Революция в Российской Империи
Введение
Революция в Империи — самая фальсифицированная часть нашей истории. Вершители большевистского дела исказила предпосылки и причины революции до невообразимого уровня.
Борис Миронов «Благосостояние населения и революции в Имперской России»
В современной академической литературе о социально-политических революциях при объяснении их предпосылок и причин используются марксистский, мальтузианский, модернизационный и институциональный подходы.
Прежде чем перейти к анализу концепций революции, сделаю две оговорки. Во-первых, я воздержусь от рассмотрения концепций, не поддающихся эмпирической проверке, по крайней мере на настоящем уровне знаний. Например, я затрудняюсь оценить гомоэнергетическое истощение этнического ядра империи или степень «симфонизма» священства и царства. Не знаю, как можно доказать или опровергнуть, что произошло извращение российского мессианизма.
Во-вторых, в историографии существует два взгляда на революционные события 1917 года. Согласно первому, в России произошли две революции — в феврале и в октябре. По второй версии февральские и октябрьские перевороты являлись двумя последовательными стадиями или этапами одной революции. Версия единой революции высказана давно.
Марксистско-ленинская концепция революции
Теория
Марксистская концепция сводиться к одному — Российская империя накануне Первой мировой войны находилась в системном глобальном кризисе, который привел к революции. Главные источники кризиса — запаздывающие и половинчатые реформы, не поспевающие за жизнью, и отсталая архаическая политическая система, т. е. противоречия между социально-экономической и политической структурами социума.
До сих пор широко распространено мнение, что если империя погибла, значит, она находилась в состоянии глобального системного кризиса в предшествующий период, а революция являлась необходимой, закономерной и благодетельной. Логично, но не всегда правильно. Разрушиться и погибнуть государство может и без кризиса, например в результате войны, если соперник намного сильнее. Кризис далеко не всегда является признаком несостоятельности какого-либо режима в политическом, социальном и экономическом смыслах. Он может быть временным и преходящим, как кризис подросткового возраста у человека, и свидетельствовать о прогрессивном развитии, а не об упадке.
Таким образом, позднеимперская Россия находилась в состоянии глобального системного кризиса, вызванного тем, что быстрое экономическое развитие по капиталистическому пути требовало адекватных социальных и политических реформ, а они не проводились. В результате этого возникло пресловутое несоответствие производительных сил и производственных отношений. Политическая и социальная структура общества устарели и, самое важное, не поддавались трансформации без революции. Старая элита была недееспособна; население нищало, а огромное неравенство усугубляло проблему бедности; царизм не желал никаких реформ, а те, которые под давлением революционного движения проводились, стремился ликвидировать или, по крайней мере, затормозить их реализацию. Первая мировая война послужила только последним толчком, чтобы уничтожить прогнивший снизу доверху режим
Практика
( Для удобства перед марксистскими утверждениями мы будем ставить букву «у» ( утверждение ) в квадратных скобках ( [у] ), а в опровержении букву о ( [о] ))
[y] — Центральный тезис марксистской парадигмы о несоответствии производительных сил и производственных отношений.
[o] — Экономика России по темпам роста в 1880–1913 гг. занимала одно из первых мест в мире, из великих держав уступая только США. В сельском хозяйстве «феодальное» помещичье хозяйство имело более высокие урожаи и меньшие издержки производства сравнительно с «передовыми» крестьянскими хозяйствами. Упразднение помещичьего земледелия — «главного препятствия прогресса» — грозило упадком земледельческого производства. Известный русский агроном и администратор А. С. Ермолов попытался оценить вероятные экономические результаты безвозмездной передачи всей помещичьей земли в руки крестьян в 1906 г. В этом случае, по его расчету, не только страна в целом, но и, как это ни парадоксально, крестьяне проиграют, так как получат дохода с дарованной земли меньше, чем зарабатывали за ее обработку, когда она принадлежала помещикам, в качестве сельскохозяйственных рабочих. Причины — низкая производительность, высокие издержки и низкая доходность крестьянской земли сравнительно с помещичьей. История советского сельского хозяйства полностью подтвердила этот прогноз. Урожайность зерновых 1913 г., равная 8,7 центнера с гектара, была превышена только через 45 лет, в 1956–1960 гг.; производство хлеба, мяса и других продуктов питания на душу населения — в 1950–1960-е гг. До 1914 г. Россия в огромном количестве экспортировала сельскохозяйственную продукцию, в то время как в 1920-е гг. вывоз почти сошел на нет, а с 1970-х гг. начался импорт, достигший к концу советской эпохи огромных размеров: в 1985–1986 гг. импорт зерновых в 3,6 раза превысил экспорт 1909–1913 гг. [1] [2]
[y] — Социальная и политическая структура общества устарели и не поддавались трансформации без революции.
[o] — Социальная структура общества в пореформенное время претерпела коренную, но мирную трансформацию. Благодаря реформам 1860-х гг. сословия стали постепенно утрачивать свои специфические привилегии, сближаться друг с другом в правовом положении и постепенно трансформироваться в классы и профессиональные группы. Дворяне-помещики сливались в одну социально-профессиональную группу с частными землевладельцами, дворяне-чиновники — с чиновниками-недворянями, прочие категории личного и потомственного дворянства — с профессиональной интеллигенцией. Духовенство эволюционировало от сословия в сторону профессиональной группы духовных пастырей. Городское сословие превращалось в предпринимателей, интеллигенцию и рабочих, крестьянство — в фермеров и рабочих. Решающее значение в превращении сословий в классы и профессиональные группы имели, с одной стороны, юридическая и фактическая ликвидация привилегий дворянства, с другой — ликвидация правовой неполноценности податных сословий. С отменой крепостного права в 1861 г. все категории крестьян и городских обывателей сравнялись по своим правам, а дворянство утратило свою главную привилегию — монопольное право на владение крепостными. После введения земских учреждений в 1864 г. все сословия получили право формировать органы местного самоуправления на уездном и губернском уровнях. Городская реформа 1870 г. превратила городское сословное самоуправление во всесословное самоуправление. В результате судебной реформы в 1864 г. сословные суды упразднялись, и все граждане попадали под юрисдикцию единых для всех общесословных судов.
Другие важные реформы, происшедшие в последней трети XIX — начале XX в. (отмена подушной подати и круговой поруки среди сельских и городских обывателей, включение дворянства в число налогоплательщиков, отмена паспортного режима, отмена выкупных платежей за землю, получение права на выход из общины в 1907 г., наконец, введение представительного учреждения и обретение гражданских прав всем населением в 1905 г.), привели к тому, что к 1917 г. все сословия юридически утратили свои специфические сословные права. Вертикальная социальная мобильность существенно возросла, поддерживая преобразование социальной структуры из сословной в классово-профессиональную
[y] — Политическая система была нестабильной неэффективной
[o] — России в пореформенное время успешно трансформировалась. В 1860–1870-е гг. возникли всесословные органы местного самоуправления. После принятия новых Основных законов в 1906 г., которые фактически являлись конституцией, и создания парламента страна превратилась в дуалистическую правовую монархию и в течение последнего десятилетия существования империи государственность являлась де-юре правовой, поскольку официально произошел переход к конституционному понятию закона, население получило конституцию, парламент и гражданские права. В России в главных чертах сформировалось правовое государство с его атрибутами — верховенством закона, административной юстицией и разделением властей — и инструментальной основой в виде бюрократии, действующей по законам административного права, согласно формальным и рациональным правилам, что в политической социологии считается признаком легального господства.
[y] — Обнищание народа после Великих Реформ
[o] — На самом деле, как показано в нашей статье ( https://vk.com/@russkiy_monarkhist-ocenka-rossiiskoi-imperii § 4 ), уровень жизни широких народных масс, несмотря на циклические колебания, имел позитивную тенденцию — медленно, но верно увеличиваться, благодаря общей благоприятной экономической ситуации в стране, взвешенной и достаточно благоразумной социально-экономической политике правительства.
[y] — Классовая борьба была в Российской Империи
[o] — Правильнее говорить о конфликте групповых, а не классовых интересов, о чем свидетельствуют отнюдь не классовые разногласия между партиями (например, левые кадеты и правые социалисты по ряду вопросов были ближе друг к другу, чем большевики и меньшевики) и социальный состав основных партий. «Застрельщиком» революции являлся не пролетариат, а интеллигенция. «Гегемония пролетариата», т. е. руководство трудящимися, осуществляемая рабочим классом, — марксистский теоретический конструкт, не подтвержденный практикой борьбы. Белые воротнички находились в авангарде протестных движений и руководили всеми партиями. Во время выборов в Государственную думу избиратели дифференцировались между политическими партиями не по классовому признаку.
Выбор своей партии также не определялся в решающей степени социальной принадлежностью. «Господская» партия Союз 17 октября в 1905–1907 гг. на 24% состояла из крестьян и мещан по социальному происхождению, на 14% из чиновников ниже X класса и на 4% из священнослужителей по роду занятий. В «крестьянской» партии эсеров крестьяне находились в меньшинстве, рабочие преобладали, на долю интеллигенции приходилось более 10%; в 1917 г. среди 39 членов руководства имелось всего 2 рабочих и 1 крестьянин. Социальную базу правых монархических партий составляли крестьяне и деклассированные элементы города, но руководили ею дворяне и интеллигенты. Кадетская партия — «политический штаб российской буржуазии» — состоял почти исключительно из «белых воротничков», в ее руководстве преобладали профессура и юристы. «Пролетарская» партия большевиков рекрутировалась на две трети из рабочих, но включала много представителей работников умственного труда — в 1905–1907 гг. около трети, в 1917 г. — до 10%.
Теория «кризиса низов»
Непосредственные причины революций, согласно ленинской концепции, сводились к кризису «верхов» — их неспособности управлять страной, обострению выше обычного нужды и бедствий широких народных масс, «низов», на почве чего происходило значительное повышение их активности и обострение классовой борьбы. Как показывают современные исследования, и недовольство «снизу» и несостоятельность «верхов» до февраля 1917 г. сильно преувеличены. Во время любой войны происходит снижение уровня жизни. Однако во время Первой мировой войны, вплоть до февральских революционных событий 1917 г., понижение благосостояния можно считать умеренным. Не столь существенно, как принято думать, уменьшилась реальная зарплата рабочих. В 1914–1916 гг., по расчетам выдающегося русского экономиста и общественного деятеля С. Н. Прокоповича, она выросла на 9% и только с 1917 г. стала снижаться. С точки же зрения С. Г. Струмилина, реальная зарплата стала снижаться с 1914 г., но и в этом случае в 1916 г. она была лишь на 9% ниже, чем в 1913 г., зато за один революционный 1917 год упала на 10%. Катастрофическое падение зарплаты произошло после прихода к власти большевиков, в 1918 г.
В Петрограде до 1918 г. также не наблюдалось серьезного падения реальной зарплаты рабочих. Например, на Обуховском заводе зарплата колебалась от 160 до 400 руб., составляя в среднем 300 руб. в месяц (в зависимости от разряда), что было выше прожиточного минимума. «В феврале 1917 г. по распоряжению Морского ведомства среди рабочих проведено анкетирование о минимальном бюджете семьи. Анализ этих анкет определил среднюю стоимость содержания семейства из трех человек в 169 руб. (в месяц), из которых руб. шли на жилье, 42 руб. — на одежду и обувь, остальные 98 руб. — на питание». Месячные зарплаты с начала войны по февраль 1917 г. росли на Обуховском заводе быстрее цен и с избытком компенсировали инфляцию. Статистический анализ не обнаружил зависимости между числом стачек и помесячными колебаниями зарплаты ни в Петрограде, ни в Москве в июле 1914 — феврале 1917 г., зафиксировав лишь слабую связь с колебаниями розничных цен на черный хлеб. [3]
Сбор зерновых в российском масштабе в 1914–1917 гг. вполне удовлетворял потребности населения, благодаря запрещению экспорта, поглощавшего в мирное время около 15% чистого сбора хлебов. Валовая продукция сельского хозяйства в 1914–1916 гг. находилась на уровне удачного для крестьян 1913 г. и только в 1917 г. сократилась, и то лишь на 8%. Объем промышленного производства за 1914–1916 гг. возрос на 9,4%, число рабочих — на 13%, производительность труда — на 3,1%. Объем железнодорожных перевозок также рос вплоть до 1917 г. Рецессия в народном хозяйстве началась после февраля и особенно июля 1917 г. На 1 сентября 1917 г. в сельской местности пайками обеспечивалось 33,4 млн человек, а за все время войны коронная администрация выдала их на огромную по тем временам сумму — 2,7 млрд руб., по 20,4 руб. на душу сельского населения. На эти деньги в 1916 г. можно было купить 253 кг ржи в Одессе, 222 кг в Петрограде и 224 кг в Орле. Горожане, менее пострадавшие от мобилизаций, получили за время войны пайков на 254 млн руб. по 8,8 руб. на горожанина.[4][5][6]
По компетентному мнению В. И. Бинштока и Л. С. Каминского, высказанному уже при советской власти, в 1929 г., питание в городах во время войны «несколько ухудшилось, но потребление даже в 1916 г. по имеющимся сведениям (Москва, Тула, Оренбург, Саратов) нужно считать количественно достаточным»[7]:
«Питание в деревне, по-видимому, резким изменениям во время войны не подвергалось»
В Европейской России зарегистрировано удивительно мало для военного времени волнений на продовольственной почве — 684 в 1915 г. и 510 за январь — май 1916 г. Львиная доля волнений происходила в крупных городах. В 1915 г. только в Петрограде и Москве произошло 41% всех волнений, а в 1916 г. — 56%. Преимущественно там же происходили сравнительно немногочисленные погромы хлебных лавок: в Петрограде в 1915 г. — лишь 15, за январь-июнь 1916 г. — 15, в июне-декабре 1916 г. — 38, январе-феврале 1917 г. — 10. [8]
За все время войны произошло семь незначительных выступлений на почве дороговизны и алчности торговцев: пять в городах в 1915 г. и два в сельской местности в 1916 г. [9]
Положение населения в России и других воюющих странах
Пожалуй, только Россия не испытывала серьезных проблем с продовольствием. Во всех воюющих странах положение с продовольствием было гораздо хуже, чем в России, в том числе во Франции и в Англии, не говоря уже о Германии и Австро-Венгрии. В Германии действовала трудовая повинность для мужчин в возрасте от 17 до 60 лет. Карточная система на хлеб введена 31 января 1915 г. и к концу 1916 г. распространена по всей стране и на все важнейшие продукты народного питания — картофель, мясо, молоко, жиры, сахар. Городская норма потребления хлеба составляла 200–225 г на человека в день, мяса — 250 г в неделю. В 1917 г. норма хлеба понизилась до 170 г., или 1600 г печёного хлеба в неделю, масла и жиров — до 60–90 г в неделю; молоко получали только дети и больные. Немыслимого состава «военный хлеб» образца 1917 г. примерно соответствовал хлебу блокадного Ленинграда в 1942 г. как по качеству, так и по количеству. В 1917 г. потребление мяса и жиров сократилось до одной пятой довоенного. Введенная с началом войны государственная хлебная монополия в 1916 г. переросла в принудительную продовольственную разверстку. Весь хлеб сверх нормы потребления, равной 9 кг хлеба в месяц на душу сельского населения, подлежал обязательной сдаче государству. Для лучшего контроля над продразверсткой на всех производителей заведены производственные карточки. Несмотря на государственное регулирование, цены на рынке обгоняли заработную плату, вследствие чего реальная зарплата работников наемного труда понижалась. До войны пищевое потребление немцев составляло в среднем 3500 ккал в день, в 1916–1917 гг. опустилось ниже 2000 ккал, в том числе осенью 1916 г. паек давал 1344 ккал, летом 1917 г. — 1100 ккал [10][11]
17 августа 1915 г. — почти на год позже Германии, правительство России установило твердые цены на хлеб, обязательные при государственной закупке для армии, а 10 октября 1916 г. распространило их на все торговые сделки. Осенью 1916 г. в 31 губернии Европейской России введено подобие продразверстки (на конец 1916 г. ее выполнили на 86%). Летом 1916 г. — на полтора года позже, чем в Германии, стихийно, решениями местных властей, в городах 34 губерний возникла карточная система и к концу года действовала в городах 45 губерний и в некоторых сельских местностях без санкционирования центральной властью. Нормированию подлежали сахар и хлеб (при этом нормы в несколько раз больше, чем в Германии) . В Москве карточная система на хлеб была введена только 6 марта 1917 г., а с июня 1917 г. — на крупу, рис, макароны и вермишель. В Петрограде накануне февральских событий нормировалась продажа хлеба: на человека 1,5 фунта (615 г) хлеба хорошего качества, а рабочим и военным — по 2 фунта (820 г). С декабря 1917 г. в обеих столицах большинство продуктов питания распределялось по карточкам. Лишь при советской власти, в 1918 г., карточная система стала единой для всей страны, в 1919 г. введена повсеместная и полноценная продразверстка на хлеб, а с 1920 г. — на все продукты. Как указывалось выше, реальная зарплата российских пролетариев стала снижаться летом 1917 г. При этом, несмотря на тяжелейшие условия жизни, число стачечников на 1000 человек работающих в Германии в 1916 г. было в 69 раз меньше, чем в России. [12]
Тяжелая ситуация сложилась во Франции. Немцы захватили территорию, дававшую в 1913 г. 75% продукции каменного угля и кокса, 84% чугуна, 63% стали, 60% продукции металлообрабатывающей промышленности и т. д., разрушили 3256 городов и селений, около 8 тыс. километров железных дорог. Посевная площадь зерновых культур в стране сократилась к 1917 г. на треть, а сбор важнейших продовольственных культур — на 30–50%. В связи с повышением цен на продукты питания были таксированы цены на предметы первой необходимости и стали производиться реквизиции зерна и муки. Карточная система на ряд продуктов питания введена уже в 1915 году. В 1917 г. государство объявило монополию на хлебопродукты, а закупку и распределение их возложило на созданное при министерстве продовольствия центральное хлебное бюро. Кроме того, в дополнение к введенной ранее карточной системе, Франция прибегла к сокращению потребления продуктов трудящимися, ограничив потребление мяса путем установления постных дней (три дня в неделю).
Таким образом, по объективным показателям ситуация в России выглядела предпочтительнее, чем в других воюющих странах, особенно в Германии и Франции. Вследствие этого и «объективных предпосылок» для революционного движения, разложения армии и развала в России было меньше.
Как известно, бизнес является самым чутким барометром не только экономической, но и политической конъюнктуры.С 1 по 24 февраля 1917 г. резких колебаний цен на русские фонды, акции и облигации и вексельного курса не наблюдалось. С 24 февраля по 3 марта произошло небольшое и временное падение котировок некоторых ценных бумаг. Курс рубля оставался стабильным Торгово-промышленная газета» от 24 февраля 1917 г. сообщала о Лондонской бирже: «Общее настроение биржи спокойное» [13]
В Москве объем торговли ценными бумагами после 24 февраля 1917 г. упал, но цены русских фондов, акций и облигаций, так же как и вексельный курс, не изменились. Официальное открытие биржи за месяц до февральских событий, ее нормальное функционирование вплоть до их начала и устойчивость цен на русские фонды, акции, облигации и вексельного курса — все это свидетельствует о том, что российский и зарубежный бизнес не чувствовал глубокого экономического кризиса, не боялся революции, слухи о готовящемся перевороте и сам факт свержения монархии воспринимал спокойно.
Настоящая причина революции институциональная
В 2004 г. В. А. Мау и И. В. Стародубровская предложили и обосновали институциональную концепцию революции. Выдвигая на первое место экономические процессы, концепция, однако, учитывает также политические, социальные и культурно-психологические факторы.
Утверждение в обществе новых институтов всегда происходит долго, болезненно и противоречиво, так как в прежней структуре существуют институциональные отношения, препятствующие гибкому приспособлению социума к новым условиям.
Революционная ситуация складывается постепенно. Как ни парадоксально, ей, как правило, предшествует длительное и бурное (по меркам своего времени) экономическое развитие и значительные структурные сдвиги в экономике и обществе. Таким образом, именно быстрый экономический рост является важнейшей предпосылкой революции, и подобная зависимость «характерна практически для всех стран, переживших полномасштабные революции» в период ранней модернизации. Нидерландской революции XVI в. предшествовал быстрый экономический рост, затронувший как промышленность, так и сельское хозяйство. В Англии с середины XVI в. и до начала революции и гражданской войны наблюдался значительный промышленный подъем. Во Франции активное преобразование сельского хозяйства начинается со второй половины XVIII в., а период с 1760 по 1790 г. характеризуется промышленным прогрессом и рассматривается как первая фаза промышленной революции. Германия в период, предшествующий революции 1848 г., переживала промышленный переворот и экономический рост. То же наблюдалось за пределами Европы (в Мексике, Иране и других странах).
Зависимость между экономическим ростом и социальной нестабильностью в обществе обусловливается двумя причинами. Во-первых, динамичное экономическое развитие подрывает основы традиционной социальной структуры, ведет к масштабному перераспределению богатства и возникновению новых экономически значимых социальные сил. Во-вторых, экономический прогресс и вызываемая им фрагментация общества приводят к резкому ослаблению государственной власти в стране.
«Власть постоянно испытывает давление несовместимых требований — различные социальные слои и элитные группы ждут от нее диаметрально противоположных действий. Чьи бы интересы она ни пыталась удовлетворить, это неизбежно вызывает все большее сопротивление остальных. Власть начинает метаться, то идя на поводу у радикальных настроений, то пытаясь спрятаться в привычных рамках традиционной системы, то проявляя излишнюю жесткость, то соглашаясь на бессмысленные компромиссы. В результате режим становится еще более уязвимым, теряя свою базу и среди традиционных сторонников, и во вновь возникающих социальных слоях. Он вызывает всеобщее недовольство, хотя и по противоположным причинам»
Институциональная концепция революции отвергает марксистскую социологию истории с ее неизбежными межклассовыми войнами и революциями как локомотивами истории, делая акцент на автономности государства и государственной бюрократии в противовес взглядам К. Маркса на государство как на комитет по управлению делами правящего класса.
Революции начала ХХ в. произошли не потому, что Россия после Великих реформ 1860-х гг. вступила в состояние глобального перманентного кризиса, а потому, что общество (вследствие особых обстоятельств, порожденных войной и ожесточенной борьбой за власть между элитами) не справилось с процессом перехода от традиции к модерну. Как и в других странах второго эшелона модернизации, ее ускоренное, а в ряде случаев и преждевременное, проведение потребовало больших издержек и даже жертв — например, со стороны помещиков, у которых государство принудительно экспроприировало землю, хотя и за компенсацию.
Конфликт традиции и современности можно назвать системным кризисом. Однако такой кризис не имеет ничего общего с тем пониманием системного кризиса, которое доминировало в советской историографии и до сих пор широко бытует в современной литературе, — как всеобщего и перманентного кризиса, превратившего российский социум в несостоятельную и нежизнеспособную систему, не способную развиваться и приспосабливаться к изменяющимся условиям жизни и обеспечивать благосостояние граждан.
«Упадок старого, вызванный ростом нового и молодого, — это признак здоровья»
Кризис российского социума был болезнью роста, свидетельствовал о его развитии, а не о приближении его конца. Он не вел фатально к революции, а лишь создавал для нее предпосылки, только возможность, ставшую реальностью в силу особых обстоятельств — военных поражений, трудностей военного времени и непримиримой и ожесточенной борьбы за власть между оппозиционной общественностью и монархией.
Источники
[1] — Ермолов А. С. «Наш земельный вопрос» С. 35–60, 264–276
[2] — Миронов Б. Н. «Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.)» Т. 2. С. 401–406.
[3] — Архив истории труда в России. Пг., 1923. Кн. 9. С. 58–59
[4] — Pavlovsky G. «Agricultural Russia on the Eve of the Revolution» С. 319-323
[5] — Прокопович С. Н. «Народное хозяйство» Т. 1. С. 122, 321–322
[6] — Полетаев А. В. «Экономические кризисы в России» C. 215
[7] — Биншток В. И., Каминский Л. С. «Народное питание и народное здравие» С. 32, 34–35, 84
[8] — Кирьянов Ю. И. «Массовые выступления на почве дороговизны в России» С. 8-9
[9] — Голубинов А. Я. «Продовольственный вопрос в российской провинции в годы Первой мировой» С. 198
[10] — Эггерт З. К. «Борьба классов и партий в Германии в годы первой мировой войны» С. 85, 86, 89, 373
[11] — Китанина Т. М. «Война, хлеб и революция» С. 158–179, 202–209, 254–264
[12] — Волобуев П. В. «Пролетариат и буржуазия в 1917 г» С. 121–219
[13] — Торгово-промышленная газета. 12 января — 26 февраля 1917 г. № 12–46
