Почему казаки Сагайдачного жгли православные церкви, идя на Москву?

В октябре 1618 года, ночью, у стен Москвы стояли две армии. Одна пришла с запада — польская и литовская. Другая — с юга, из Замоскворечья. Её привёл человек, которого сегодня одни называют героем, другие — наёмником. Имя ему — Пётр Конашевич Сагайдачный.

И вот что странно в этой истории. Он был православным. Воевал против православных. Получил деньги от католиков. А потом отдал всё до копейки на православный монастырь. Попросил у Патриарха Иерусалимского прощения за пролитую кровь — и получил его.

Как это вообще работает? Давайте разберёмся.

Пётр Сагайдачный родился в шляхетской православной семье в Самборе — это нынешняя Львовская область, тогда — Русское воеводство Речи Посполитой, земли бывшего Галицко-Волынского княжества. Образование получил редкое для той эпохи: Острожская школа на Волыни — одно из лучших православных учебных заведений Восточной Европы конца XVI века. Грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, музыка, астрономия. Плюс философия, богословие, несколько языков: церковнославянский, польский, греческий, древнееврейский, латынь.

Человек с таким образованием мог стать священником, дипломатом, учёным. Он выбрал Запорожскую Сечь.

Там Сагайдачный сделал головокружительную карьеру. Начал простым лучником — «сагайдачным», отсюда, по одной из версий, и прозвище. Дослужился до обозного — командующего артиллерией. Потом стал кошевым атаманом. А затем объявил себя гетманом — верховным правителем православных земель по обе стороны Днепра. Под его рукой собиралось до сорока тысяч казаков.

Это была сила. И в 1617 году польский король Сигизмунд III Ваза это прекрасно понял.

Сигизмунд предложил Сагайдачному поучаствовать в походе на Москву. Цель — свергнуть молодого царя Михаила Фёдоровича Романова, который был избран на трон всего четыре года назад после страшной Смуты, и посадить на его место польского королевича Владислава. Тот, к слову, ещё в 1610–1612 годах носил титул «Государь, Царь и Великий Князь всея Руси» — хотя в Москву его так и не пустили, потому что переходить в православие он отказался.

Сагайдачный выторговывал условия. Он потребовал расширить казачьи владения, дать свободу вероисповедания православным в Речи Посполитой, увеличить число реестровых казаков и признать автономию Войска Запорожского.

Сигизмунд сделал вид, что слышит. Прислал гетманские клейноды — булаву, бунчук, печать и знамя. Торжественно признал Сагайдачного гетманом. И увеличил реестр — с нуля реальных изменений — до тысячи человек.

Одна тысяча из сорока тысяч.

Обиду проглотили. Летом 1618 года шесть полков запорожских казаков — более двадцати тысяч человек с семнадцатью орудиями — двинулись по Муравскому тракту на север. На Москву.

Путь шёл через пограничный Путивль. Монастырь, крепость, сам город — всё было разрушено. Православные казаки не пощадили православных монахов. Это не случайность и не жестокость в горячке боя. Это была стратегия выжженной земли.

Затем Рыльск. Рыльский Свято-Николаевский монастырь — тоже. Потом Ливны. Летопись фиксирует без прикрас:

«многую кровь християнскую пролил, много православных крестьян и з женами и з детьми посек неповинно»

Ливны взяли приступом — гарнизон там был всего девятьсот сорок человек. Потом Елец — уже с семитысячным гарнизоном. Елец отбивался отчаянно. Казаки залезали на стены буквально по телам своих павших. «К Аргамачьим воротам по своим по побитым людем взошли» — такая формулировка в летописи. Тогда Сагайдачный применил приём: притворный отход. Заманил гарнизон в поле, ворвался в опустевший город, перебил жителей, сжёг и разграбил.

Вперёд был послан отряд в десять тысяч казаков под командованием Михаила Дорошенко — предка того самого Дорошенко, который позже будет гетманом. Они взяли Данков, Епифань, Скопин, Ряжск. Вошли на Рязанщину. Были отбиты только у Переславля Рязанского.

Сагайдачный сам осаждал Михайлов. Два дня. Калёные ядра — чтобы поджечь деревянные стены. Насыпали земляной вал до уровня крепостных укреплений. Объявил горожанам, что на следующий день возьмёт город, а живым отрубит руку и ногу — без различия возраста. Но защитники вышли через тайный лаз в тыл атакующим. Перебили около тысячи казаков. Михайлов так и не сдался.

Но это был один город из многих. Казаки разграбили земли по реке Клязьме, взяли Гороховец, Касимов, Валуйки, Каширу, Шацк, Сапожок. Разорили село Бронницы.

К Москве подошли в октябре.

К тому моменту столицу защищать было почти некому. Главные силы Царства Русского стояли на западе — против польско-литовской армии Владислава и гетмана Ходкевича. На Оку выдвинули заслон в семь тысяч человек на сто пятьдесят километров береговой линии. Понятно, что это было нереально.

В Москве к началу октября 1618 года насчитывалось не более одиннадцати с половиной тысяч защитников. И из них около трёх тысяч казаков ночью дезертировали — пробили острог и бежали. «Казаки же быша на Москве… не похотеша потерпети, а от воровства своего отстати», — сухо фиксирует летопись. Их уговорили вернуться. Еле.

Оставшиеся — удивительная сборная. Стольники, дьяки, подьячие, псари, конюхи, сытники, стряпчие, ключники, три сотни наёмных иноземцев из Шотландии и Ирландии, некрещёные татары, принявшие православие новокрещёны. Уездные дворяне. Московские чиновники. Всего — порядка тысячи девятисот пятидесяти человек разных чинов и сословий. Они и держали город.

Ночью 10 – 11 октября 1618 года обе армии атаковали с двух сторон. Поляки и литовцы — с запада, через Арбатские ворота, с петардами и лестницами. Казаки Сагайдачного должны были ударить с юга. Но — не ударили. Кирпично-каменный Белый Город Бориса Годунова, Китай-город Елены Глинской, Кремль Ивана III — это не Ливны и не Елец. Большая часть казачьей армии на штурм попросту не пошла.

Оборону Москвы возглавлял князь Дмитрий Михайлович Пожарский — тот самый, который шестью годами раньше вытащил столицу из польской оккупации.

Поляки прорвались за Земляной город, но Белый город взять не смогли. В уличных боях обе стороны понесли тяжёлые потери. Это заставило Владислава сесть за стол переговоров. 1 декабря 1618 года было заключено Деулинское перемирие.

Сагайдачный настаивал на продолжении — он хотел взять Москву измором. Но Владислав ему больше не доверял. Пока шли переговоры, казаки разграбили окрестности Вологды и Ярославля, взяли посады Серпухова и Калуги, осадили их кремли — давя на Михаила Фёдоровича, торопя подписание.

По условиям перемирия Речь Посполитая получила назад Смоленщину, Черниговщину и Северщину — двадцать девять городов с округами. Владислав продолжал именовать себя царём России.

Сагайдачному заплатили тридцать серебреников — двадцать тысяч злотых, семь тысяч отрезов ткани и увеличение реестра с тысячи до трёх тысяч казаков. За несколько месяцев войны, сотни вёрст выжженной земли, десятки тысяч убитых и угнанных в плен — три тысячи мест в польском реестре.

Казачья армия рассыпалась прямо под Москвой. Четыре полка перешли на сторону Михаила Романова и ушли на север. Полк полковника Ждана Коншина выжег посад Калуги и тоже объявил о переходе на московскую службу. Полк Тараса отправился воевать на сторону императора Священной Римской империи Фердинанда II. Часть двинулась к шаху Ирана Аббасу I.

Ловить Сагайдачному было нечего. Он вернулся в Сечь.

А в Киеве с ним случилось что-то необъяснимое.

Своя доля полученных денег — те самые деньги за сожжённые церкви, убитых прихожан, разграбленные монастыри — была отдана на создание Богоявленского Киевского братства. Православного. Сам Сагайдачный вступил в него вместе со всем своим войском. От имени казаков Запорожской Сечи он официально обратился к Патриарху Иерусалимскому с просьбой об отпущении «греха пролитой крови православной». И получил его.

Это раскаяние? Политический расчёт? Или то, что в богословии называют метанойей — переворотом внутри?

История знает другой случай. Фарисей Савл из Тарса преследовал первых христиан. Присутствовал при побиении камнями Стефана. А потом стал апостолом Павлом. Никто не объяснил, как именно это произошло. Просто — произошло.

В 1622 году Пётр Конашевич Сагайдачный скончался от ран, полученных в битве с турками под Хотином — в том самом сражении, которое он уже выиграл как союзник Польши против Османской империи. Был похоронен в Киево-Братском Богоявленском монастыре, который основал на свои деньги.

Недавно украинская Православная церковь Украины причислила его к лику благоверных святых.

Назовём вещи своими именами. Человек, который жёг православные монастыри, убивал православных жителей ради польского короля-католика, получил за это деньги и частью этих денег купил себе прощение — теперь святой.

Это не осуждение и не оправдание. Это просто факт, который история кладёт перед нами и предлагает решить самостоятельно. Что делать с людьми, которые совершали чудовищное — и потом меняли всё, до последнего?

Потому что вот что странно. Защитники Михайлова, которые вышли ночью через тайный лаз и опрокинули тысячу казаков, — их имён мы почти не знаем. Гарнизон Ельца, который держался до последнего и проиграл только хитрости, — их не канонизировали. Около тысячи девятисот пятидесяти человек, которые остались в Москве, когда бояре сбежали — псари, конюхи, стряпчие, шотландские наёмники, некрещёные татары — они потом получили денежное вознаграждение и право перевести двадцать четвертей земли из поместного статуса в вотчинный. И всё.

Это не случайность. Это закономерность.

Историю помнит тех, кто дошёл до Москвы. А не тех, кто её удержал.