Александр Дугин — Евразийский Орден (продолжение интервью, ч.2)
Евразийский Орден: политическая философия без политики
«СП»: — Поговорим о Международном евразийском движении, создателем, лидером и идеологом которого вы являетесь. 20 ноября отпраздновала семнадцать лет организация. Каковы результаты ее работы? Какие перспективы и главная повестка сейчас? Политические амбиции в России у вас есть?
А.Дугин: — Неоевразийство как мировоззрение я стал развивать еще с конца 80‑х годов. Семнадцать лет этой структуре, зарегистрированной международной организации. Так-то можно сказать, что неоевразийству, связанному со мной, уже больше тридцати лет. С конца 80-х годов я стал продвигать это мировоззрение как политическую философию – именно политическую, и именно философию.
На первом этапе ее смысл был в том, что надо Советский Союз сохранить, но перейти к другой идеологии, как сами евразийцы первого поколения 30-х, 20-х, 40‑х годов предполагали – передав правление, власть от компартии Евразийскому Ордену, который сохранит государство и социальную справедливость, державу, имперский масштаб. Сохранит, но:
- придаст этому консервативный характер: консервативный с точки зрения обращения к религии, возврата к традиционным культурным ценностям,
- отринет атеизм,
- создаст динамичную консервативную и одновременно ориентированную на социальную справедливость мощную державу, противостоящую Западу, как всегда на всех своих этапах противостояла Западу Россия – и древняя, и царская, и красная.
С этим, будучи еще молодым человеком, я обращался к разным политическим деятелям. Потом я нашел в лице Александра Андреевича Проханова единомышленника, который был еще в советской системе. И, собственно, журнал «Советская литература», а потом газета «День» стали рупором этой евразийской по сути идеи, у которой, конечно, были прямые политические амбиции еще тридцать с лишним лет назад.
Можно сказать, что с того времени я был идеологом Евразийского движения – и в узком, и в широком смысле. Я также участвовал в разных фронтах, в разных оппозиционных антиельцинских структурах, был в 1993 году в Белом доме, в «Останкино». Я заведовал «евразийской» частью всего этого направления. И большинство людей, которые так или иначе «справа» или «слева» примыкали к этому движению, они тоже разделяли, впитывали, воспринимали евразийские идеи.
Потому что евразийское мировоззрение являет собой синтез «правых» и «левых» идей.
Исторически евразийство – это не антисоветское в полном смысле слова течение. Будучи антиатеистическим и антиматериалистическим, оно признавало важность борьбы большевиков против Запада – это очень важно, создание мощной сильной государственности, хотя очень многие вещи, конечно, у большевиков евразийцы идеологически отрицали. Но это была с самого начала право-левая политическая идеология, которую я старался имплементировать также политически. Потому что уже тогда стало понятно и мне, и Проханову, что нужна альтернативная платформа для всех патриотов, которые сражались с Ельциным, с либералами в 90-е годы.
Когда я увидел, что само общее право-левое движение не идет, я попытался эти право-левые идеи воплотить в более резкой, более молодежной форме. С Эдуардом Лимоновым, Летовым и, отчасти, Курехиным было создано Национал‑большевистское движение (имеется в виду НБП* – партия, деятельность которой запрещена на территории РФ; признана экстремистской организацией — прим. ред.). Мне не нравилось слово «партия», я хотел оставить «движение», как источник мировоззренческих инспираций. Изначально, в национал-большевизме огромная роль отводилась эстетике, философии, культуре. Лимонов упрекал меня в том, что я хочу превратить «качалку» в «салон». Может быть и так. Но не надо недооценивать салоны, если там рождаются идеи. В качалках они точно не рождаются.
Но постепенно организационно мне это показалось в общем не тем, что нужно: очень узким, с культом личности покойного Лимонова, что снижало и искажало идеологическую направленность. Я оставил это.
И вот с тех пор, где-то с середины 90-х, я уже в большей степени посвятил собственно Евразийскому движению, чистому евразийству, то есть политической философии евразийства.
Сближение с Кремлем: евразийский момент
После того, как пришел Путин, вначале власть очень положительно отнеслась к моим инициативам. Меня пригласили в Кремль. Соответственно, очень многие идеи, которые я отстаивал и раньше, были взяты на вооружение. Власть дала понять, что наступает время патриотизма, суверенитета и евразийства. Если раньше при Ельцине было внешнее управление, процветал атлантизм, то теперь наступает, мол, иная эпоха.
Я искренне этому поверил, включился. И Кремль меня поддерживал – то в одной инициативе, то в другой. Я был уверен, что теперь вот вместе с Путиным нет никаких преград для воплощения политической философии евразийства в дело. Я не настаивал на каком-то месте или роли для себя. Я – выразитель идеи. Я много дисциплин в российскую жизнь привнес. Еще в 90-е годы. В начале и в середине 90-х годов опубликовал «Основы геополитики», которые изменили стратегическое мышление в значительной степени российских силовиков, военных элит. Я работал не покладая рук все эти годы в интересах своего государства и в интересах того, чтобы придать нашей стране Логос, вернуть его, не просто искусственно его придумать – это невозможно, но чтобы воссоздать полноту русской традиции, чтобы найти ключи к русским смыслам, русской истории, русской стратегии.
Политическая философия, геополитика, традиционализм, фундаментальный консерватизм, снова евразийство, суверенитет, идентичность, Империя, позднее социология глубин, – в этих областях я и мои последователи и единомышленники достигли очень многого. И теперь пришло время придать этому структурное институциональное измерение. Казалось, что власть думает также.
Когда Путин пришел к власти, в первые два-три года с Кремлем были довольно тесные связи. Я видел, как многие мои идеи берут и просто воплощают: Евразийский союз, геополитика, суверенитет, многополярность, оппонирование Западу, возрождение России как субъекта истории, объявление Россией цивилизацией, консерватизм... Даже «суверенная демократия» в значительной степени – по крайней мере «суверенная» часть этой «демократии» – Сурковым была в значительной мере была взята из этой консервативной философии, которой я занимался приоритетно и не покладая рук со рвением и упорством много лет.
Тогда же мне Кремль посоветовал сделать Евразийскую партию, выразив уверенность, что она будет очень влиятельна. Я с энтузиазмом откликался на разные предложения. Озвучивал свои идеи на разных площадках. Читал лекции «Единой России» и молодежным прокремлевским движениям. Постоянно выступал на ТВ и в прессе. Вел – снова по просьбе Кремля – свою программу «Русская вещь» на радио. Конечно, я не просто «озвучивал» то, что надо было Кремлю, так как тогда Кремлю было надо то же, что и мне – возрождение полноценного суверенитета России, подготовка антилиберального консервативного поворота, возвращение к статусу великой державы. Я делал и защищал тоже, что и раньше в 80-е или 90-е. Но тогда это было против Кремля. С Путиным это было вместе с Кремлем.
Я думал: «вот, моя миссия выполнена». И я расценивал это именно с точки зрения политической борьбы. Потому что в 90-е годы это была борьба – борьба против власти, против режима, который стоял на западных либеральных позициях полностью и открыто. Все в нем мне было ненавистно, все заслуживало только полного уничтожения. Этот режим был нелегитимен, государство было нелегитимно, им правили нелегитимные антирусские, русофобские элиты. Сейчас это признают все. Но тогда это была борьба против власти. Против власти, уничтожившей одной государство, СССР, и чуть было не уничтожившей другое (Россию – во время Первой чеченской войны).
А когда Путин пришел, то он оказался именно на этой – евразийской – волне. И он начал говорить – и самое главное делать! – приблизительно то же самое, за что патриоты бились в 90-е. Конечно, я очень обрадовался и подумал, что моя миссия выполнена.
У меня личных амбиций внедриться во власть – никогда не было.
Я человек Идеи.
Но тот факт, что эта идея стала побеждать, – несказанно обрадовал меня. А поэтому я готов был включиться в любой форме в этот процесс, вплоть до организационной. Среди прочего, мы начали делать телеканал «Спас», меня пригласили И. Демидов и А. Батанов. Втроем мы начинали телеканал «Спас» как консервативно-православное телевидение. Оно до сих пор есть.
А Евразийское движение, которому стукнуло семнадцать лет, было создано для того, чтобы четче обозначить нашу политическую философию, придать ей организационный характер, распространять эти идеи за рубежом. Потому что евразийские идеи глобальны:
- прежде всего, борьба с однополярным миром в пользу многополярного,
- противостояние континентализма против атлантизма,
- поиск альтернативы либерализму в глобальном масштабе,
- признание ценности всех культур и всех народов,
- антирасизм и антинационализм,
- борьба с гегемонией, со старой и новой колонизацией.
Но неверно считать, что современное евразийство или как его чаще определяют «неоевразийство», создано 17 лет назад. Это был один из целого ряда организационных шагов, которым предшествовали многие другие, и за которым последовали новые.
Обыкновенный реализм
Но постепенно что-то пошло не так. В какой-то момент я понял, что у власти ко всему этому – к идеям, концепциям, стратегиям, философии, Логосу – нет серьезного отношения. Для меня это очень болезненно. Соответственно, и организационные инициативы оказались однодневками, инструментально использовавшимися для достижения каких-то мелких целей текучей политики. Народ думал, как мы, патриоты, и власть это учитывала. Вообще харизма и поддержка Путина на этом и основывалась. «Путинское большинство» видит в нем именно то, чего видели и хотели видеть мы. От столкновения с прагматистским, чисто полит-технологическим подходом Кремля становилось горько.
Мало-помалу я стал замечать, что происходит некоторая стагнация, торможение. Шли годы, а консервативный поворот оставался только технологией. Это был разворот на месте. Тот «застой», о котором мы говорили, постепенно стал давать о себе знать.
Многие вещи были все же неясны. Я не понимал, почему то мировоззрение, та позиция, которые настолько соответствуют и целям России, и необходимости патриотического подъема, его возрождения, и укреплению суверенитета на данном этапе, – почему они не берутся в полной мере. Я никогда не хотел от власти ничего получить, я стремился к тому, чтобы она как можно больше взяла – идеи, методики, знания, анализ, волю и готовность непрерывно трудиться и сражаться во имя великой России.
Вначале я думал, что этому противодействуют – внутренние и внешние – враги. Так, наверняка, оно и было. И агенты влияния Запада, и либералы, и циничная коррумпированная политическая элита явно не были раду усилению в Кремле консервативного – русского, евразийского – полюса.
Но с этим можно было довольно легко справиться, найди евразийство поддержку в лице лишь одного – но зато первого – человека. Если бы Путин по-настоящему заинтересовался не просто даже евразийством, а миром Идей, миром Мысли, если бы для него Мысль, философия, исторический взгляд на вещи имели бы какое-то значение, я думаю, все бы сложилось не так. Но увы. Оказалось, что он – действительно, как сам он говорит, – технолог, менеджер, управляющий, прагматик.
Путин – реалист. И в этом, скорее всего, и кроется главная проблема. Впрочем, отсюда же и его явные успехи.
Если он реалист, он имеет дело только с реальными вещами. Идея – это не его. И поэтому первоначальное внимание к евразийству постепенно во власти прошло. А противодействие тех, кто изначально ратовал за противоположную атлантистскую позицию, сохранилось. И суверенитет, и евразийство, и консерватизм в какой-то форме сохранились, но на все том же уровне реализма – а значит, из огненной Идеи они перешли в форму скучной чиновничьей практики, где стремительно утратили свою свежесть и свой смысл.
Политический тупик остановленного времени
Соответственно, сегодня Евразийское движение – да, я думаю и патриотическое движение в целом – в политической реальности находится в очень сложном положении. Вне России борьба евразийства против атлантизма ведется нами и сейчас весьма интенсивно, открыто, активно и только расширяется. Поэтому меня изгоняют с YouTube, Google, Twitter, запрещают продавать мои книги в США через Amazon. На меня наложили санкции, запрещают практически любое передвижение на территории Европы, стран НАТО, отслеживают каждый шаг самым тщательным образом.
Для глобалистов, либеральных сетей, Сороса и того, что Трамп называет «Болотом», я один из главнейших идеологических противников, если не главный.
Я старался придать антилиберализму (иллиберализму) развернутые систематизированные формы с опорой на философию и метафизику, но с учетом и прикладных геополитических, политологических, социологических и культурологических методологий. И, судя по реакции противников, мне это удалось.
Евразийское движение находится в списках запрещенных организаций на Западе (прежде всего в США, Канаде и Австралии, а с Европой всё сложнее) исключительно за нашу идеологию, только вдумайтесь! Они относятся к этому серьезно.
Мы сосредоточили свою работу на внешнем фланге. И там это затребовано, это важно, во всем мире растет число сторонников евразийства и пропорционально этому – ненависть глобальных элит. Нас даже обвинили в идеологической поддержке Трампа, заметив, что издатели моих книг в Америке принадлежали к его активным сторонникам…
Но в России всё остановилось. Останавливаться начало довольно давно. Первый раз я это ясно почувствовал при Медведеве, на которого при всем желании я нес мог перенести мою лояльность к Путину. Но какого-то существенного сдвига не произошло после возвращения Путина в 2012, хотя я этого ожидал и на это надеялся. Ничего не изменил – если только не в худшую сторону – и уход Суркова с идеологического направления. Но окончательно я перестал понимать Путина после остановки Русской весны. Я рукоплескал, как все мы воссоединению с Крымом, но совершенно не понял, почему мы оставили Новороссию – не использовали фактор Януковича, признали экстремистскую власть, согласились вести постыдную торговлю за Донбасс в Минском формате. Я конечно, все это открыто высказывал. И на сей раз власть отстранила меня от доступа в СМИ. Очень неприятное положение для того, кто искренне поддерживал Путина на всех этапах – включая Поклонную гору. Жалко не только, что евразийцы оказались в опале. Были времена и пожестче. Жалко, что Россия упускает время.
При этом критиковать власть, которая на половину все еще делает правильно, а на вторую нет, снова застряв как Винни-Пух в норе компромиссов – на сей раз между либерализмом и патриотизмом, так же было бы наполовину правильно, а на половину нет. Это и создает тупик. Тупик как для участия в политике конкретно Евразийского движения, так и тупик вообще. Если идти против власти даже под знаменами правды, это будет на руку глобалистам, которые спят и видят крах Путина и его линии. Если поддерживать, то, во-первых, судя по действиям власти она в поддержке совершенно не нуждается, ни малейшего интереса ник диалогу, ни к Идеям не испытывает, а во-вторых половину из того, что она делает заслуживает резкой критики, а не поддержки.
Так любая воля – и революционная, и консервативная оказывается будто в цементе. Политика, жизнь, движение парализованы.
Всё находится в позиции Винни-Пуха. Это соответственно и есть «Застой 2.0», о котором мы говорили, и который евразийцы переживают чрезвычайно остро и болезненно. «Застой 1.0» уже стоил нам слишком много. И Карабахский конфликт, и новые неизбежные конфликты на постсоветском пространстве – это прямые следствия гибели советской Империи. От многого можно и нужно было отказаться в 80-е, но только не от Империи. А застой – прямой путь, чтобы Империю снова потерять.