Интвервью А. Дугина, часть 1-я. Либералы и патриоты: глубинный раскол русского общества

Александр Дугин

(интервью интернет-порталу Свободная Пресса)

Если окинуть взглядом просторы интернета в поисках информации о герое этой статьи, становится ясно, что Александр Дугин – фигура неоднозначная. Спросишь определенно настроенных «правых» – ответят с горящими глазами: да он – пророк! Спросишь либералов – ответят: ну как минимум «НА-ЦИ-О-НА-ЛИСТ» – и многозначительно покачают головами. Цель этого интервью – не возвысить и не обличить нашего героя, а понять, почему философ Александр Дугин говорит то, что он говорит, пишет то, что он пишет, и думает…

Хотя, впрочем, что думает Александр Дугин?

Либералы и патриоты: глубинный раскол русского общества

«СП»: — Александр Гельевич, в современной России – той, которая с 1991 года, я имею в виду – выросло уже несколько несоветских поколений людей, которые сегодня вливаются в общественную, политическую жизнь. И для этих людей стала нормой поляризация. Ты либо «патриот» – либо же «либерал». Ты либо этатист, либо же ярый оппозиционер. И общей площадки для диалога практически нет. Эти полюсы работают, как половины разделенного мозга. Как вы считаете, такая ситуация – признак кризиса или же это нормальная тенденция, в которой общество может развиваться?

А.Дугин: — Интересный вопрос.

Первое, что я бы не хотел выбирать ответ из предложенных. Я готов порассуждать на тему этого разделения. Да, такое разделение есть. И оно, на мой взгляд, очень важное и интересное. Потому что оно не означает раздел, скажем, двух «идеологий».

Как минимум одна из этих половин не имеет идеологии. Но люди, которые выступают за либерализм в нашем постсоветском обществе, идеологию имеют. Либо осознано, а чаще всего – неосознанно. Но эта общая идеологическая структура у одного из полюсов есть. В этом первое отличие между полюсами. Либеральный полюс опирается на идеологию – осознанно и твердо.

Второе отличие либерального полюса в том, что этот полюс обладает очень серьезным властным ресурсом. В 90-е годы именно эта либеральная идеология, именно это направление, эта система мышления, это мировоззрение, эта эпистема – то есть эта база науки – победила. И открыто доминировала в нашем обществе в течение десяти лет. Патриотическая же половина пребывала в эти десять лет в глухой оппозиции и идеологическую структуру не сформировала.

Третье отличие в том, что основа либеральной части нашего общества, это элита, прямо наследующая предыдущей – советской – правящей верхушке. Большинство старых действующих и ныне активных либералов – это совсем не диссиденты, а партийные работники разложившегося позднесоветского периода. Это выходцы даже не столько из криминальных кругов, сколько из позднесоветской комсомольской номенклатуры. По сути, это чудовищные циники, властолюбцы и сластолюбцы, которые выбрались из позднесоветского мира и стали носителями этой либеральной идеологии, потому что она прельщала их, отражая основные «классовые» установки этих паразитов и циников, которые готовы за власть и материальные блага служить кому угодно. И они выбрали служение этой идеологии, которая предоставляла извращённые блага, сакрализировала их, открыто провозглашала – индивидуализм, эгоизм, гедонизм, материальное неравенство, обогащение любыми путями. И именно они правили в 90-е, составив в значительной степени основу и ядро постсоветской элиты. Но корнями они уходят в 80-е и в партийную номенклатуру.

Это важно: наша элита либеральная. Она состоит не из убежденных либералов, «идеалистов» – не из таких, как Новодворская или Лев Пономарев, которые довольно маргинальными были и во времена 90-х. Они были настоящие либералы, которые сражались за принципы, шли на мученичество и жертвовали собой в борьбе с советской идеологий и социализмом. Но они ничего или почти ничего не получили. Современная российская элита – это либералы другого толка. Это бывшие комсомольские работники, часто сотрудники КГБ – бывшие или агенты (что вообще не доказуемо: быть агентом спецслужб в любом обществе – гостайна, поэтому юридически доказать это не реально, да и не следует). Но в любом случае, это советские люди (уточню, позднесоветские люди), часто занимавшие высокие посты, которые увидели в либерализме свой исторический шанс, классовый шанс. Через либерализм эта мразь поняла, как свою власть обосновать идеологическим направлением. Они не были при этом готовы за эту идеологию страдать, как диссиденты, которые прошли адовы муки за свои убеждения и оказались абсолютно никому не нужны на фоне вот этих выходцев из комсомольских бань и криминальных кооперативов. Омерзительная совершенно прослойка, которая стала сегодня основой, ядром правящего класса. Поэтому нынешние «либералы» и являются правящим классом. И они пытались воспитать позднесоветские поколения на этих идеях.

Четвертое отличие этого либерального полюса в том, что он обладает глобальным могуществом. Мы видим, что была попытка даже в Америке противостоять глобальным либеральным структурам со стороны американских патриотов (почти таких же безалаберных и неорганизованных, как наши). И она увенчалась победой с приходом Трампа, но успех продлился недолго. И не мытьем, так катаньем этот самый либеральный полюс в США снова оттеснил – вот в этот самый момент оттесняет – консервативное направление. Либерализм – это глобальная система. Поэтому пусть сегодня в нашей стране благодарю Путину во власти и не большинство открытых либералов (да и молодежь не является повально либеральной), но за либералами стоит критическое количество институтов, за ними глобальные технологически центры... За ними – вся геополитическая мощь глобалистов, то есть всего либерального Запада.

В лице либерального полюса в РФ мы имеем дело с планетарной силой. Это очень серьезная, имеющая интернациональное глобальное разветвление сеть, имеющая контроль над основным содержанием образования, во многом влияющая на власть и в России, и тем более за ее пределами. Эта сеть включает в себя ключевые точки внутри политических элит, в правящем классе.

Вот что такое либералы. Они появились в позднесоветский период, и уже тогда, называясь «демократами» и «реформаторами», составляли мощный полюс в нашем обществе – победивший «консерваторов», на голову разбивший «советских патриотов» в верхах, которые оказались жалкими, трусливыми и нерешительными, а затем просто растворились в тлетворной стихии коррупции. Либералы уже под своим собственным именем – все более чисто «либералы» и все менее «демократы» – открыто доминировали при Ельцине. При Путине их господство было чуть-чуть потеснено и завуалировано, сглажено, притуплено. Но оно никуда не делось. Либералы по­-прежнему серьезная сила. Этот полюс есть, и у него находятся ключи ко многим критически важным системам и процессам в России.

У патриотов нет идеологии

Этому либеральному полюсу противостоит второе направление – патриотическое. Здесь со структурной точки зрения вообще все по-другому. Мы не видим здесь никакой внятной единой идеологии. Мы видим лишь отвержение либерализма и власти либеральных элит.

Можно назвать это иллиберизмом, отторжением либерализма, но идеологией это назвать нельзя.

Среди патриотов есть и левые, и ностальгические коммунисты, и правые, националисты, и православные, и монархисты – кто угодно. Это очень широкий и пестрый ничем не объединенный тип людей, к которым принадлежит, на мой взгляд, вообще большинство нашего народа независимо от возраста, профессии, пола и образования. Это просто народ как таковой.

Носителем спонтанного иллиберализма является как раз народ – в его обобщенном, не определенном строго идеологически состоянии.

В то время как либерализм сосредоточен в первую очередь в элитах.

На периферии существуют и либерал-маргиналы, но их немного и все меньше и меньше. Потому что либерализм остается доминирующей парадигмой, а патриотизм – смутно (и более инстинктивно, чем осознанно) ему оппонирует. У иллибералов (=патриотов), конечно, своя парадигма есть. Но она не кристаллизовалась до уровня идеологии.

Во-вторых, патриоты не институционализированы, у них нет отложенных структур – ни координационных, ни представительских.

И в-третьих, они не имеют прямого и ясного выражения своих идеалов и чаяний во власти.

Смутно, частично можно увидеть патриотические или консервативные элементы в самом Путине или в силовиках. В российских военных, например. Их можно обнаружить подчас спонтанно в том или ином чиновнике. Но обычно это купируется бессвязностью дискурса, где эмоции и недодуманные до конца мысли заменяют собой структурное мышление. В других случаях эмоциональный патриотизм сводится на нет почти неизбежной в наших условиях вовлеченностью в коррупционные схемы, которые, увы, являются средой обитания современного государства. И поэтому какой-то яркой фигуры или внятного оформленного института, на которые можно было бы опереться и сказать: «вот оно, патриотическое начало в элите», нет.

В партийной политике патриотизм еще в 90-е годы был превращен в симулякр. И левый патриотизм, и правый представляют собой с тех пор шутовские лавочки, бессильные, бесконечно перепроданные и, по большому счёту, не внушающие доверия никому. Это чистое замещение. Поэтому в парламентской политике у патриотического лагеря воплощения нет. В образовательной перспективе – нет. В культуре – нет, мы не можем сказать: «вот это патриотическая культура». Мы можем сказать: «вот либеральная культура». И можем заметить, что есть что-то еще, кроме этого, что где-то на периферии копошится. Но это не нечто определенное, ясное, внятное и связное. Это не тенденция, это патриотический «нойз».

Вывод: между этими двумя направлениями существует полная асимметрия.

Поэтому мы не можем уподобить их двум симметричным полюсам или двум полушариям мозга. Скорее, это жизненные установки.

Асимметрия

Одна жизненная установка имеет серьезное идеологическое обоснование, связанное с либеральной интерпретацией истории, с «прогрессом», с глобализмом, с технократией, с индивидуализмом, с гендерной политикой, и опирается на могучую разветвленную систему как внутри России, так и вне ее. Это и наши институты образовательные, это и наша культура, это многочисленные гранты. Да, как мы сказали, почти весь правящий класс.

Но при этом во всем народе в целом либералы малозначительное непредставительное меньшинство.

Важно разделять шестую колонну (либералов во власти, чаще всего внешне лояльных Путину) и пятую колонну. Пятая колонна состоит из наиболее пароксистических, яростных, экстремальных форм. Это не просто либерализм, а ультралиберализм. И пятой колонне умеренного путинского компромисса с либерализмом вообще уже совершенно недостаточно. Но пятая колонна – лишь вершина айсберга. За этими ультралиберальными движениями – часто аляповатыми, внешне бессильными, с которыми, кажется, легко справиться – стоят, на самом деле, маховики мировой истории, которые движутся в целом в либеральном направлении.

Не без проблем движутся, но движутся.

Таким образом, либералы (при всем численном подавляющем меньшинстве) представляют собой тот класс, который наиболее активно действует в нашем обществе якобы «от имени будущего» – или, по крайней мере, того будущего, которое воплощено в постгуманизме, гендерной политике, в глобализации. И его не смущает, что народ думает иначе. Для них он просто количественное обременение.

Это и есть идеология: когда свои представления полностью затмевают реальность, в том числе реальность общества или выбор большинства.

Патриотическая – бóльшая – половина противостоит этому. Причем, скорее, действуя инстинктивно.

Мы имеем дело с борьбой двух неравных сил. В патриотизме больше «телесности», инстинктивного нежелания идти туда, куда ведут либералы.

Здесь преобладает острое, но никак не отливающееся в ясную мысль и волю чувство, что если мы проследуем в этом направлении, то России и всем нам конец, что либералы ведут нас к гибели.

Вот это очень точное чувство, но дальнейшая реакция часто бывает не более выразительной, чем у коров или баранов, которых везут на бойню. И у тех есть подозрение, что что-то не так, и подчас это подозрение переходит даже в глубокую уверенность, но за этой уверенностью ничего не следует. Лишь появляется грустный обреченный взгляд. Но не рождается никаких ярких идеологических конструкций. Протест не выливается во что­-то цельное, связное – ни мировоззренчески, ни организационно – и остается размытым.

Вот так я вижу эти два полюса. Я вижу, что один отлился, приобрел форму, а другой нет. Они сосуществуют в нашем обществе и создают тот мир, в котором мы живем.

Путин между патриотами и либералами. Либерализм становится имплицитным

После прихода Путина власть отменила эксплицитность либеральной политики и стала крайний либерализм изгонять, все более смещая на периферию, в зону пятой колонны, а другие его аспекты косметически маскировать. Он не был преодолен, но стал имплицитным.

Власть в России при Путине стоит строго между обозначенными полюсами.

В некоторых случаях власть поворачивается к патриотам – для получения легитимации тех или иных своих действий, но при этом основные рычаги управления остаются в руках либералов. Власть очень не хочет ни раскола, ни победы одной из этих сил друг над другом, ни формирования ясных антагонистических полюсов. Но, при всём этом, власть при Путине не может предотвратить укрепления либерального полюса, который – как мы видели – обладает именно субъектностью и опирается на глобальные сети. Превентивные удары наносятся только против самых ярких и крайних проявлений, жестко оппозиционных.

Одновременно власть еще больше боится патриотической идеологизации.

Поэтому-то она до сих пор держит, вцепившись зубами, карикатурные паталогические образования – парламентские партии, которые призваны заместить собой левую идею и правую идею. Эти исходящие на опилки монстры, страшилы, набитые какой‑то ерундой, мешки с песком, были выставлены для защиты от пробуждающегося народного самосознания еще в 90-е. Власть крепко держится за сохранение этих симулякров, в ужасе перед возможностью того, что патриотическая часть приобретет более сильные и самостоятельные черты, с ней придется считаться и разговаривать.

Рост либеральной идеологической субъектности власть пытается сдерживать, а возникновение патриотической субъектности – давить на корню.

Власть совершенно не настроена на диалог с кем бы то ни было, и поэтому на всякий случай упраздняет любую идеологию, сводя все к технике, прагматике, утилитаризму. Это‑то, в конце концов, и порождает коррупцию. Когда думать не о чем (и вообще не приветствуется), остается только красть. Поэтому власть сохраняет своего рода нейтралитет или равновесие между этими полюсами, стараясь не допустить откровенного срыва в либерализм – и одновременно всячески стараясь подавить любое движение в сторону обретения субъектности на патриотическом фланге.

Хотя этот срыв в либерализм в течение правления Медведева был очевиден. А вот «срыв в патриотизм» фактически невозможен. И когда сам Путин критически близко подошел к черте, за которой становление патриотической идеологии было неминуемо и необратимо – в битве за Новороссию и сразу после воссоединения с Крымом, сразу же был дан задний ход.

Медведев же дал ощутить, как легко и незаметно можно снова соскользнуть в «лихие 90-е». И поскольку его еще сохраняют в качестве – пусть, может быть, игрушечного, но возможного – преемника, мы все время живем под дамокловым мечом, что опять этот срыв в либерализм с ним, с Медведевым (или без Медведева) может наступить.

Мы живем в очень патологическом состоянии.

С одной стороны, можем поблагодарить власть за то, что она остановила тотальную либерализацию в 90-е. Но можно ее с такой же степенью пожурить, как минимум, или даже подвергнуть основательной серьезной критике за то, что (видимо, из-за ужаса перед патриотическим полюсом) она делает все возможное, чтобы он не сложился, не состоялся, и заменяет его ручными симулякрами, с которыми научились справляться еще либералы ельцинского периода.

Застой 2.0. Винни-Пух снова застревает в норе

«СП»: — Мы перешли к разговору о власти. Сегодня многие сравнивают Россию с СССР брежневского периода. Даже достали из чулана термин «застой». Вы считаете такое сравнение сколько-нибудь справедливым? И если это есть, то происходит кризис управления или кризис идей?

А.Дугин: — Я отчасти с этим согласен. Ощущение, что имеет место нечто очень похоже. В поздний советский период было чувство, что мы не можем двигаться никуда. Как будто что-то застряло, как Винни-Пух, который пришел в гости к Кролику. Винни-Пух был слишком толстый для того, чтобы пролезть – и слишком жадный для того, чтобы вернуться назад, потому что в норе было варенье.

Советский Союз ведь тоже застрял, застрял в безвременьи. Он застрял именно потому, что он не мог двигаться ни в одном направлении, ни в другом. И, в конечном итоге, это привело к параличу мысли.

Огромная, гигантская, прекрасно сложенная система, еще не исчерпавшая своего потенциала, просто рухнула в силу того, что произошло короткое замыкание на уровне «софта», software.

Коммунистическая идеология перестала жить, перестала работать.

И весь «hardware», вся инфраструктура рухнула в силу того, что в какой-то момент сенильная позднесоветская элита просто не смогла думать. Вообще не смогла думать. Никак. Зависла. И вполне еще жизнеспособное континентальное государство, обладавшее огромными, как мы сейчас видим, неизрасходованными возможностями, стало жертвой именно ментального коллапса.

Вот такой ментальный коллапс погубил Советский Союз в первую очередь. И, соответственно, именно в этом заключался застой. Это были его яркие признаки. Я вижу признаки ментального коллапса и сейчас. Они точно есть. Этот ментальный коллапс имеет в каком-то смысле сходную природу, то есть неспособность к мышлению.

Это – неспособность принять вещи как они есть. Неспособность столкнуться с идеологическими вызовами. И тогда, и теперь.

Распад идеологии: ужин с идиотом

Но есть одно принципиальное различие. То, что отличает позднесоветский застой от нового путинского застоя, «Застоя 2.0».

В Советском Союзе существовала идеология, и она начала работать в какой-то момент вхолостую, то есть стала абстрактной. Она не могла быть более подвергнута reality check. И из живой, действенной, взаимодействующей с реальностью, подчас трансформирующей реальность (а подчас, наоборот, отступающей хотя бы тактически на шаг перед реальностью, какой она была до какого-то момента), эта идеология превратилась в нечто совершенно отвлеченное – во что-то, больше не соответствующее вообще ничему. Она не соответствовала ни реальности, ни внутренней воле. Она зависла и фактически мешала, не позволяла жить. Это была не просто бессмыслица. Произошёл коллапс смысла, который был, но постепенно исчерпался.

Так пожилой человек, впавший в маразм, болезнь Альцгеймера или деменцию, повторяет одно и то же.

Когда-то этот человек поизносил правильные фразы, отдавал необходимые распоряжения. Но в состоянии старческого кретинизма, в деменции его высказывания стали совершенно лишенными смысла, потому что они оказались не к месту. Так же и позднесоветская идеология оказалась не к месту. Она не способна была ответить на сформулированный вопрос, произнося что-то невпопад.

На Горбачева посмотрите: вот типичный пример, ранняя деменция во всей ее красе. Он, кстати, с возрастом не глупеет, как многие. Он таким же и был всегда, вот что поразительно. Во главе государства оказывался человек не просто предельно низких интеллектуальных способностей, а именно вот такой человек, повторяющий что-то само по себе, может быть, и верное – но абсолютно не соотнесенное с контекстом. Это как в циничной забаве денди, называемой «ужин с идиотом».

Но там была идеология, которая впала в дрему, в догматический сон.

Отсутствие идеологии: от симулякров к пустоте

А у нас сегодня вообще нет идеологии. Идеологии власть боится, как огня, любой. Поэтому в «Застое 1.0» существовало остывание идеологии. А в «Застое 2.0» даже остывать нечему. Здесь свирепствует «безыдеологичность» в своей чистоте.

Ужас перед идеологией парализует у власти – а у нас, в России, власть имеет ключевое значение – любое поползновение мысли. В советское время нельзя было мыслить потому, что мысль была известна, истина была достигнута – и надо было только ей соответствовать. Мыслить было нельзя потому, что уже за тебя помыслили: партия помыслила, Ленин помыслил, Маркс помыслил, прогресс помыслил, пролетариат тоже (в меру своих способностей).

Не надо было мыслить: мыслить – не твое дело.

В итоге, старческое политбюро оказалось единственным носителем мысли, но мыслить оно не могло, отсюда это короткое замыкание всей структуры деменции, которая выбрала себе молодого «дементора», молодого Горбачева, который был уже «стариком», ярким носителем полной неспособности к мышлению – видимо, с юности. Глупые люди – это не только продукт возраста, и не всегда люди глупеют: иногда они такими рождаются и живут.

А в путинское время мыслить нельзя не потому, что за тебя помыслили, а потому что мыслить нельзя вообще. Можно конечно, но лучше, не надо. Не стоит.

В целом это опасно, потому что это не очень способствует карьере; потом, мыслить – это накладно, это ресурсоемкий процесс, не ведущий к прямой цели. Нерентабельно.

Но в путинском «долгом государстве» есть и свои периоды.

Первая фаза – «сурковская», когда мыслить было можно, но только осторожно, по искусственным, намеченным администрацией президента маршрутам. Ключ был в том, что мышление – я имею в виду политическое мышление, но любое мышление является политическим – должно было быть замкнуто само на себя. Если кто-то мыслил ярко, неординарно, тут же находили человека, похожего на него внешне или по фамилии. Создавались спойлеры партий, движений, даже институтов. Как только мысль пробуждалась, ее не просто загашивали, но создавали дубликаты. Мысль тщательно взвешивали, с ней вступали в сложные отношения.

Администрация президента не культивировала мысль — она ее погружала в процесс сложной центрифуги, в лабиринты и зигзаги соперничества, в конечном итоге, сводящиеся к тараканьим бегам.

Фактически прямо запрета на идеологическую мысль не было, было намерение и решимость ее подменить. И власти создали такую управляемую систему партий, которые были либо государством, а не партиями, либо маргинальными автореферентными клубами, которые были жестко блокированы.

А вот во вторую половину путинского «долгого государства» в последние лет десять лет мысли не стало вообще никакой. И даже «фиктивная мысль» эпохи Суркова исчезла. Она не была, видимо, никому во власти нужна, технологически она большого значения не имела. Заниматься этими сложными построениями и схемами, не ведущими никуда – поддержкой, а потом наоборот сливом движений и партий, инициатив интеллектуальных и социальных, чем занимался Сурков, – стало не интересно и некому. Раньше казалось, что то, чем он занимался, это ужасно – а сейчас уже понимаешь, что это была хоть какая‑то симуляция интеллектуального процесса. А потом и симуляция отпала.

Государственный логос окончательно превратился в складскую логистику.

Даже если Путин публикует совершенно верные статьи, которые разумные люди ему пишут, и даже если он находит в них, наверное, какое-то удовлетворение, то он к этим своим собственным статьям никакого отношения не имеет. Сам он их не воспринимает как некоторые действительные заветы или указания. Это довольно хорошо составленные слова, никого ни к чему не обязывающие, и в первую очередь – его самого.
Поэтому так и другие к этому относятся. Если у первого человека нет трепетного отношения к Идее, если для него Идеи вообще нет, а вместо этого либо расчеты, либо интересы, либо эмоции (иногда очень правильные), то, соответственно, все это в нашем обществе, органически монархическом, центрированном на одну фигуру, очень быстро всеми считывается – и окружением, и близкими, и далекими.

Отсутствие Идеи становится бытовой практикой, неписанным нормативом, фигурой молчаливого подразумевания.

А.Г.Дугин против А.Б.Леви. Патриотизм против либарлизма. "Дебаты века" Амстердам, Nexus, 2019

То есть, «ну что там идеи? Давайте более конкретно поговорим...». И вот это «чисто конкретно»... Я раздумывал, откуда такое выражение вошло в блатной язык 80-х годов? Я думаю, как раз от тех же самых комсомольских работников, которые тогда уже стали активно сближаться с криминалом. И, собственно, у них еще болтались в голове фрагменты лекций по диалектике, которые они вынужденным образом слушали. И они принесли эти непонятные, смешные (как им казалось в силу их слабоумия) гегелевские фразы в преступный мир. И «понятия» кстати — вот что значит «жить по понятиям»? Это же «Begriff» — важнейшая гегелевская категория. У нас этот термин приобрел криминальный характер. Но едва ли это придумали блатные. Скорее, это продукты, субпродукты вырождения позднемарксистской интеллектуальной культуры в лице криминализированных комсомольцев, которые, собственно, и дали основные фигуры нашего олигархата и многих политических лидеров сегодняшнего дня.