Религиозная философия или просто философия
Как это ни странно, но вопрос о религиозном характере русской философии не только не решен, кажется, что он еще толком и не поставлен. Есть, конечно, ортодоксально славянофильская позиция относительно религиозности русской философии как ее преимущественно самобытной черте и вообще, преимуществе пред западной. Но сам запрос на славянофильскую идею возник вовсе не из философских интересов, но из того травматического состояния нашей истории и социальной жизни, о которой А. С. Хомяков точно сказал следующее: «Наша духовная болезнь истекала из разрыва между просвещенным обществом и землею».
И во многом славянофильская концепция религиозной, то есть живой мысли, была призвана компенсировать этот разрыв. И поэтому законно и закономерно ее обращение к христианству вообще и церковному православию в качестве такого живого истока для жизни и мысли. Но здесь и кончается собственно философское и начинается религиозное, а точнее – апологетическое. Русские интеллектуалы славянофильского толка выступили на защиту христианской истины от надвигавшейся тогда мощной волны тупого и одностороннего материализма под видом научного знания.
Защищая христианство, они защищали сложность и глубину человека и мира, его многомерность и недоступность для одномерного позитивизма, который становился властителем дум. Но это все же апологетическая задача, для исполнения которой привлекались и философские силы. Но собственно философского тут как раз и не было. Основные категории религиозной философии – «соборность» и «всеединство» – это категории христианской метафизики, но не категории чистой философии, отношение к которой в России того периода было более, чем негативное. Правительство смотрело с опасением и подозрением на чистую философию как на источник антигосударственного вольнодумства, а религиозные мыслители смотрели на нее с презрением, как на односторонний паралич рассудочного знания.
И как бы значимы ни были соборность и всеединство, но для философии в ее изначальном смысле и значении важными все-таки являются такие понятия как «удивление», «вопрошание», «первоначало», «бытие», «тайна», «непостижимое». Соборное отношение к этим вопросам предполагает их решенность, в то время как чистая философия раскрывает их в аспекте вечной проблемности и неразрешимости. В споре соборности и тайны на религиозной почве всегда победит соборность. Потому что религиозный ответ уже есть, он дан на высшем уровне. И задача в том, чтобы через свое духовное развитие прийти к искомой истине.
Если говорить о русской философии в таком значении религиозности, то необходимо признать, что в славянофильской парадигме - максимум религиозности (церковности) и минимум философичности. Но есть и другое понимание религиозности, которое можно назвать философской религиозностью, и которое вполне применимо к русской традиции. Эта религиозность философии проистекает из общей, присущей и философии, и религии метафизической основы, которая предполагает и значительную общность лексики. Такие понятия как Бог, бессмертие, душа, абсолют, истина в равной мере используются и в философском, и в богословском, и в религиозно-философском дискурсах. И непосвященному человеку бывает очень трудно их вообще различить.
Возникающая здесь проблема – это не вопрос о правомерности совпадения понятийных полей, а вопрос о первенстве. У философии есть вполне обоснованное право и претензия считать, что чистая метафизика, из которой затем выходит опредмеченная конфессиональным опытом религия, это ее привилегированная область. Известный отечественный философ В. В. Бибихин говорил, что философия религиознее всякое религии. Задолго религиознее ее. Ибо философия – это и есть самое первое прикосновение к истоку. Это прикосновение затем облачается в различные культурные формы.
Религия сохраняет культовую форму, философия бытийную, и здесь самая существенная разница между религией и философией, уже разводящая их на бесконечность. Можно конечно говорить о «философии культа», но это будет мало чем отличаться по существу от других форм отчужденной от своего абсолютного истока философии, скажем, от философии спорта и т.д. И религиозная философия, которая удерживает одновременно апологетическую сущность и формальное наименование философии, скорее может быть названа «богословской вторичкой», или более мягко, как иногда называли русскую религиозную философию «светским богословием».
Истинная русская философия, если таковая имеется, кажется располагается в иной, достаточно независимой, а часто просто далекой от религиозно-апологетических задач, сфере. Ее можно было бы обозначить как «философию нравственных исканий» или просто философию. И если попытаться найти изначальный постулат этой философии, ее подлинное смысловое архе, то представляется, что им будут слова Пушкина: «Дар напрасный, дар случайный // Жизнь, зачем ты мне дана…» И не случайна очень показательная реакция-отповедь на эти слова философско-поэтического гения со стороны церковно-назидательной цензуры, данные очень образованным, просвещенным и весьма талантливым человеком митрополитом Филаретом (Дроздовым).
В этих словах Пушкина заключен самый главный вопрос русской философии, «проклятый вопрос» о смысле жизни. Он именно проклятый, так как на него невозможно дать ответ, но и не поставить его невозможно. Есть церковный ответ, есть научный, есть ответ со стороны традиционного уклада. Но все это не смоглоудовлетворить тот уровень философского взыскания и вопрошания, который возник в душе Пушкина, и который также взволновал и других представителей русской философской культуры – Достоевского, Толстого, Чехова, Бунина, Платонова и многих других. Всех их отличает общая черта – нравственные искания, которые и являются знаком самобытности и глубины русской философии.
Эти искания могут протекать и в религиозном русле, как у Достоевского и Толстого, а могут и в совершенно ином вне и даже антирелигиозном, как у Чехова и Платонова. Но суть не в религиозной направленности, а в том корневом правдолюбии, которое и позволило Платонову произнести еще одну корневую после Пушкина философему: «Мне без истины стыдно жить». Именно эти слова, в которых явлена вся глубина трагичности человеческого существования, являются своеобразным ответом Пушкину на его вопрос о смысле жизни, а отнюдь не позитивно-утвердительный ответ митрополита Филарета. Но этот ответ и есть вопрос, продолжающий непрестанную и нескончаемую философскую работу, работу человеческого духа, которая никогда не иссякнет, доколе человек будет жив стремлением к истине и смыслу.
В. Варава