случае понимается в извращенной форме, откуда и возникают идеи измерять труд и, что еще хуже, меряться им, оценивать его, будто человек трудясь на самом деле что-то делает, что имеет само по себе значительную ценность, а затем и стоимость.

1. Труд на благо общества. Начало экономической схемы будущего

В предыдущем разделе мы изучали труд как некое обобщенное понятие. Теперь же нас интересует труд как общественное явление. Рассмотрим процесс превращения индивидуального труда сначала в труд коллективный, а затем и в социальный. Помня о примате субъект-субъектного подхода, будем искать в этом признаки коммуникации трудящегося субъекта с субъектом-пользователем всеми теми благами, которые производятся в процессе труда.

Но сначала бросим беглый взгляд на анатомию труда и постараемся понять, что в результате его деятельности вызвано его собственными усилиями и способностями, а что привнесено высшими силами как данность.

Предположим, человек собирается совершить работу по перемещению некоего умозрительно-дискретного атома вещества из одной точки пространственно-временного континуума в другую. Чтобы это происходило под сенью осознанности, ему необходимо очень хорошо понимать устройство как бесконечного континуума, так и конечного атома, знать, какие силы действуют при этом, видеть последствия. В противном случае результат его кипучей деятельности будет случайным, а при многократном повторении процесса – статистически закономерным, что, впрочем, не мешает бесконечному континууму повести себя не так, как миллион раз подряд до этого, а каким-то особенным способом, удивляющим конечного и ограниченного человека своей непредсказуемой «парадоксальностью».

Но это еще не все. Человеку должно быть ведомо устройство материи интересующего его атома.

Однако и это не предел. Наш трудяга обязан знать, как устроен он сам, какими принципами руководствуются его нервы, мозг, мышцы, чтобы правильно осмыслить задачу и сократиться для перетаскивания атома с одного места на другое.

С чашкой на столе все как-то проще. Мы запросто передвигаем ее по поверхности столешницы, даже не задумываясь об этом без прицела и расчета траектории движения. Человек делает это автоматически. Но сколько в этом действии его персонального участия, а сколько – специально обученных и настроенных элементарных существ, сил и влияний? Этого до сих пор никто не знает. Как же тогда у некоторых из нас поворачивается язык сказать такую фразу: «Я, и только я самолично переместил чашку (атом) с одного места на другое. Это мое усилие, и мой труд. Он занял столько-то времени. И он стоит столько-то рублей»?! А потом экономисты всех стран и народов вычисляют все это и увязывают в сложнейшие формы производства, транспортировки и распределения благ. Мягко говоря, – глупость.

А сколько постороннего труда других людей лежит в этом действии? Ведь кто-то сделал чашку, а кто-то – стол, кто-то соорудил печь для обжига глины, а кто-то – срубил дерево, настругал досок и т.п. А сколько здесь неучтенной божественной данности, не поддающейся вообще никакому вычислению, но которую, однако, человек зачастую просто беззастенчиво присваивает под видом результата исключительно его деятельности? Кто создал глину для чашки, вырастил дерево для стола, накачал воздух вокруг и установил земное притяжение, организовал климатические условия? Как тут быть?

Господь позволил человеку познавать мир, творить, совершенствоваться и преобразовывать все вокруг точно так же, как заботливые родители делают это со своими малолетними детьми. Никто из них не упрекнет ребенка за то, что он бездумно израсходовал слишком много пластилина, или создал какую-то совершенно никому ненужную кривую и бессмысленную ерунду, место которой на помойке. Все будут только радоваться успехам своего малыша. Да и ребенок не станет упорствовать в своем авторском праве и не потребует ни от кого зарплаты за свое творчество. Почему же мы – взрослые и разумные люди – живем тогда по-другому? Ведь в Библии все давным-давно сказано…

В современном человеке – обладателе зреющего я-сознания – заложены два мощных побудителя: любопытство и жажда творчества. Любопытство движет познанием. Творчество – трудом. И все это вместе объемлется мышлением. Кстати, в людях глубочайшей древности – атлантах, лемурийцах, гиперборейцах – работали другие побудители, соответствовавшие тогдашним актуальным задачам развития человечества. Сказать, что лемуриец трудился так, как это делает современный человек, или мыслил, как мы, означало бы совершенно не понимать, как движется история и эволюция человечества. И сам человек в Лемурии был другим, и условия его существования кардинально отличались от нынешних. С этим необходимо считаться и не делать скороспелых экстраполяций.

Итак, сегодня мы имеем два указанных врожденных стремления: тяга к познанию и креативность. На основании второго человек трудится, потому что не может не трудиться. При этом его цели, которые он ставит перед собой, могут кардинально отличаться от результатов и последствий труда. Если он правильно относится к этому, высшие силы нивелируют всю противоестественность его свободной и никем не притесняемой мыследеятельности, и человек остается в верном предназначенном ему русле.

Мы трудимся вовсе не для того, чтобы выживать, содержать семью, делать накопления, увеличивать свой достаток. Это извращенно-вывернутые наизнанку цели, вмененные человеку темными инспирациями. Великий духовный закон гласит: развиваясь, сущность сначала вбирает в себя, чтобы в определенный момент начать отдавать и жертвовать. В этом состоит блаженство. Отдавать – значит трудиться, трудиться – значит отдавать. Кроме жертвенности в этом нет никаких иных мотивов. Как Атос говорил: «Я дерусь, потому что дерусь», так и все люди трудятся, потому что трудятся. Они, как муравьи или пчелы не могут не трудиться, но во отличие от насекомых – обладают сознанием и, следовательно, осознанием своего труда: духовного, душевно-астрального, жизненно-эфирного и телесно-физического в известной пропорции, о которой мы многократно говорили ранее. Все же, что им «необходимо для жизни» они получают даром от великого Подателя всех святых даров.

Отныне мы определились с главной мотивацией осознанного труда Это – жертвенность. Труд есть жертвенное дарение человеком своей преобразованной творческой энергии после того, как он впитал в себя триединые инспирации высшего, окружающего и низшего миров.

Человек трудится для Бога как единосущной причины его существования, славя его и превознося; для мира, или космоса окружающей его реальности, желая осуществить свой вклад в мироустройство; человечества как общей совокупности ноосферы; общества как народа или страны; ближайшего окружения как совокупности друзей, коллег и просто знакомых и кармически связанных людей; семьи как ближайших представителей рода; и в самом конце этого ряда – для себя как духовной сущности, включенной в мировые процессы. Только в таком случае реализуется правильная формула преобразования, трансформации и метаморфозы креативной энергии. При этом труд человека не может быть никак оценен, кроме единственного критерия – полноты жертвенности, смысл и значение которой лежит за пределами человеческого разумения и возможностей. Только Господь, зная все глубинные корни жертвы, может определить, что две лепты бедной вдовы, много действеннее сундуков с золотом, принесенных в храм скрягами-богачами.

Если же вышеупомянутый ряд выстраивается в обратном порядке, то мы получаем привычную для нашего эгоизма схему, когда некто трудится в первую очередь для себя, а уж потом всего остального, заканчивая каким-то там неведомым «богом». От нее надо избавиться.

Но как это сделать, чтобы описанная нами картина не осталось всего лишь красивой утопией? Силовым напором и революцией этого достичь невозможно. Приказом и волевым усилием – тоже. В любой революции смена ситуации предшествует смене сознания. Лидеры революции своим сознанием замещают сознание масс, и тогда революция начинает реализовывать чьи-то цели: либо кучки наиболее рьяных революционеров, либо (что вероятнее всего) демиургической надстройки, которая этих революционеров инспирирует.

Естественным же образом сознание прорастает медленно, причем настолько, что иногда даже малейшие его сдвижки – это дело нескольких поколений. Однако только те изменения ситуации, которые следуют за изменениями сознания могут претендовать на успех и укоренение в реальности. Все процессы, кажущиеся естественными – эволюция космоса, природы, растительного и животного царств, наконец, человека – на самом деле есть процессы искусственные. В них отражается селективная деятельность высших форм сознания. То, что нам кажется естественным – это, если можно так выразиться, «инженерная» работа высших духовных сущностей.

Сдвинуть свое сознание в сторону развития можно только приблизившись к познанию целей иерархий в деле сотворения мира, и только путем расширения от центров их роста и кристаллизации к периферии, как круги на воде от упавшего камня. Насильно рай на земле не построить. Но именно к нему идет поступательное движение человечества. В нашем распоряжении – миллионы лет.

Теперь вернемся к различению индивидуального и общественного труда, но уже в свете обретенных представлений. Представим себе отдельного человека, который, трудясь, что-то сделал.

Ну сделал, как говорится, и сделал. Что такого? Это верно, если он, как духовно-душевно-телесный Робинзон живет обособленно, заброшенный на необитаемый остров. Но он не Робинзон. Его окружают и бесчисленные бестелесные сущности, и духи, воплощенные в тела, и своим трудом, равно как и конечным результатом его, и его последствиями он жертвует им нечто из своего существа. Как мы уже говорили выше, он жертвует Богу, миру, человечеству, обществу, окружающим, родственникам и – самое сложное для понимания – самому себе.

Обращаясь к неким силам вовне, которые имеют на его жизнь большое влияние и вызывает уважение и даже благоговейный страх, человек вкладывает всего себя в свой труд, а в итоге и в тот артефакт, который получается в результате труда, начиная от высоких идей и помыслов, далее – переживаний, базирующихся на симпатиях и антипатиях ко всему, что его окружает, далее – представлений о жизни в балансе живого-неживого, как мы это уже рассматривали ранее, и наконец – самой физиологии в поте лица своего как напряжения мышц, воли и видоизменения материи.

И это есть его действенное обращение к этим силам, на которое он вправе ожидать ответ, который может быть различным, но не менее действенным:

🔸 жертва принята и встроена в систему мироздания;
🔸 жертва принята, но не используется, или используется не по назначению;
🔸 жертва не принята, но и не возвращена обратно;
🔸 жертва отвергнута и возвращена обратно.

В любом из четырех случаев мы имеем дело с коммуникацией: человек обращается, и «некто» ему отвечает: Бог, космос, человечество, общество, окружение. И даже если он трудится для самого себя и ради собственного удовольствия, он вступает в диалог со своим высшим «Я» – невоплощенным до определенной поры Самодухом, или сущностью, которую в Древней Индии называли Манасом.

Налицо еще одна матрица. Посылая свой креативно-жертвенный сигнал вовне, труженик открывает для себя принцип социализации, понимая, что он не один в мире, и ему предстоит коммуницировать со всеми, к кому он обратился, получая от каждого один из четырех вариантов ответа. Соответственно, реакция на эти ответы, также может быть разной в зависимости от адекватности сиюминутного уровня сознания труженика.

Проще всего представить, как эта схема разворачивается в жизни на низших уровнях.

Когда человек работает, жертвуя себя только самому себе – с этим мы сталкиваемся по многу раз в день – в самозабвенном труде для удовлетворения собственных нужд и потребностей. Никто в этот момент человеком не понукает, не управляет, не заставляет трудиться. Так он ухаживает за своим автомобилем, копошится в земле на даче, собирается на рыбалку, вяжет, отдается любому хобби.

Жертва родственникам, особенно ближайшим, таким как супруги, дети, родители тоже не вызывает никаких сомнений и трудностей в понимании. Извращенной выглядит ситуация, когда родитель за свои труды требует от малолетнего чада компенсацию. Да и обратная ситуация, когда родитель совершенно искренне приносит жертву на алтарь счастья отпрыска – также далека от святости. Нет никакой святости в любви к самому близкому человеку. Это – естественно, это – не подвиг.

С окружением уже немного сложнее, особенно, если в этот круг попадают недруги, а то и прямые враги.

Дальше – как по ступеням – тяжесть нарастает, однако, как бы в ответ уменьшается горечь от неприятия жертвы. Если Бог, мир, или человечество не принимают твоего жертвенного труда – это не так грустно, как если его не принимают близкие люди, или даже ты сам.

Как вариант рассмотрим более подробно возможности и примеры коммуникации при жертвовании труда Богу и обществу.

1.1. Жертва принята и встроена в систему мироздания

Человек своим трудом нечто творит – созидает – и посвящает это Богу. Нужно ли это Богу? Может ли Он обойтись без этой невнятной в общем-то жертвы? Думаем, вполне. Зачем всесильному, всемогущему и бесконечному какие-то крохи от слабого, глупого, немощного и конечного существа?

Однако эти вопросы, равно как и простые ответы на них, проистекают из человеческой логики, которую мы незаметно для самих себя начинаем приписывать божеству. Трудно понять зачем, но высшая сила ждет от человека проявления свободного творческого акта, в котором заключено его осознанное отрешение от части своего существа в пользу всеобщему принципу.

Якоб Лорбер (1880 – 1864 г.г.) в своем труде «Домоводительство Господне» (1842) пишет:

«16. И Енох… начал говорить: «Аминь! Да будет святая воля Твоя!

17. Итак, отцы, братья и дети, внимайте все, чьи уши открыты!

18. Мы собрались здесь среди дня Господня в высочайшем присутствии Всевышнего, пресвятого и преисполненного любви Отца, Который есть Бог, Крепкий и Сильный, всемогущий Творец неба и земли.

19. Что же мы должны сделать, чтобы по возможности – принимая во внимание нашу ограниченность, – отдать должное той бесконечной милости, которой и вся земля недостойна?

20. Если мы будем оказывать друг другу услуги, тогда тот, кому оказали услугу, также окажет услугу в первую очередь тому, кто ему прежде эту добрую услугу оказал…

23. …Нетрудно воздать брату тысячекратно за его службу и благодеяние, а не только вдвойне или втройне…

24. Но что мы можем сделать нашему Отцу, Творцу и святому Подателю всех благих даров, Тому, Который сначала дал нам нас самих и Который на то время, пока мы живем, дал нам в собственность эту прекрасную большую землю и солнце с его чудесным и благотворным светом, и звезды, эти бесчисленные светильники ночи, и луну?!...

27. …Слушайте, слушайте, отцы, братья и дети! Чем же мы можем ответить за это нашему Благодетелю? – Что мы можем дать Ему, чего прежде не получили бы от Него в бесчисленном множестве?!..

34. …Не остается ничего иного, как только изо всех сил любить и поклоняться пресвятому Отцу, Который любил [нас] уже за целые вечности до того, как [мы] сущностно возникли!..

43. …Ничего мы не можем сделать! Только любить Его изо всех сил, которые Он дал нам и с благодарной радостью наслаждаться каждым даром вечной любви из Него!»

Когда первобытный гончар сооружает свой кривобокий горшок для приготовления пищи детям и соплеменникам, но при этом мыслями вознесен в эмпиреи и общается с духовными иерархиями, его нехитрое изделие насыщается незримыми качествами, как и он сам. И если теперь мы сравним грубую поделку рук человеческих с идеальной формой промышленного образца, выполненного машиной по заданной программе 3d печати из суперпластика, то можно и без углубленного анализа прочувствовать эту разницу. Несовершенным горшком несовершенный человек дает понять божественному совершенству, что хочет работать и работает в русле мирового развития, и тогда – если это действительно так – высшие сущности встраивают это его свободное решение в мировую ткань так, чтобы оно было пусть и маленьким, но необходимым штрихом в общей картине мироустройства. Не горшок они встраивают, а свободное решение человеческого «Я» как единицы и духовного атома мироздания.

Что человеку с того? Казалось бы, ничего. Но на самом деле он начинает полнее ощущать свое единство с духовным миром. Не жесткую границу он видит между собой и царством духов – вот я, а вот они, – а взаимосвязь, взаимозависимость и благорастворение.

А что горшок? Как артефакт он конечно же несет на себе некоторый отпечаток этого духовного таинства – жертвоприношения – как след, как тень. Но не в этом его предназначение. Свое предназначение он в достаточной степени выполняет в мире материи, где ему самое место – ведь из материи он родился и в материи растворится, когда придет в негодность. Его же эфирный образ, астральный образ и духовный образ продолжат, между тем жить, вплетенные духом в ткань мирового духоустройства. В физическом мире высшим смыслом артефакта может стать лишь функция памятника, глядя на который человек всегда будет вытаскивать из небытия мысли о том, как все устроено и по каким принципам работает.

Этим же императивом руководствуется и жертва обществу: раньше думай о родине, а потом о себе!

Создавая горшок как жертву обществу, гончар понимает, что он творит для блага своего племени, которое обезличено будет пользоваться его творением, быть может никогда даже не вспомнив имени автора, но памятуя при этом, для чего оно создавалось и какой импульс, какой душевно-духовный заряд в себе несет. Эта энергетическая связь реализуется в коммуникации человека-труженика с Архангелом своего народа. И если Архангел – читай народ – принимает этот труд как жертву, то она встраивается уже в контекст народной судьбы и кармы. Где горшок, и где народная карма? А вот они, тут – в таинстве принесения и принятия жертвы человеческой самости на благо общества, а также в дальнейшем применении этой жертвы в качестве символа народного единства и братства. Такую жертву можно назвать жертвой Авеля – «хатат». Она принесена и «угодна» высшим силам.

1.2. Жертва принята, но не используется так, как ожидается

Однако жертва может быть принята и как потенциал. В одном случае – это намек на то, что жертвователь движется в целом правильно, но где-то что-то еще не доработал. Второй вариант – использование жертвы не по назначению – это когда и сам труд, и созданный в нем артефакт предвосхищают главный тренд развития общества, опережают это развитие. И тогда Архангел народа берет жертву, но встраивает ее в канву актуальной жизни общества не так, как предполагает ее создатель, иногда даже совсем наоборот – как бы вопреки, поскольку пути высших сил неисповедимы. Подобная жертва называется жертвой Авраама.

Действие инспираций Архангела воплощается в решениях правителей: вождей племени, духовных лидеров. Но горе тому народу, который начнет жертвовать правителям, а не Архангелу. Это человечество уже многократно проходило в своей истории.

В первом случае в результате труда оружейника появляется, например, прочный металлический шлем. Архангел же говорит: «Ты хорошо заботишься о безопасности своего народа, но сейчас ему не нужно воевать и даже думать о войне», и тогда эта жертва не отвергается, ибо это привело бы к совершенно другим последствиям, но и не применяется, а как бы отправляется на задворки истории и до поры предается забвению.

Обратите внимание, если взять при этом двух мастеров-оружейников, один из которых будет делать шлем с мыслями о защите народа, а другой – с мыслями о своей славе и обогащении – это будут два разных шлема, хотя ни один самый мощный спектральный анализ не найдет в них различий. И первая жертва может быть принята обществом, но не использована, а вторая – отвергнута.

В современном мире большинство неосознанных жертв отвергаются именно потому, что они, во-первых, несвободны, во-вторых, ничтожны и лживы. Но об этом поговорим чуть позже.

Во втором случае жестянщик, сделав металлическую кастрюлю, принес в жертву обществу свой труд и его плод. Архангел же говорит: «Ты сделал отличную кухонную утварь – красивую и прочную. Но, смотри, у нас на пороге война. Если твою кастрюлю надеть на голову, она послужит воину надежной защитой в бою», и тогда его жертве находится другое назначение, более актуальное в понимании высших сущностей, достаточно лишь немного модернизировать кастрюлю, чтобы превратить ее в шлем.

Нечто подобное мы можем наблюдать в случаях применения передовых исследований в области ядерной физики, используемых не для мирных целей, а для создания оружия массового поражения. Конечно, не все так однозначно, и в ситуации с атомной бомбой в людях противоборствовало множество незримых сил, однако ничто в мире не происходит без попустительства Всевышнего, а для чего – одному Всевышнему ведомо.

1.3. Жертва не принята, но и не возвращена обратно

Это ситуация порога, или границы, когда жертвователю ясно дают понять, что он не сумел преодолеть пропасть между материей и духом, его жертва неугодна, но она не несет в себе негатива, и потому отдана «свиньям». Такой жертвой питаются низшие духи, которые, однако, не отвратились от высших иерархий и действуют во имя них и по их приказу. Это – жертва Ноя, когда патриарх пытался договориться с Богом о будущем благоденствии человечества и получил взамен обетование не устраивать больше потоп, и символом этого договора стала радуга. И благо, что праведник думал в этот момент не о себе, а о народе земли, завет был установлен свыше для всех элементарных царств: огня, воздуха, воды и земли. Резигнация, или отказ от принятия жертвы в данном случае имеет глубочайший мистический смысл.

Нечто подобное случается также с жертвой, которую не хотят отдавать до конца: вроде и начали, но в последний момент вдруг усомнились и пожалели, или мысленно обратились к чему-то другому, и не захотели расставаться со своим артефактом.

Характерной чертой непринятой и невозвращенной жертвы является просьба жертвователю к Богу, словно он пытается принесением жертвы склонить божество на свою сторону, чтобы получить божественное благословение или иную выгоду для себя. Такая жертва называется лукавой, иначе – жертвой Ирода. В ней читается торг с иерархиями: я вам горшок от чистого сердца, а вы мне плюшку. К сожалению, с древнейших пор и поныне это самый распространенный тип жертвоприношения. В будущем обществе он тоже не сразу исчезнет. В Апокалипсисе это названо церковью Филадельфии.

Жертвы Ноя и Ирода, приносимые обществу, происходят по той же схеме: обществу ставятся условия, выражаются ожидания, надежды, которые очень часто срываются в область вымогательства общественного признания, первенства, приоритета, авторства артефакта. Очень тонка грань между скромной просьбой и требованием выгод, вызванным эгоистическими мотивами.

1.4. Жертва не принята и возвращена обратно

Это жертва не переработанного эгоизма и крайнего себялюбия. Ее можно назвать жертвой Каина – «минха». Жертва человека, который даже не предпринял попытки преодолеть порог и в своем безверии лишь внешне произвел ритуал, не молился всем сердцем, но шевелил губами напоказ всему миру, чтобы все видели, насколько он праведен. Но иерархии не смотрят на одежды и фальшивые слова, они смотрят на сердце и прежде всего их интересует то, в каком состоянии находится душа человека.

Как это ни странно звучит, но в чистом виде жертвы Каина случаются исключительно редко. Человек на пике эгоизма как правило вообще ничего и никогда не жертвует, а если это и происходит, то облачается в весьма странные формы: «Господь, этой жертвой я требую от тебя того-то и того-то, а если ты не выполнишь моего желания, то я прокляну тебя и отрекусь от тебя. Господь, не желающий слышать людей, – это все равно, что никто!» Даже человек в подобных условиях шантажа вряд ли согласится принять жертву. И на что тогда расчет? Или пелена себялюбия настолько застилает глаза, что там уже и нет никакого расчета?

К этому же разряду можно отнести, кстати, и абсолютно праведное жертвование, которое, однако, по каким-то высшим причинам, должно быть отвергнуто. Это тоже весьма редкое явление. В таком случае иерархии тоже совершают резигнацию, смысл которой непостижим человеческому рассудку.

А как быть с обществом? Мнимую жертву общество может принять, будучи обманутым. Но не так просто обмануть Архангела. И если люди принимают людское, что обусловлено правилами их социокультурных игр, то ангельские сущности эти жертвы отвергают и возвращают обратно. В таком случае трудно понять, как же так случилось, что я, дескать, выполнил все условия, взятку дал, как того требовалось, жирно помазал маслом жертвенник, почему же за мной пришли мрачные люди в сером? Внешние признаки здесь не имеют никакого значения. Можно ходить в дорогом костюме, ездить в дорогом автомобиле, всем улыбаться и пожимать руки – но это будет лишь видимая оболочка, прикрывающая внутреннюю пустоту, которая всем становится со временем видна, а уж ангелам и подавно.

Жертва трудом, рассматриваемая как коммуникация человека с высшими силами, народом и своим собственным «Я», ведет к двум принципиальным последствиям. Если жертва принята – это сродни процессу оплодотворения, – то в этой связи появляются новые духовные сущности, которые, как бы рождаясь, начинают свою собственную жизнь, обретают траекторию движения и развития, включаются в исторический процесс и имеют определенную миссию. Если жертва не принята – это сродни процессу конденсации, – нечто сущностное как бы выпадает в осадок, становится навозом истории, уплотняется и материализуется, становясь сродни грубому и злому, от чего очистились, но к чему еще предстоит в будущем вернуться, чтобы переработать и снова включить в вектор космического развития. Отверженный жертвователь при этом испытывает непреодолимые желания, которые невозможно реализовать. Это очень сильное искушение, иссушающее душу и дух, становящееся с каждым новым «пожертвованием» все сильнее и сильнее.

Под конец главы трудно удержаться и не вспомнить притчу про строительство Кельнского собора, которое длилось несколько столетий (в два этапа 1248 — 1437 и в 1842 — 1880 г.г.).

На стройплощадке рабочие катят по деревянным мосткам одинаково тяжелые тележки с камнями. У одного из них спрашивают:

— Ты что делаешь?
— Камни таскаю, — отвечает.

У другого спрашивают:

— А ты что делаешь?
— Семью кормлю.

У третьего спрашивают:

— А что делаешь ты?
— Славлю Бога и строю храм для всех грядущих поколений...

Вывод: труд есть свободная благодарная жертва человека высшим силам, обеспечивающая связь миров.

2. Труд как коммуникация индивидов

Трудясь и создавая нечто усилиями своих мыслей, чувств и рук, человек вступает тем самым в общение с себе подобными. Гончар не производит горшок, руководствуясь существующей в обществе потребностью на горшки. И даже если таковой потребности нет, он не пытается ее создать, поскольку его цели лежат за пределами необходимости удовлетворять потребности и выстраивать для этого производящие механизмы, налаживать систему таким образом, чтобы она производила все больше и больше, а потом, когда наступает кризис перепроизводства, перестраивать ее, чтобы ухудшалось качество продукции и уменьшался срок ее службы – ведь если время жизни горшка будет исчисляться столетиями, кому и когда понадобится следующий горшок? Далее он создает моду на ту или иную форму горшка, чтобы пользователи избавлялись от старых раньше срока негодности и приобретали новые. Далее он начинает заваливать их все новыми и новыми модификациями со скоростью пулемета.

Эта извращенная схема очень похожа на современную ситуацию устройства экономической жизни общества.

Коммуникация в труде понята превратно, испорчена и редуцирована до ситуации рынка, где один коммуникант продает, а другой покупает. Посмотрим на принципиальную схему рынка, которая, кстати, тоже в чистом виде не работает – рынком всегда управляют скрытые мотивы, лишь прикрывающиеся определенными элементами схемы.

Коммуникация в труде превращена в коммуникацию в продаже.

В основе схемы рынка лежит классическая схема мыследеятельности Мееровича-Щедровицкого. В ее рамках мы оперируем двумя пространствами действительностей продавца и покупателя, которые, по сути, являются центральными позициями на рынке, и при необходимости остальные позиции можно редуцировать, но мы этого делать не станем, чтобы отчетливее видеть, что стоит за плечами двух коммуникантов в ходе их торга – в трех слоях – мыследействия, мысль-коммуникации и чистого мышления, где коммуникация занимает центральную часть схемы.

Что бы покупатель ни говорил продавцу, а тот – в ответ покупателю, они всегда исходят из собственного представления о товаре и пределах его цены. Произнося слово «чашка» покупатель, например, может иметь в виду лишь предмет интерьера, которым он хочет украсить свой быт, и ему плевать на то, что чашка, будучи емкостью для жидкостей – в представлении продавца – имеет такие свойства, как прочность, влагонепроницаемость и т.п. За это покупатель платить не собирается. Ему нужна только красота чашки, будь она хоть из картона, главное, чтобы привлекательно смотрелась в серванте.

Образ товара тянется из двух областей:

🔸 мыслительной, где он занимает свое место среди прочих мыслеформ и идей, например, рядом с идеей выдавать желаемое за действительное;
🔸 и деятельностной, где в том или ином виде чашка всторена в схемы жизнедеятельности, например, как средство для создания необходимого впечатления на гостей.

Происходя из принципиально одинаковых областей, этот образ у покупателя и продавца будет разным до тех пор, пока не будут согласованы все нюансы особенностей и характеристик товара, устраивающие обоих.

При этом необходимо особо подчеркнуть, чтó в соответствии с данной схемой является коммерческой тайной, поскольку и она для покупателя и продавца также имеет разное содержание. Коммерческой тайной покупателя является максимальная сумма, которую он готов выложить за необходимый ему товар. Коммерческая тайна продавца – минимальная сумма, за которую он готов свой товар отдать.

Исходя из схемы, мы видим, что мотивы труда в рыночной экономике проистекают из деятельностей, производящих товары, и деятельностей, встраивающих эти товары в свои технологические цепи для производства новых товаров. Замкнутый круг идеологии потребления и обогащения, которое паразитирует на удовлетворении потребностей. В результате коренные смыслы деятельностей заменяются единственным смыслом – обогащением под сенью гипертрофированного эгоизма.

Мотивы подлинного труда – совершенно иные. Они настолько далеки от эгоизма, что в подлинной, а не оболганной и видоизмененной принципиальной схеме им просто нет места. Необходимость в труде определяется не жаждой потребления, которая есть обратная сторона жажды наживы, а во внутреннем стремлении к творческому преобразованию мира.

При труде как жертве, а не способе производить блага, коммуникация двух тружеников выстраивается по-другому.

2.1. Личная коммуникация

Коммуникация посредством труда и произведенного в нем артефакта исполнена символизма, особенно, когда жертвенный порыв труженика адресован непосредственно кому-то из окружающих его людей. Он создает светильник, чтобы его детям, например, было хорошо и уютно в их жилище. Светильнику он напечатлевает все свои добрые душевные флюиды. И они считываются адресатом в артефакте, словно все участвующие в нем пожелания были произнесены словами. Так происходит всегда, когда отдельные коммуниканты общаются непосредственно и на каком-то определенном уровне знают друг друга. Этот эффект встречается даже в наше жестокое время, где человек человеку волк. Душевное тепло обязательно проникает в артефакт, произведенный бескорыстно с вышеупомянутыми флюидами, и всегда считывается, равно как считываются и негативные импульсы, заложенные бездушной машиной или ремесленником-человеконенавистником.

Как люди это делают, мы в настоящей работе не беремся обсуждать. Важно, что это происходит, и происходит всегда.

Следовательно, артефакт – это не просто вещь. Это послание.

Далеко ли распространяется воздействие этого послания? Чем шире круг людей, соприкасающихся с артефактом, тем слабее импульс послания, если принять за аксиому, что оно формулируется одним и тем же человеком с одинаковыми способностями трансляции душевных флюидов.

Казалось бы, горшок, изготовленный гончаром в Китае, в Австралии должен практически перестать говорить, или как минимум перейти на едва различимый шепот. Однако практика показывает, что это не всегда происходит, особенно, если этот горшок, прежде чем попасть на другой континент хорошо попутешествовал и побывал во множестве рук. Тогда идет наслоение коммуникативных позывов. Человек, пусть даже и не имевший к производству горшка никакого отношения, все равно что-то ему напечатлевает. И чем больше таких людей-посредников, тем сильнее звучит душевный призыв из глубин горшка.

Во многом этим объясняется шепот времен, исходящий из древнейших артефактов, находимых археологами.

2.2. Безличная коммуникация

Если аудитория, к которой вещает творец через созданный им горшок изначально велика, то здесь выступает коммуникация другого уровня, определяемая границами жертвования, когда отдельные коммуниканты не знают друг друга и общаются опосредованно через обмен дарами. Допустим, горшок пожертвован соседнему племени, или даже всей ойкумене (читай архангелу народа, или даже архаю обозримой цивилизации). В таком случае пределы его послания заведомо расширены, равно как и расширено значение текста. А если он пожертвован Богу? При этом, услышать это послание и вступить с мастером в коммуникацию может любой, находящийся между ним и Богом. Это не письмо с грифом «совершенно секретно, Богу лично в руки». Письмо Богу – это послание всем. И это принципиальный момент. Говоря с Богом, творец артефакта говорит с людьми, и говоря с людьми, он говорит с Богом.

Вот в чем сакральный смысл труда и творчества! А вовсе не в стяжании славы, власти или благополучия за счет других участников коммуникации.

Вывод: труд есть средство коммуникации индивидов друг с другом при одновременной коммуникации человека с Богом, миром, человечеством, обществом, семьей и с самим собой – со своим высшим Я.

3. Труд как экономическая категория. Взгляд с точки зрения хозяйства

Сделаем краткий обзора того, что мы поняли раньше, а именно, с определения хозяйства: борьба за жизнь с враждебными силами природы в целях защиты, утверждения и расширения; стремление овладеть ими, приучить их и сделаться их хозяином. Это и есть то, что могло бы называться хозяйством, как сообщает нам отец Сергий Булгаков в своем труде «Философия хозяйства» (1912).

Миссией хозяйства является превращение мертвой материи, действующей с механической необходимостью в живое тело органической целесообразности.

Рассмотрим несколько оппозиций в этом разрезе:

🔸 механизм-организм,
🔸 необходимость-свобода,
🔸 причинность-целесообразность как некое очеловечивание природы.

Если вспомнить схему разделения живого и неживого (см. раздел II, глава 3), то в той области, где живое начинает сочетаться с неживым возникает экспансия и, соответственно, рождается все, что относится к экономике. Там, где живое сочетается с живым, возникают трансформации и хозяйство. И если в первом случае – в экономике – делаются вещи, то во втором случае – в хозяйстве – производятся артефакты. Каждый из этих секторов может по некоторым своим внутренним основания начать развиваться самостоятельно, и тогда мы имеем дело с тем, что Карл Маркс называл товарным фетишизмом, или персонификацией капитала и фетишизацией отношений. Нам, по крайней мере, известны два места, где он немного обсуждал ситуацию опредмечивания определенных типов отношений. Это можно найти в работах «Философско-экономические рукописи» (1844) и, собственно, «Капитал» (1867).

Признаком хозяйства служит трудовое воспроизведение или завоевание жизненных благ как материальных, так и духовных в противоположность даровому их получению. То есть, хозяйство есть трудовая деятельность, и тогда хозяйство можно определить, как трудовую борьбу за жизнь и ее расширение.

Дальше, двигаясь по стопам Фридриха Шеллинга (1775 – 1854 г.г.), мы будем рассматривать природу как бессознательный дух, а дух как создающую себя природу. В этом смысле любое производство стремится к хозяйству. Вопрос только в границах. Находясь внутри и являясь только частью деятельности, производство все время ощущает некую внутреннюю неполноценность и в интенции пытается дойти до хозяйства. Причиной этого стремления является труд как деятельность преобразования живого в неживое и неживого в живое. Таким образом, труд представляется носителем хозяйства, а не производства.

Обсуждая тему отчуждения труда, можно в некотором смысле понять, что труд в чистом виде является элементом хозяйства, а отчужденный труд – это уже элемент производства, экономики и всего остального. В таком залоге труд – это некая человеческая актуальность, объективирующаяся вовне, и тем самым объективирующая для нас мир. В данном определении оппозиция субъект – объект просто снимается. То есть, труд является такой живой энергией, которая неразрывно спаивает субъект и объект. Он представляет собой такое новое качество, которое по своей внутренней сущности превышает и субъект, и объект.

Следующий шаг рассмотрения – это категории «опредмечивания» и «распредмечивания». Для труда в связке распредмечивания-опредмечивания субъект-объект по сути вообще не нужны. Генрих Батищев (1932 – 1990 г.г.) в статье в «Большой философской энциклопедии» (1960 – 1970), написанной как раз по этому поводу, разворачивает эту оппозицию следующим образом: опредмечивание – это процесс, в котором человеческие способности переходят в предмет и воплощаются в нем, и тогда, соответственно, предмет становится социально-культурным, освоенным человеком; распредмечивание же – это процесс, в котором свойства, сущности и логики предметов становятся достоянием человечества и способностей человека, каковые способности развиваются и наполняются предметными содержаниями.

Сразу же вспоминается классическая схему инь-ян, где распредмечивание-опредмечивание – это и есть процесс труда, в котором можно вычленить несколько уровней взаимодействия.

1. Деятельность вызывает в объекте, или наследует из него такие изменения, которые аналогичны действию сил самой природы.

2. Деятельность создает и воссоздает произведения культуры как опредмеченность, и творит ценности.

3. Совершаются изменения самого субъекта, его приобщение к другим субъектам, включение в межчеловеческие отношения и в историческую связь с обществом.

Таким образом, идет непрерывный процесс опредмечивания и распредмечивания.

Кстати, у Маркса и его пследователей опредмечивание носило негативную коннотацию, потому что из него вытекала власть капитала. Но для нас опредмечивание и распредмечивание категориально нейтрально: ни плохо, ни хорошо. Мы все время в той или иной форме занимаемся либо опредмечиванием – то есть, захватываем своими мощностями и фиксируем свою творческую энергию в предметности; либо распредмечиванием, вскрывая смыслы и логики предмета и меняя его под свои целесообразности. Одно за другое постоянно цепляется.

Представим себе, что некий художник создал скульптурную композицию. Трансформируя идею в бронзу, он таким образом перетекает из распредмеченного поля в опредмеченное, поскольку создает атрефакт – бронзовый истукан, который можно потрогать руками. Идея материализовалась. Дальше изваяние попадает на выставку, где посетители смотрят на это произведение искусства, и у каждого в душе что-то начинает крутиться – они нечто прозревают – каждый свое. Возможно также сам автор через какое-то время переосмысливает свое творчество и видит в скульптуре какие-то новые мысли, или недостатки, или какие-то скрытые откровения, инсайты, которые сам туда заложил, но прошел мимо, ибо делал это неосознанно. Тем самым он тоже проделывает процедуру распредмечивания, и теперь может его менять в новой предметности. И все это – труд.

Это можно понять так, что субъект-объектная связь в процессе труда как-то теряется. Но проблема в том, что она не теряется, а вообще не находится. Субъект-объектность в труде с самого начала бессмысленна, поскольку в таком залоге можно вести речь о себе самом и о своих артефактах только как о субъекте. Вот и начала выстраиваться субъект-субъектность, о которой мы много говорим и рассуждаем. Это – во-первых.

Во-вторых, тут к исследователю подступает еще одно тяжкое наследие классической экономики – постоянно хочется это хоть как-нибудь измерить. Но выясняется, что труд как непрерывное опредмечивание и распредмечивание измерить можно. При этом необходимо отличать труд от работы. Работа – это когда человек действует вынужденно и в установленных рамках. Труд – свободен. И его мерой является выработка свободного времени в процессе. То есть, времени, находящегося за пределами необходимости в работе.

Если мы сумеем выделить необходимость – а она для каждого будет своей – то это будет серьезным прорывом. Многие люди работают, не разгибая спины, и времени на свободный труд им не хватает. Такие работники, к сожалению, полностью растворяются в предметности, и выхода в творчество, в свободное волеизъявление, волепредставление – у них нет. Человек, не имеющий свободы, но имеющий вместо нее работу, – неживой в соответствии со схемой живого-неживого, и к труду отношения не имеет.

В труде, как мы описали это выше, обязательно должен присутствовать момент свободы, творчества и вольного самоопределения. Это – категориальное разведение понятий: что не труд, то работа, что не работа, то- труд. Возможно, между указанными полюсами имеются зоны перехода, но это требует более детального исследования.

Современный город, например, если рассматривать его с точки зрения различения труда и работы, производит всего две вещи: социальную анонимность в коммуникативном плане и свободное время, в силу высокого уровня разделения труда. Свободное время города является тем ресурсом, на который все время претендуют новые опредмеченности, когда горожанину постоянно предлагают капитализировать нечто в виде захвата его свободного времени – будь то театры, рестораны, клубы, фитнес-центры и все прочее, где его свободное время сжирается и опять переходит в несвободное. – По сути, он продает свое свободное время. Но свободное время экономически оцениваемо. Поэтому самый простой ход – взять месячный доход человека и разделить его пополам, и тем самым получить цену интервала свободного времени. Предположение, что человек работает столько, сколько ему надо, соответственно, противостоящая часть времени стоит столько же. Таким образом мы можем мало-помалу выходить на экономические оценки свободного времени. Они, конечно, в разных местах будут разными. И еще они разные для каждого. Но их уже можно начинать считать.

Пока это единственный найденный нами ход, поскольку время экономически оцениваемо. Другое дело, насколько это имманентно тому, что оценивается.

С точки зрения современной ситуации и возможности перехода от нее к новой экономике – такой подход вполне валиден. Однако пока не ясно, какое он может иметь отношение к экономике витальности с точки зрения витальности.

Возможно в будущем вообще другие соотношения станут играть роль. И там больше не возникнет такой потребности как измерение труда. Зачем его мерять, например, если количество свободного труда никак не будет влиять на распределение благ? Все будут просто дарить друг другу свою опредмеченность и распредмеченность.

Возникает ощущение, что в истинном хозяйстве свободного времени нет! Там все время является временем трудовым, и человек в хозяйстве постоянно находится в трудовом процессе. Труд охватывает все! Он сам по себе является витальной потребностью, поскольку без труда человек вообще не может существовать. Если он трудится, значит он жив и тем только и живет. Подчеркнем еще раз, труд есть витальная потребность человека. В хозяйстве этот принцип реализуется сполна. При этом все страты, которые мы рассматривали при расслоении понятия – духовная, душевная, эфирная и физическая, – свернуты здесь в труде. И только отсюда они могут разворачиваться.

Получаем спектакль в трех действиях:

1 действие – опредмечивание распредмеченного.
2 действие – создание культурных знаков опредмеченному.
3 действие – взаимодействие с другим субъектом, который создает социальное поле труда, или распредмечивание.

В экономике же – в классически-стандартном ее понимании – этот подход не реализуется, потому что там есть только работа, и есть свободное время, которое человек можешь занять либо трудом, либо оно будет у него украдено, чтобы выстроить вокруг его персоны новые контуры работы и занять его, но уже не тем, чем бы он сам хотел заниматься, а тем, что ему насильно навязано, вменено и инспирировано.

По разным причинам, в разные времена те или иные векторы и интенции вырываются в некоторую квазисамостотельность, например, монастырь как торжество идеи, не очень успевающий переводить свою предметность в виде знаков в распредмечивание для окружающих, и капитализм как торжество предметности, идущий простым путем, поскольку максимально создает, а потом выжирает свободное время, создает квалифицированного потребителя, убирает дихотомию труд-капитал и формирует простое воспроизводство, где однажды присвоенное и накопленное непосильным трудом, у некоторых людей становится вечным достоянием, а у других – ничего.

Капитализм беззастенчиво производит свободное время, которое людям кажется истинной свободой, и они ощущают этот глоток свободы, но затем всякий раз это свободное время у них в извращенной форме отнимается, но ощущение свободы остается.

Это чистая ситуация белки в колесе. Ей говорят: «Побегай, получишь пряник». Она радостно бегает, производит энергию, за счет которой делаются пряники. Потом эти пряники скармливаются белке, и она бежит дальше, а выйти из этого круга не может.

Получается странная конструкция, что при капитализме именно за счет компактного исполнения работы образуются восемь часов свободного времени, которые этот же капитализм под разными предлогами у человека отбирает и вообще лишает всего. А при ином устройстве мира – хозяйственном – наоборот, человек все делает в свободе и радости, но свободного времени у него нет, поскольку он сам с удовольствием тратит его на труд и остается без свободы.

И там, и там у работника-труженика все отобрали, но при капитализме он своею волей и внутренней силой может не поддаваться зомбированию социальными технологиями, и тогда имеет шанс, наконец, использовать свободное время по назначению, максимально наполнив его свободным творчеством. Возникает ложное ощущение, что здесь у него больше возможностей для развития, чем в хозяйстве, где он пашет, не переставая, круглыми сутками. У человека там не то что все отбирается, но он сам отдаешь свое самое ценное – свободу, и у него практически не остается времени для общения с Богом.

Так выглядит парадокс современного сознания, которое уже не воспринимает труд иначе как работу или вынужденную необходимость. Свобода же как раз и состоит в труде, а не в «свободном времени» после обязательной работы. Это необходимо очень хорошо понять! Человек свободно общается с Богом трудясь, а работая, он думает, что пообщается с ним позже – в специально отведенное свободное время.

С хозяйственным уровнем сознания труженику не нужно свободное время. Он свободен в своем труде. Он внутри этого процесса, а не то, что ему бы сказали: «Послушай, копай и докопаешься до счастья». Счастье – это не результат копания, оно – в самом процессе. И кто сказал, что общение с Богом – это не труд?

Если человек в некой хозяйственной общине бескорыстно сверлит отверстия в доске и получает от этого удовольствие, то тем самым он не лишает себя свободного времени для общения с Богом. Он именно так с ним и общается. Сверление – это его форма общения с Богом. Когда же некто другой получает удовольствие от сидения на камне и медитативного общения с Богом в виде размышления, внешне ничего не производя, это ведь тоже можно назвать трудом. И тогда в коммуне, в общине и в хозяйстве, где он живет и трудится, он также будет уважаемым человеком, потому что он занят своим трудом – мыслительным.

Вспомним переход живого в неживое как элемент труда. Он ведет к шагу предметизации, и, если человеком не будет проделан следующий шаг на распредмечивание, предметность будет только нарастать. Остановившись однажды он лишь увидит, что ты полностью окружен миром экскрементов предыдущих людей, отказавшихся от распредмечивания. У Булгакова на этот счет очень четко сказано: в этом и есть сущность живого, а именно – трудом одухотворять природу.

Если говорить про генезис труда, не учитывая того, что было ранее сказано о творчестве и жертвенности, возникает неразрешимый вопрос: где источник того, что труд в ходе своего потребления самовозрастает? Но это можно обсуждать в залоге творческой энергии человека, которая изначально заложена в самом человеке, изгнанном из Рая, как принцип. Если он творец по образу и подобию Творца Всевышнего, значит в нем тоже есть какая-то способность постоянно плодить и увеличивать. Хозяйство в отличие от экономики – бесконечно.

Вывод: Труд как индивидуальный, так и коллективный, возможен только в свободе, каковую свободу обеспечивает исключительно антихрематистическая парадигма и мировоззрение хозяйства, ибо только в хозяйственной сфере труд и его результаты являются осмысленными и способны порождать новые смыслы.

4. Схема труда. Эскизные наброски

Попробуем теперь свести все сказанное выше в некую онтологическую схему. Для этого рассмотрим еще раз процесс труда по шагам и слоям.

Человек занят трудом. Его труд свободен, бескорыстен и радостен. Труд не от нужды, или по приказу, но – чистая и многократная жертва. Нельзя сказать, что сегодня человек жертвует свой труд Богу, завтра – обществу, послезавтра – семье. Он это делает как бы одновременно, из-за чего часто возникает путаница в понимании этой жертвы и ее последствий, ибо жертва непринятая обществом, например, может быть запросто принята родом, или даже самим тружеником вопреки всем остальным жертвоприятиям и т.п.

Время, затраченное на труд, не является рабочим, поэтому оно уходит из экономической схемы, будучи свободным временем – ибо труд также свободен. В этом смысле категория рабочего времени растворяется в жизненности хозяйства, выскальзывая из схемы хрематистики. Однако и рассмотрение труда как хозяйственной дефиниции также подлежит переформатированию, поскольку в экономике витальности труд не ради «потребностей» осуществляется, но ради высшего духовно-душевно-телесного предназначения. Все, что человеку реально необходимо для жизни, он имеет даром!

Качество труда также вываливается из схемы. Нет уровней качества, нет сортов и «осетрины второй свежести». Все что ни делается, делается на пределе возможностей качества – на века. Человеку нет больше смысла имитировать бурную деятельность, приписывая себе лишние трудодни. Время есть, сроки не поджимают. Человеку нет больше смысла ухудшать качество, чтобы потом бесконечно ремонтировать или переделывать созданное, опять же искусственно увеличивая количество привлеченного рабочего времени и трудовых усилий.

Понятие экономической выгоды трансформируется в принятие или непринятие жертвы. Если жертва принимается на всех уровнях, то она имеет максимальное значение, и наоборот. И это никак не отражается на времени и качестве. Никто не может сказать, что некий человек много трудился, поэтому он достоин большего, а иной – трудился мало, или некачественно, поэтому он недостоин ничего. Следовательно, эффективность труда также покидает схему.

Что же тогда в ней остается, или, быть может, добавляется?

Вспомним, что мы говорили о труде как функции преобразования. Человек по образу и подобию Божьему – творец. Труд есть способ реализации его креативной способности, ведущий к преобразованию миров. Проще всего это видеть на нижнем слое пирамиды – телесно-физическом, поскольку именно там живут артефакты. Человек-творец и одновременно человек-труженик берет материю и преобразует ее, превращая в нечто иное. Низшая стадия преобразования – придать материи искусственную форму: вылепить из глины горшок, или чашку. Средняя стадия – изменить физические или химические свойства: выплавить из руды металл. Высшая стадия создать новую материю: синтез вещества, создание новых соединений, алхимия.

Этажом выше располагается труд, необходимый для творческого преобразования живого в неживое и неживого в живое. И если с первым человек научился справляться с легкостью, то со вторым – еще есть масса нерешенных проблем, разобравшись с которыми труженик сможет переносить конечные результаты своего преобразования в нижний слой – материю, заставляя ее оживать, расти, размножаться и т.п.

Поднимемся еще на одну ступень – труд в астральном слое – преобразование мыслей, чувств, вожделений и страстей и дальнейшее погружение результатов этого труда сначала в эфирное пространство жизненных сил, а затем и в сферу материи. Чувства и мысли приводятся в состояние порядка, оживляются и материализуются. Чашка, сделанная гончаром только в физическом плане, и чашка, созданная из астрального через эфирный в физический, – это две совершенно разные чашки, хотя внешне они могут выглядеть одинаково.

Высший разряд «квалификации» труженика – это труд духовный. Трудясь на ниве духа, он преобразует идеи. А это уже совсем иная энергетика! Чашка гончара в данном случае может стать преобразованием идеи пользы и жизненной необходимости, а может превратиться в символ идеи пустоты-наполненности, или имагинацию вместилища и хранилища.

Считаем не лишним напомнить, что означенное разделение слоев, используются нами лишь для удобства представления и мышления. В реальности этого разделения нет. Все слои сильно переплетены и взаимосвязаны. Не бывает в принципе артефакта без духовной, душевной или жизненно-эфирной составляющей! И когда мы двумя абзацами выше говорили о том, что чашка физическая и чашка астрально-физическая – это две абсолютно разные чашки – это верно лишь отчасти, поскольку в данном случае мы имеем в виду исключительно глубину осознанности действия творца. Если сознание создателя чашки не распространяется в тонкие сферы, это означает лишь то, что специфическое содержание чашки, проникающее из этих сфер в артефакт, исполняется иными сущностями: светлыми, или темными. Человек же, предоставивший им свои руки для формования глины, пребывает в иллюзии, что кроме глины там «на самом деле» ничего и нет.

Степень осознанности труженика – это единственный критерий, которым можно было бы охарактеризовать «созданный им» артефакт. Причем, критерий этот – сущностный, а не качественный и тем более не количественный, которые можно измерить и посчитать, чтобы якобы определить ценность, а затем и стоимость труда. Труд изначально бесценен и стоимости не имеет!

Вывод: труд по принципу своему всегда

🔸 свободен,
🔸 жертвенен,
🔸 креативен,
🔸 коммуникативен,
🔸 осознан,
🔸 мнгослоен и многосмыслен.

Артефакты труда также обладают всеми указанными характеристиками.

Труд не имеет отношения к так называемым «потребностям» человека, которые культивируются в современном обществе. Он не является способом выживания, заработка и стяжания. Он сам по себе – витальная потребность.

Именно такой труд лежит в основе экономики витальности, из чего можно сделать еще один промежуточный вывод: экономика витальности не является экономикой в ее современном понимании.

5. Собственность в экономике витальности

Что принадлежит исключительно человеку, чего он прежде не получил от божественных сил и их сонмов, и воинств? Что может считаться его истинной собственностью, если даже жизнь он имеет на время, как пользователь, но отнюдь не как собственник?

Собственности как таковой в обществе витальности нет. Она отсутствует полностью как экономическая категория. Человек является собственником и хозяином всего, что есть в мире, не являясь при этом непосредственным собственником или владельцем, как мы это привыкли видеть сейчас. Для осознания этого необходимо углубиться в различение понятий «хозяин» и «собственник».

Когда при несостоявшемся социализме бытовал взгляд, мол, если все народное, значит, ничье – это прорывался на поверхность демон собственничества. Человек является на землю для того, чтобы путем ее освоения проникать в тайны мироздания, развиваясь тем самым и делая эти инсайты достоянием окружающего его общества – сначала самых близких, а потом и весьма далеких людей. Так осваивают землю, недра, профессию, знания и пр. Теперь давайте прочувствуем тонкую грань между освоением и присвоением. Освоить – значит сделать нечто своим, слиться с его природой, суметь использовать полученное знание на пользу общества. Присвоить – это тоже сделать нечто своим, но безраздельно личным, только для себя, и более ни для кого. Хозяин осваивает и отдает. Собственник – присваивает и прячет, защищает от других. И когда эти другие приходят, в первом случае они пользуются общественным благом как своим, во втором – стремятся отнять благо у прежнего собственника, чтобы самим стать его собственником – собакой на сене, драконом на злате.

Взамен собственности в переходный период используется понятие личного пользования, когда нечто, по сути принадлежа всем, не может быть отчуждено от пользователя без его согласия. При социализме существовало понятие «личной» собственности в противовес собственности «частной», но, во-первых, оно не было достаточно философски и мировоззренчески проработано, а потому, во-вторых, методологически представляло собой мертворожденное дитя, которому не суждено было вырасти и развиться во всеобщий постулат.

Личная собственность предполагала пользование имуществом в личных целях без получения дохода, в отличие от частной собственности, где целью собственника являлось в первую очередь извлечение прибыли из объекта собственности. Возникал неразрешимый парадокс: один объект собственности, например, одежда, мог быть использован и как частная, и как личная или индивидуальная собственность. Этот скользкий момент зиждился на том, что и в первом, и во втором случае присутствовал элемент владения объектом собственности, что как бы в насмешку подчеркивалось таким абсурдным с точки зрения собственнического сознания понятием как «общественная собственность». Общественная – это как? Это чье?

И ладно, если речь идет об артефактах как результатах творения человека – объектов, которых без его мысли и труда просто не существовало бы на свете. Но в эту категорию сначала попал окружающий мир, не человеком сотворенный. И тогда люди стали говорить: эта земля моя, этот лес принадлежит мне, эти недра являются моей собственностью. В такой логике скоро чьей-то собственностью станет мировой океан и атмосфера. Даже мысли и идеи современный человек научился превращать в собственность и защищать их патентами и огромной машиной правосудия, полагая, что это он автор идеи. Однако, взяв раньше всех идею с полки, где у настоящего Автора идеи лежат, он не становится автором. Он становится вором, посчитавшим нечто, щедро данное ему, своим и внедрившим это в свой безумный бизнес по извлечению «выгоды».

Если рассуждать здраво, то скорее человек принадлежит природе, а не природа – человеку. Человек принадлежит миру Творца, а не мир, да и сам Творец – ему.

Представление о собственности должно быть не скорректировано. Оно должно быть полностью упразднено! Но как? Конечно, не революцией, но плавным и медленным прорастанием массового сознания. Ибо в противном случае на место революционеров с развитым индивидуальным сознанием придут люди с отставшим сознанием барыги-собственника и вернут все обратно на свои извращенные места. Индивидуальное сознание должно подтянуть до своей планки массовое, и только тогда возможны перемены.

Именно поэтому мы говорим не о личной собственности, а о личном пользовании. Ботинки, которые я ношу не принадлежат мне. Они также не принадлежат обществу. Собственности нет в принципе! Есть только искренняя сакральная жертва. Производитель пожертвовал эти ботинки Богу, космосу, стране, роду… И если я пользуюсь ими, то это вовсе не значит, что они мои. Я могу в любой момент отказаться от них, или заменить их другими ботинками. Я могу добровольно отдать их другому человеку. Но если я пользуюсь ими, они несут некую метку, что находятся в пользовании, чтобы другой человек, зная об этом, не брал их без спросу, поставив меня тем самым в неловкое положение, когда я буду вынужден вместо своего запланированного действия босиком идти на пункт распределения материальных благ за новыми ботинками.

Собственность тесно связана с понятием «свободы» человека. Поняв, в каких сферах и ипостасях человек может считать себя истинно свободным от вмешательств других сознательных сущностей, их инспираций, имагинаций и интуиций, мы сможем более объективно рассматривать и вопрос собственности, поскольку не может человек владеть тем, что ему поистине не принадлежит, равно как и тем, что не может считаться принадлежащим ему по его праву независимости от существ духовного мира.

Читая книгу Р.Штайнера «Философия свободы» (1893. GA4), мы понимаем, что свобода человека как индивидуальности проявляется только в его личном познании мира, углубление которого зависит от сил его персональной интуиции, работающих в области мышления.

Человеческая личность имеет еще и другое выражение. Посредством своего мышления Я сопереживает общее мировое бытие и относит в идеальной форме восприятия к себе, а себя к восприятиям. Чувство означает переживание отнесения объектов к субъекту. Нечто противоположное следует сказать о воле. Воля есть тоже род восприятия, но она есть восприятие индивидуального отнесения нашей самости к объективному.

Не имеющее границ познание благодаря мышлению превращается в волю как некую личную силу направить свое внимание, или совершить то или иное в противовес чувствам, которые питают свою силу извне.

Мышление может рассматриваться непосредственно, как сама в себе заключенная сущность. Человек, не понимающий этого, будет стараться «объяснить» мышление физическими процессами в мозгу или подсознательными духовными процессами, протекающими позади сознательного мышления. Но тот, кто способен наблюдать мышление, живет в это время непосредственно духовной сущностной жизнью. Именно мышление, покоящееся на самом себе, позволяет человеку понять сущность духовного – в той форме, в которой это духовное прежде всего представляется ему.

Рассмотрим, каким образом волевое действие проистекает из человеческой организации. Акт воли зависит от двух факторов – мотива, или повода и морального основания. Мотив может быть либо чистым понятием, либо индивидуализированным, выступая как представление. И то, и другое воздействует на человеческую индивидуальность, направляя ее к действию.

Мотив определяет цель хотения, а характер побуждает человека направить свою деятельность на достижение этой цели.

Высшая ступень индивидуальной жизни есть мышление в понятиях, без отношения к определенному восприятию. Когда стимулом желаний человека служат понятия, опирающиеся на восприятие, то именно это восприятие следует считать определяющим началом. Когда же человек действует под влиянием интуиции, его побуждение к действию есть чистое мышление.

Человек, поступающий согласно правил морального кодекса, навязанного ему каким-либо авторитетом, представляется лишь исполнителем, автоматом высшего сорта. Но когда он совершает поступок, исходя из чувства любви к объекту своего действия, тогда он проявляет себя как индивид. На этой ступени нравственности человек отвергает всякий внешний принцип, потому что в себе самом находит любовь, как основание своего поступка. Он руководствуется не рассудочной оценкой своего действия с точки зрения добра или зла, но действует лишь потому, что любит. Его поступок означает добро, когда интуиция, погруженная в любовь, включается в вектор интуитивно переживаемого мирового порядка, основанного на божественной истине. В противном случае его поступок означает зло.

Только так человек действует как истинный индивид: не ощущая никакого принуждения, в частности – принуждения природы, которая регулирует влечения.

Человек свободен в той мере, в какой он способен следовать самому себе в любой момент жизни.

Свободное действие не исключает моральных норм: напротив, оно включает их, но одновременно стоит выше тех поступков, которые продиктованы этими нормами. Чистое понятие долга исключает свободу, ибо подчинение нормам означает отрицание индивидуальности. Свободные поступки возможны лишь с точки зрения этического индивидуализма.

Но как же тогда устроена совместная жизнь людей, когда каждый стремится только к тому, чтобы проявить свою индивидуальность?

Этот вопрос исходит из ложного морализма, который предусматривает возможность общности людей лишь при наличии общих этических норм – законов. Такой моралист не понимает единства мира идей, не видит, что в каждом ближнем означенной индивидуальности действует тот же мир идей, что и в нем самом. Однако, такое единство обретается лишь в результате познания мира. Без этого условия не было бы индивидуального переживания, была бы лишь общая норма: только тогда возможна индивидуальность, когда один индивид узнает нечто о другом посредством индивидуального наблюдения.

Разница между людьми заключается не в том, что каждый из них живет якобы в совершенно различных духовных мирах: они различаются тем, что из общего мира идей один принимает и переживает одни интуиции, а другой – другие. Если люди в своих творческих действиях исходят из идеи, а не из внешних побуждений (физических или духовных), тогда они могут объединиться в некое сообщество лишь в одних и тех же стремлениях, и намерениях. У морально свободных людей исключены конфликты.

Свободный человек живет любовью к действованию, труду и подвижничеству. При этом он дает жить другим, уважая их желания и стремления. Единство свободных людей основано на том, что они принадлежат одному духовному миру. Свободный человек не предъявляет к своему ближнему требования обязательно соглашаться с ним, но он ожидает этого согласия, потому что оно обусловлено духовным единством человеческой природы.

Тут можно возразить, мол, живые действительные люди далеки от этого идеала свободного человека, и фактически человеческая природа нуждается в принуждении. Не станем отрицать этого, но тогда – прощай свобода! И… Прощай собственность! Поскольку лишь человек, действующий без принуждения, вправе считать свои поступки действительно своими.

Свободен не тот, кто делает что хочет, но кто делает что истинно из духа! Человек свободен, когда сам производит представления и имеет возможность хотеть того, что сам считает правильным. Свобода исчезает, когда его действия определяются мотивами, лежащими вне него. Абсурдно находить свободу в возможности делать то, чего человек вынужден хотеть в силу определенных обстоятельств.

Люди незрелые, лишенные моральной фантазии, легко могут принять инстинкты своей недоразвитой личности за полное моральное содержание человека. Они захотят, пожалуй, отклонить все те моральные идеи, которые не ими созданы, – во имя беспрепятственного «проявления» своей личности. Этика свободы абсолютно не годится для таких людей, ибо их моральная природа должна еще освободиться от низших страстей.

Морально зрелый человек сам определяет свое достоинство и свою ценность. Он не стремиться ни к наслаждению, как к милости природы, ни к выполнению абстрактного долга. Он поступает соответственно своим желаниям, в меру своих этических интуиций. Ценность жизни такой человек определяет, как отношение уже достигнутого к желаемому. Морально развитая личность в себе самой видит собственного властителя и ценителя.

Можно сказать, что свободный человек поистине владеет собой: своими чувствами, своим мышлением, своей волей. Он сам себе собственность, и никакой иной собственности не имеет, не может и не хочет иметь, ибо владеть собой – это высшая форма собственности. Другие формы собственности отныне – ни к чему.