Осведомитель | Роман Воликов

Чок-чок-чок, закружился наш волчок. Как селёдка на сковородке. Не-а, он не селёдка — он акула. Хотя какая, к чёрту, акула, так — ассистент в воровском деле, до акул нам ещё далеко.

Как он на меня зыркал на перекрёстном допросе. «Стукач», — выдохнул он сквозь зубы, когда следак отлить вышел. «Стукачок-бурундучок, — пропел я в ответ. — Я не стукач, гнида. Я — осведомитель».

— Как вы себя чувствуете, Борис?

Этот доктор добрый. Обычно он приходит ближе к вечеру. Утро — время для злого доктора. Накануне вечером медсестра, милая девушка по имени Настя, ножки от ушей, модельная морковка — как вообще в больнице оказалась, как вообще её отсюда до сих пор не забрал в койку какой-нибудь пузатый дядя? Сбился, это у меня часто бывает в последнее время. Вот, вспомнил. Накануне медсестра Настя, добрая душа, вкалывает мне в ягодицу дрянь. Не разочаровываю красавицу, она уверена, что это снотворное. А может, и всё знает. В моём деле никому нельзя доверять полностью — вдруг это потаскуха в овечьей шкуре, чтобы мне было особенно больно.

Я называю эту дрянь глюконат натрия. И утреннего доктора также называю. Вслух. Правда, шёпотом: на большее нет сил. От химического глюконата меня выворачивает всю ночь. Я мечтаю убить всех, кого видел в этой больнице, но запястья и лодыжки надёжно зафиксированы механизмом кровати. Я рвусь, как зверь из клетки, и мочусь под себя от бессилия. Когда я, измождённый, пытаюсь заснуть, появляется живой глюконат.

Он всегда задаёт одни и те же вопросы, не удосуживаясь хотя бы сменить последовательность. В первый раз я отвечал, а потом понял, что ответы ему не интересны. Он просто хочет дожать меня после ночного опустошения дрянью. Ради чего? Он не считает нужным объяснять. Значит, — подсказывает мой уставший, но по-прежнему работающий мозг, — ему нужно довести меня до сумасшествия. Он очень злится, когда я бубню: «Чубчик-чубчик, где ты был? На Фонтанке водку пил!»

Сегодня я получил новое задание.

— В деревню, в глушь, в Саратов, — сказал всегда хмурый подполковник, мой куратор. — На сколько — не знаю, определишься на месте. Командировочные, как обычно, по высшему разряду.

— Коррупционеры?

— Нет, белые пушистые хомячки, — буркнул он. — Тебя когда-нибудь к другим посылали?

Предвкушение охоты овладевает мной.

— Десять лет мост через Волгу строят, никак не достроят, — продолжил куратор. — Прокурорская проверка приезжала несколько раз, ничего не добились, ничего не раскопали. У этих орлов то понос, то золотуха, опоры паводком снесло и так далее. Крепко у них всё повязано, поэтому тебя и направляем для глубокого внедрения.

— Хорошая легенда требуется, иначе не подпустят, — сказал я.

— С легендой всё в порядке, — заверил куратор. — Приедешь как инспектор банка отслеживать целевое назначение кредитов. Марья Андреевна введёт в курс дела.

— Понял. Сколько времени на подготовку?

— Как обычно, неделя. Спортивный режим: не пить, не курить, по бабам не ходить, вживаться в образ. Задание трудное, скрывать не буду. Спалишься — постараемся вытащить. Если успеем, конечно.

Вечером вместо глюконата вкололи что-то другое. Боли нет совсем, но я напрягаю мышцы в ожидании чего-то страшного. Длинноногая Настя гладит меня по плечу. Милая, жаль, что привязан, а то бы вдул тебе.

Странно, не штырит, как от глюконата. Проворовались, доктора, обычную глюкозу теперь психам вкалывают?

У утреннего доктора надменный и резкий взгляд. Вероятно, дурачку обещали, что новое лекарство развяжет язык. Уговорил, дебил, подыграю тебе.

В Саратове меня приняли, словно Хлестакова или Чичикова, уж не помню, в чём между ними разница. Злой доктор сегодня не задаёт вопросов, лишь усиленно строчит в блокноте мои показания. Под новое лекарство он поменял тактику. Ладно, строчи, пулемётчик, в этом деле мне нечем гордиться.

Меня погубила случайность. Узнала любовница таможенного воротилы из калининградского порта, которого повязали не без моей помощи. Где она там меня видела, убей бог, не помню. Теперь она прозябала в родном Саратове — певичкой в ресторане и шлюхой. Похоже, от такой жизни она стала наркоманкой.

Вместе с саратовскими корешами мы шумно отмечали отправку очередного транша на офшор в ресторане «Ереван». Она спела со сцены что-то блевотное, достала из сумочки пистолет и выстрелила в упор.

Я очнулся уже здесь, на больничной койке. Надо мною склонились люди в белых халатах, напряжённо смотрели на меня и что-то говорили. Я не слышал их и подумал, что из-за ранения оглох. Но слух вскоре вернулся.

— Здравствуйте, Пётр Ефимович! Как дела у доктора Снежко?

— Неплохо, неплохо. Активно работает над диссертацией. Мы предложили ему интересный случай для изучения. Мужчина, сорок пять лет. Обычная офисная мышь, при этом абсолютно убеждён, что он секретный агент спецслужб по выявлению коррупционеров. К нам попал по решению суда. Пытался убить жену, решив, что супруга работает на наркомафию. В общем, любопытный пациент.

— Прекрасно. Надеюсь, что доктор Снежко справится с этой задачей. Как вам известно, в министерстве на него далеко идущие планы.

— Мы оказываем доктору всевозможную поддержку.

Я не сразу стал осведомителем. До сорока лет я был как все. Ходил на обычную работу, поругивался с женой, в курилке во время обеда перемывал с коллегами кости начальству. Через двадцать пять лет долгожданная пенсия — перееду на дачу, буду ловить карасей в речушке, а зимой собирать хворост в лесу. Деревенский мастеровой мне знатную печь соорудил — настоящую русскую, с лежанкой. Лет через пять меня назначат начальником отдела — как раз к тому времени сын окончит школу, а высшее образование сейчас везде платное и недешёвое, зараза.

Во мне щёлкнуло что-то накануне сорокалетия, когда я подслушал разговор нашей сметчицы Натахи с новой секретаршей шефа — та ещё разбитная девка, рот рабочий, за версту видно, что пробы ставить негде, но шеф таких любит.

Секретарша рассказывала о начальнике со своей прежней работы.

— Такой мужчина, — мурлыкала эта проблядь. — Коллектив женский, всех нас и раком, и шмаком, и хором, и на столе, и под столом. Никого не пропускал. Тигр! Не то что этот старый хрыч, полчаса его кочерыжку поднимать надо.

— Так уж и всех? — захихикала Натаха.

— Всех, — уверила та. — Он, правда, старше тридцати пяти никого на работу не брал.

— А чего уволилась от такого счастья? — спросила Натаха.

— Уволили, — вздохнула секретарша. — Поднадоела хозяину. Ему новеньких всё время подавай. Но если обратно позовёт — помчусь, только пятки сверкать будут.

Она упомянула название одной фирмы, и у меня внутри будто всё оборвалось. В этой конторе чуть больше года работала бухгалтером моя Ирка.

Пазлы в голове, весь этот год терзаемой смутными сомнениями, сложились в ясную и конкретную картину. Теперь стали объяснимы регулярные командировки жены в Тверь, на завод, и премии, которые так же регулярно выплачивались моей благоверной. Я зашёл в туалет, плеснул в лицо холодной воды и увидел в зеркале, как на моей башке ветвятся рога.

— Посажу сволоча, — решил я тогда. — И жену посажу. Разнесу в клочья весь этот блядушник.

Длинноногая Настя склонилась надо мной, чтобы вытащить «утку». В разрезе халата я вижу молоденькие упругие грудки, разукрашенные засосами. «Спит с добрым доктором», — вдруг осенило меня. Или со злым. Или с обоими. Везде одно и то же.

Сразу вспомнилось краснодарское дело. Там тоже главной фигуранткой была молоденькая, худенькая и развратная. Королева красоты кубанского разлива. Тёмная история, в которой до конца так и не удалось разобраться.

На сахарный завод приехали менты и арестовали всю наличность, что хранилась в сейфе у директора. Сам директор в это время был в Москве на совещании у хозяина завода. А испуганный бухгалтер толком ментовские документы не изучил.

В общем, когда хозяин поднял кипеж, выяснилось, что менты были подставные. Поначалу думали на директора — типа он навёл, но директор держался стойко, отрицал свою причастность. Да и хозяин завода тоже вдруг стал проявлять удивительную снисходительность. Как потом выяснилось, наличность эта была не вполне чистая.

Дело положили под сукно, как вдруг с повинной явился сын директора, заявив, что это он навёл бандитов. Хотел отомстить отцу, почему — объяснять отказался. Уверял, что свою долю — треть суммы — утопил в море от злости.

Я провёл с парнем в одной камере почти месяц. Постепенно, в час по чайной ложке, он рассказал мне всю эту душещипательную историю. Папаша спал с его невестой, которая трудилась на заводе секретуткой. Этой же девкой пользовался и хозяин завода, когда приезжал на предприятие. Свою долю парень отдал невесте на хранение, рассчитывая на то, что через пару лет выйдет на свободу.

И что вы думаете? Когда поехали арестовывать невесту, выяснилось, что она уже отчалила в независимую Украину. Как раз четырнадцатый год наступил, требование о депортации красавицы хохлы оставили без внимания.

Как же вырваться из палаты? Только бы добраться до телефона, куратор сразу вызволит меня из психушки. В конторе ведь наверняка убеждены, что я мёртв, погиб, так сказать, смертью героя при исполнении.

— Здравствуйте, доктор! Как наш подопечный?

— Здравствуйте, Пётр Ефимович. Чем дальше в лес, тем больше я запутываюсь с этим пациентом. Иногда у меня складывается ощущение, что это я болен, а не он.

— Это от недостатка опыта, дорогой Александр. Как в том анекдоте про издержки профессии.

— Я понимаю. Тем не менее пациент ведёт какую-то свою игру — логически безупречную, хотя цель её совершенно непонятна. Получить заключение о том, что пациент здоров, после всего, что он натворил, невозможно. Я сомневаюсь, что он питает какие-то иллюзии на сей счёт.

— Мотивы шизофреников частенько покрыты туманом, но до рационального зерна всё же можно докопаться. Вы применили препараты, которые прислали из министерства?

— Да, применяем уже несколько дней. Посмотрим, может, на вечерних беседах с вами он станет более открытым и прекратит нести очевидную чушь.

— Я полностью в вашем распоряжении, дорогой доктор. Министр взял ход вашей диссертации под личный контроль.

— Отцу не терпится посадить меня в кресло начальника управления?

— Любому отцу приятно видеть продолжение себя в своих детях. Ничего странного в этом не наблюдаю.

Почему произошёл срыв с женой? Этого не должно было случиться, я рассчитал все ходы, как фармацевт в аптеке. Неужели я действительно болен? Нет, исключено. В беседах с докторами я безупречно разыгрываю психа в надежде найти какую-нибудь лазейку, чтобы вырваться отсюда.

Я был хладнокровен и последователен в своих действиях. Я работал на «контору», набивал руку на раскрутке мелких и не очень ворюг. Жена лишь деланно удивилась тому, что на моей новой работе так много разъездов. Теперь я видел её насквозь. Я планомерно убивал в своей душе женщину, в которую когда-то влюбился, на которой женился и от которой у меня сын.

Ирка ни о чём не подозревала. У неё с недавних пор была своя жизнь, а я оказался на самом дальнем ряду галёрки. Или всё же подозревала, и они с начальничком затеяли контригру? Может быть, это и был мой просчёт?

Отчасти я благодарен жене за внезапно изменившуюся жизнь. Ведь кто я был — офисный хорёк, от которого ровным счётом ничего не зависит. Предел смелости — пьяные рассуждения у дачного костра о том, что все вокруг воруют. А сейчас я в обойме тех, кто предпочитает реальные поступки праздной болтовне. Не скрою, я горд, что я в деле. В конце концов, я же хочу, чтобы мой сын жил в здоровой стране. Кто-то же должен брать на себя изыскания в дерьме. Почему не я?

Ладно, поменьше пафоса. Я всё раскопал про контору, где трудилась бухгалтером жёнушка. Было непросто: первый случай в моей практике, где из предположений надо было строить версии, а потом безжалостно опровергать их как несоответствующие действительности.

На эту работу ушло три года. Три мучительных года, когда за ужинами (если Ирка не в командировке в Твери, а я — не по служебным делам по городам и весям) надо было разыгрывать лопоухого восторженного дурачка, что наконец-то вернулся к своей институтской профессии — инженера-геодезиста водяных скважин.

Легенду для семьи придумала Марья Андреевна, правая рука куратора. Она выдала её сходу, поговорив со мной минут пятнадцать. Гениальная женщина, эта старая лесба. Танцевала когда-то в стрип-клубах. Верит лишь в дьявола — я в этом не сомневаюсь. Она популярно объяснила мне, что самая правдоподобная ложь — это всего лишь не до конца сказанная правда.

Ирка хлопала ушами, слушая про мои многодневные поездки для снабжения живительной влагой страдающего от засухи населения.

— Ты только взятки не бери, — шептала мне на ухо в постели. — А то погонят. Ты только нашёл работу по душе.

— Не буду, — отвечал я, внутренне хохоча. — Мне и не предлагают.

— Ну и слава богу, от греха подальше, — лепетала потаскуха. — Не всем же воровать, должны быть в стране честные люди.

На самом деле я думал только о сыне. Советоваться было не с кем.

— В нашем деле, — сказал мне на первой же встрече куратор, — успешны лишь те, кто избавился от слабых мест. Считай, что мы своего рода секта.

— Здравствуйте, Пётр Ефимович!

— Рад видеть, Александр! Что нового за время моего отпуска?

— Определённый прогресс достигнут.

— Наконец-то. Я весь в нетерпении.

— Я, кажется, начинаю понимать причину заболевания пациента. Если, конечно, его состояние можно назвать заболеванием.

— Любопытно.

— Я пока назвал это состояние — «синдром нереализованного героя» или «неосуществлённого героя». Обычный человек, жил мещанской жизнью среди таких же, как он сам, мещан. Но в глубинах подсознания зрело желание совершить нечто грандиозное, за что его наградят орденом и позовут на личный приём к президенту.

— Понимаю. Своего рода комплекс Герострата, только из благих намерений. Вероятно, в детстве часто проигрывал в дворовых драках.

— Может быть, хотя он из интеллигентной московской семьи. Но ведь количество может и не переходить в качество, достаточно было одного случая унижения, и мысль начала подспудно работать в этом направлении.

— Вполне допускаю. Непонятно другое: у людей с комплексом Герострата внутренняя мотивация в том, что они станут известными, ради этого они пойдут на многое, лишь бы обратить на себя внимание… В нашем случае деятельность пациента, как он её представляет, строго секретна, скрыта от посторонних глаз. О его работе осведомителем не знает даже сын, к которому он относится трепетно. Вся последовательность его действий целиком и полностью выдумана, за исключением только попытки убить жену.

— Полагаю, что у пациента гипертрофированное тщеславие. Только для осознания собственного величия ему не требуется чужого мнения. Похоже, болезнь утопила его в собственном «я». Он придумывает поступки, свои и чужие, руководствуясь логикой настолько безупречной, что в реальной жизни она просто невозможна. Я предложил ему сделать подробный отчёт о деле, которое он считает самым ярким в своей карьере. Он писал несколько дней, исписал две толстые канцелярские тетради. С первой до последней строчки весь текст состоит из одной фразы: «Я это сделал».

Верить нельзя никому, даже сыну. Сыну банально законопатят мозги: папа — сумасшедший, маньяк и прочее. Я люблю сына, но не могу переселить свои извилины в его голову. Ладно, я очень надеюсь, что в будущем он сумеет понять, что к чему.

В процессе профподготовки Марья Андреевна давала мне читать стенографические отчёты — по сути, исповеди нескольких выдающихся разведчиков, записанные в последние дни перед смертью. Этих отчётов официально не существует, они никогда не будут опубликованы. Это страшные исповеди суперпрофессионалов, которые всегда жили двойной, а иногда тройной жизнью. Они убивали и доводили до безумия тех, кто не был посвящён в суть поставленной задачи. Они без сожаления бросали любимых женщин и родившихся от них детей сразу после выполнения задания и больше никогда с ними не встречались. Это люди без имени, без родителей, без биографии, потому всё — как звали их в начале работы, как звали их родителей, друзей, подруг, кто они на самом деле по национальности и на каком языке стонут от боли — напрочь забыто, чтобы не провалить нелегальную работу. Зачем, для чего, есть ли такая великая цель, которая может оправдать полное растворение в окружающей действительности? Никто из разведчиков даже на пороге ада не захотел дать вразумительный ответ на этот вопрос. Когда я начинаю об этом думать, у меня тоже нещадно болит голова.

Куратор прав. Мы своего рода секта, наша цель — бороться со злом, не гнушаясь злыми поступками. И если я, как и многие тайные агенты, не понимаю законов этой борьбы, это не означает, что их нет.

Я проснулся от яркого впечатления. Сижу на берегу речушки, вокруг небольшие холмы, заросшие лесом. Две удочки торчат над водой, и солнце в безоблачном небе такое ослепительное, что я зажмуриваю глаза и предаюсь сладкому безделью.

В моей палате нет окон. И зеркала нет. Время от времени я провожу пальцами по щетине, чтобы определить, сколько я уже здесь. У меня всегда отвратительно росла борода, поэтому невозможно точно понять, сколько прошло — недели или месяцы.

— Как там, за «бортом»? — спрашиваю я медсестричку Настю.

Она улыбается и молча уходит. Через полчаса возвращается и показывает в смартфоне какой-то пейзаж: мокрый снег с дождём, небо молочно-серого цвета, несколько осин в убранстве жёлтой листвы.

— Ноябрь, — говорит Настя. — Самое мерзкое время года. Метеослужба уверяет, что через неделю начнутся метели.

Злой доктор вернулся к глюконату. Было бы смешно, если бы не было так больно. Старый добрый советский аспирин на порядок эффективнее, чем все новомодные «ТераФлю». Жаль только, что полигоном для испытаний оказался я.

Просвет, кажется, забрезжил, хотя не стоит торопиться поздравлять самого себя. Возврат к глюконату — это попытка сломать меня. Бегство от страха, который я, похоже, внушаю эскулапам всё больше и больше.

Главная проблема злого доктора, как, впрочем, и доброго, заключается в том, что они не видят конечной цели. Их ведь научили в мединституте, что лечебная психиатрия — это зона туманных предположений и вероятностей с результативностью, близкой к сражению с ветряными мельницами. Что есть цель? Сделать меня нормальным и безопасным для общества? А что есть нормальность? Снова ходить на работу в офис и на ежегодном корпоративе, нажравшись, называть блядующую жену «душечкой» и «пусечкой»?

Доктора в тупике, оба — и злой, и добрый. Они не могут выстроить внятную концепцию моего помешательства. Злой доктор явно мальчик не из простых (стали бы так возиться с недавним выпускником института), ему нужна яркая, нестандартная диссертация.

Вот момент истины: несколько шажков, господи, дай мне силы терпеть ночные инъекции глюконата, и милый злой утренний доктор сам предложит реконструкцию попытки убийства жены. Причём не в больничных условиях, а на свободе, где врачи и охрана будут за ширмой, и у меня будет всего несколько минут на побег. Но они будут — эти чудесные минутки.

— Здравствуйте, Пётр Ефимович! Надо посоветоваться.

— Весь во внимании, Александр.

— Мне пришла в голову одна рискованная идея. Помните, я говорил, что пациент живёт в своего рода внутренней эмиграции? Более того, я уже не сомневаюсь: ему в этом состоянии предельно комфортно, у него нет ни малейшего желания выбираться из раковины. Будто он разложил всю дальнейшую жизнь по этапам и точно понимает, что, где, когда и кому говорить.

— Просто профессор Мориарти, Александр. Но государство не может позволить себе держать его в клинике вечно. Он и так у нас второй месяц. Надо принимать конкретное решение и ставить соответствующий диагноз. Он ведь не буйный, уже это радует.

— Вот я и предлагаю провести… назовём это следственным экспериментом. В квартире, где жил пациент, делаем полную реконструкцию того вечера, когда он пытался убить супругу. Устанавливаем необходимое количество видеокамер, жена пациента будет действовать строго по моим указаниям. В соседней квартире разместятся охранники, которые при необходимости вмешаются. На мой взгляд, вероятность, что он выйдет из своей «раковины», довольно велика.

— Вы говорили с ней?

— Да. Она осознаёт риск и в принципе не возражает против участия. В надежде, что охранники сработают быстро и профессионально. Повторюсь, в случае необходимости.

— Но мы же не следственные органы, Александр. Моей компетенции как главного врача недостаточно для принятия такого решения. А если пациент, войдя в состояние аффекта, повторит попытку убийства и ваши люди не успеют помешать? Вы представляете себе последствия?

— Я почти не сомневаюсь, что пациент воспользуется этим экспериментом исключительно для попытки бегства. Смерть жены ему уже не нужна, ему нужно наказание, публичный судебный процесс и так далее. Сбежав, он обратится в контрразведку, газеты, американское посольство, то есть поступит так, как это показывают в кино. Он борец с коррупцией и жертва психиатрического произвола, а не пациент специализированной клиники.

— Не знаю, крайне рискованное предложение, Александр.

— Я готов поговорить с отцом, Пётр Ефимович, чтобы, в случае чего, он замял эту ситуацию.

— Хорошо. Посоветуйтесь с министром.

Трава прорастает сквозь меня. Она сухая и колючая, как кустарник в солончаках. Что-то заупокойное ночью мне снится: будто я лежу, слегка присыпанный землёй, и проклятая трава упорно пробивается через мою несчастную плоть. Мне не страшно, но слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Я не решаюсь отбросить в сторону простыню и посмотреть вниз. Это делает медсестра Настя, меняется в лице и убегает за доктором.

— Экзема, — констатирует добрый доктор. — Отменить все препараты и на биохимию крови. Как вы себя чувствуете, Борис?

— Как на жаровне, — я пытаюсь сохранить привычный саркастический тон.

— Неудивительно, — говорит доктор. — Резкий выброс токсинов, ожоговые поражения по всему телу. У вас раньше были проблемы с печенью?

— Вроде нет, — отвечаю я. — Выпивал, конечно, но умеренно.

— От этого не умирают, — уверяет добрый доктор. — Хотя ощущения, конечно, малоприятные. Будем лечить.

В безысходности простая мысль посещает меня: времени осталось не слишком много. Я совсем не верующий, но, похоже, кто-то наверху прямолинейно намекает, что пора и делом заняться. Да уж, не больно-то гуманные методы у доброго бога. Только ли мне этот намёк? В наполеоновские планы злого доктора не входит безмозглый овощ, покрытый гнойными язвами.

Я заставляю себя вспомнить все подводки докторов к необходимости очной ставки. В остервенении до крови я расчёсываю язвы. Нет, я ничего не упустил, всё просчитано верно, остаётся крохотный шажок до финальной сцены. Нестерпимый зуд не даёт мне заснуть, и я брожу по палате, как призрак отца Гамлета, шепча бессвязный бред. Дорогие мои доктора, времени осталось мало, соображайте быстрее.

Я сижу на набережной в уютном кафе с белыми столиками. Передо мной чашечка ароматного крепкого кофе и низкий стакан с ромом. Запах, навевающий романтические рассказы о парусниках и пиратах. Жена и сын катаются на карусели, время от времени я машу им рукой. Вот оно, человеческое счастье, размышляю я, с ленцой отпивая кофе с ромом. Хорошие светлые мысли почему-то всегда приходят перед смертью. В обычной жизни мы не обращаем на них внимания.

Я вижу на горизонте глаза куратора.

«Я выберусь отсюда, подполковник. Меня рано сбрасывать за борт».

Последний разговор с женой всё чаще звучит в моей голове. Мы сидим на кухне, сын гостит у бабушки, служебный вальтер надёжно спрятан за поясом под рубашкой. Я наблюдаю, как жена хлопочет у плиты, и едва удерживаю аплодисменты. Кто бы мог подумать, что у моей любви, милой домохозяйки и скромной бухгалтерши, столь недюжинные актёрские таланты? Она была финансовым воротилой наркомафии уже тогда, когда я был никем, когда и не помышлял о работе на службе.

Она знала доподлинно о моих подвигах осведомителя (надо сказать, у них хорошие информаторы), но ни разу, ни словом, ни намёком не показала этого. Чок-чок, закружился наш волчок. Сколь верёвочке ни виться…

В кармане пиджака лежит флешка с моим подробнейшим отчётом о деятельности этой преступной группировки — плод моих неустанных трёхлетних трудов. Несколько важных свидетелей, которые под страхом смерти выложили мне всё и передали необходимые компрометирующие документы. Но, увы, им не повезло —встреча со Всевышним была неизбежной. Финита ля комедия. После этого последнего разговора флешка ляжет на стол куратора.

Почему она так себя вела? Из-за любви ко мне? Из желания сохранить семью? Наверное, она когда-то представляла себе наш искренний разговор: «Я сумела заработать очень много денег. Более того, я устроила всё так, что могу выйти из мафии не вперёд ногами. Да, моя работа строилась на лжи, но теперь мы богаты и свободны. Мы можем жить, где хотим и как хотим».

Любопытно, а её участие в разудалых оргиях — просто способ выхода тёмного вещества из её души? И, очухавшись, она снова становилась верной женой и любящей матерью? Ладно, я не психоаналитик. Я человек действия, и время действовать наступило.

Я произношу несколько незначительных, но хорошо понятных моей жене фраз. Она замирает над кастрюлей и медленно поворачивается. В ледяной тишине я начинаю свой короткий монолог и достаю вальтер.

— Глупо, — говорит она. — Глупо так закончить.

Я стреляю чуть выше её головы.

— Ты можешь меня убить, — добавляет жена. — Но я никогда не буду жить так, как ты себе вообразил. Ты — пустышка и фанфарон. Ты сейчас уберёшь пистолет, я уйду, заберу сына, и больше мы никогда не увидимся.

Я опускаю ствол ниже.

— Ничтожество, — в её глазах царит презрительная ненависть.

Удар по темени сваливает меня на пол.

— Здравствуй, сын!

— Привет, папа!

— С утра имел неприятный разговор с премьером. Скандала, увы, не избежать. Слишком много людей оказались в курсе предстоящего мероприятия. Очень надеюсь, что обойдётся без звериных последствий.

— Огласка была неизбежна. Заказ охраны, согласование выхода пациента из клиники, ну, ты сам знаешь всю эту бюрократическую волокиту.

— Знаю. Толку от этой охраны оказалось как от козла молока.

— Никто не предполагал, что у него в сортире может быть спрятан пистолет. И я, и Пётр Ефимович никогда не сомневались, что пациент страдает психическим расстройством, невзирая на всю убедительность его рассказов о своём геройстве в качестве осведомителя спецслужб.

— Хорош пациент, с ТТ в тайнике за унитазом. Кстати, как он, пришёл в сознание?

— Пока в коме. Он стрелял в подбородок снизу, пуля прошла навылет через кору головного мозга. Последствия пока трудно спрогнозировать.

— Да уж… Что сам думаешь?

— Если честно, я в полной прострации, отец. Не могу понять, где допустил ошибку. Точнее, иногда мне кажется, что и не было никакой ошибки, что пациент размеренно и хладнокровно вёл всех нас к этому финалу.

— Ради чего? Умереть красиво на виду у публики? Так ведь не вышло ничего, тупо попытался застрелиться на глазах у изумлённой супруги и обескураженного доктора. Даже не на глазах, а запершись в сортире. Человек — существо рациональное, в любой, даже самой извращённой фантазии всегда присутствует логика. Логики в данном случае не наблюдаю в упор.

— Пациент запутался в собственном внутреннем мире. На мой взгляд, его фантазия о героическом борце с коррупцией была продиктована надеждой приобрести жизненный стержень, нерушимый при любых обстоятельствах. Обстоятельства оказались сильнее, отсюда эта идея фикс про работу жены на наркомафию.

— Затаённая обида на жену? Безжалостное эго, которое требует внятно ответить на вопрос: «Кто есть я?» Ну что ж, где-то как-то похоже на правду.

— Когда пациент уходил в туалет, он обменялся с женой коротким взглядом. Мне показалось, что в этот момент между ними мелькнуло что-то совершенно конкретное.

— Так, попробуй сформулировать.

— Не знаю, трудно объяснить словами. Соединение, что ли…

— Я понял. Поступим так. Если пациент выживет, все исследования прекращаем. У тебя достаточно материала для диссертации. Похоже, ты подошёл к той грани, которая отделяет врачебную этику от божественного Промысла. Оставим человека в покое, пусть живёт дальше как сможет.

Чок-чок-чок, завертелся наш волчок. Сколь верёвочке ни виться, всё равно один конец. Моя песенка спета, да, Ирка? Блю-блю-блю канари, ни черта-то вы не ждали. Я понял тебя, Ирка.

Или всё-таки не спета, что ты думаешь на самом деле, любимая моя? И мы ещё споём…

Редакторы: Ирина Курако, Софья Попова

Корректор: Александра Крученкова

Другая художественная литература: chtivo.spb.ru