Ричи Блэкмор — музыкант, а не политик

В доме у Ричи Блэкмора есть комната, в точности декорированная в стиле немецкого бара, в ней и проходило интервью. За кружками крепкого немецкого пива он вспоминал годы, когда впервые взялся за гитару. Вдали от усилителей и слушателей, окружающих Deep Purple, Ричи Блэкмор известен как самый тихий участник группы, обычно он неохотно дает интервью: «Я правда не считаю, что мои взгляды важнее чьих-то других, как говорил Рори Галлахер: «Я музыкант, а не политик». В этом эксклюзивном интервью Пит Маковски отслеживает карьеру Блэкмора со времен его работы с Лордом Сатчем, до участия в одной из главных рок-групп мира.

«Когда я ходил в школу, все увлекались мотоциклами, а я увидел гитару. Гитара для меня словно засветилась, я думал: «Какой невероятный инструмент!». У моего друга была гитара, я брал ее в руки и бренчал перед зеркалом, я не мог ничего сыграть, но выглядело здорово. Я подумал, что должен научиться играть на этом инструменте, мне тогда было одиннадцать. Два года я изучал классическую музыку, это было хорошее начало, слегка старомодное. Когда умеешь играть только блюз, то начинаешь допускать много ошибок, потому что тебя не учат четко брать ноты.

В то время я серьезно подсел на джаз, настоящий джаз, скиффл, и частенько играл в пабе в Твикенхэме на рождественские каникулы. Я играл все, что угодно, лишь бы меня пустили. Там играл невероятный гитарист Роджер Мингей, о котором я с тех пор ничего не слышал, он меня очень вдохновлял.

Неподалеку от меня жил Большой Джим Салливан, я ходил к нему домой и говорил: «Джим, пожалуйста, покажи что-нибудь новое!». Я не мог поверить, что он умел так играть. Все это было в возрасте между одиннадцатью и тринадцатью, и, если честно, в том возрасте у меня ничего не получалось. Я знал, что мой преподаватель думал обо мне: «Ну, пока мне платят…», потому что у меня ушло шесть месяцев, чтобы научиться брать один аккорд! Каждый раз, когда я брал аккорд Фа-мажор, выходила полная каша, я смотрел на преподавателя, а он отвечал: «Продолжай», но, уверен, он думал: «Боже, когда этот час закончится!». А еще он говорил: «Так, вот тебе музыка на неделю, бери ноты домой и учи», а я уходил и просто слонялся без дела.

Но на второй год обучения все быстро начало получаться. Я чертовски сильно вырос. На сцене были The Shadows, а я считал богом Дюэйна Эдди, и еще мне очень нравился Бадди Холли. Потом я от них отошел, и начал увлекаться Джанго Рейнхардтом и Лесом Полом, которого мне советовал послушать отец. В какой-то момент я осознал, насколько же он хорош. Он был первым гитаристом, использовавшим эффект эхо и записывавшим гитару с дабл-треком. Черт возьми, да до сих пор никто не смог достичь его уровня, а он все это делал еще в 1945 году!

Играть Джанго Рейнхардта я не мог. Я понимал, что он хорош, но не мог ничего скопировать, а вот вещи Леса Пола отрабатывать и играть у меня получалось, так что это мне было интереснее. Я частенько играю их и сейчас, ускоряю кассеты и подыгрываю, просто чтобы повеселиться. Он играл легатной техникой, Джефф Бек бы точно признался, что он от него фанател. Сегодня о нем никто не говорит, все знают гитару, но не гитариста. Лес Пол был крутым мужиком».

Когда Ричи пошел на работу, то понял, что все его мысли посвящены музыке: «Я работал в лондонском аэропорту, помню, что однажды зашел в самолет и отправился в кабину «Викинга», все пассажиры уже сидели. У меня был измеритель КГС, который показывает посадочные пути, и там было всего два терминала, к которым можно было подключиться. А я так задумался о музыке, что все перепутал, пилоту это не очень понравилось».

Со временем игра Ричи достигла определенного уровня, и он решил заниматься музыкой профессионально. И лучшего для обучения этому способа, чем работа с британским дикарем Кричащим Лордом Сатчем, найти было невозможно.

«Я хотел сам управлять своей жизнью, и работа с Лордом Сатчем мне очень помогла, потому что до того у меня была привычка играть за кулисами. Я очень стеснялся. Но он постоянно меня хватал и вытаскивал вперед, говорил: «Двигайся!», я отвечал: «Ага», и начинал двигаться, потому что думал, что он меня убьет, или не заплатит, так как про него ходили такие слухи.

Дело в том, что на концертах нужно относиться к музыке по-другому, нужно устраивать шоу. Либо ты боишься зрителей, либо выходишь на сцену, думая: «Я им покажу», и делаешь с ними все, что тебе нравится. Сатч научил меня двигаться, устраивать пожары и взрывы, бегать по сцене в львиной шкуре. А я тогда был худой как спичка.

Я очень стеснялся, потому что остальные парни были большие и крепкие как Тарзан, а на их фоне был я – скелет в львиной шкуре, я прикрывал свои кости гитарой.

В нашей программе была часть, когда мы с криками бегали среди зрителей, и нас постоянно поджидали фанаты, и обычно самого неудачливого хватали, мы выбирались на сцену и думали: «Где наш пианист?», а он тем временем валялся посреди толпы.

Для меня работа с ним стала серьезным испытанием, потому что до этого я играл музыку The Shadows, а его группа исполняла прямолинейный блюз и рок, первое, что мне сказал его барабанщик: «Тебе придется избавиться от этой эхо-камеры».

В то время была одна группа, которая серьезно запала мне в душу, это Nero and the Gladiators, они давали невероятные концерты. На гитаре играл Тони Харви, он был моим кумиром, мне нравилось, как он двигался и играл на гитаре. Я ходил на их концерт в Southall Community Centre. Я был так одержим этой группой, что пытался связаться с ними, когда Тони Харви ушел. Игра Тони Харви очень меня мотивировала, поэтому я и стал работать с Сатчем, у него была похожая группа».

После работы с Сатчем, Ричи играл с Майком Берри и группой The Outlaws, а также зарабатывал сессионной работой, как и многие другие гитаристы того времени, которые сегодня стали легендами.

«Я занимался сессионной работой для ребят вроде Хайнца, Джимми Пейдж в то время тоже занимался сессионной работой, а еще он продюсировал Джеффа Бека. Я тогда не был знаком с Джеффом, но на первой же встрече он просто ошеломил меня, у него была странная манера игры, он сразу же захватывал внимание, очень одаренный музыкант. Он не единственный, кто мне сейчас нравится, ребят из Wishbone Ash очень недооценивают. Сегодня вообще много хороших гитаристов.

Восемь лет назад я говорил, что хочу быть лучшим, но больше я так не думаю, потому что сейчас большая конкуренция, слишком много гитаристов, играющих лучше, чем я. Я хочу играть музыку, которая у меня получается лучше всего. Терпеть не могу группы, которые стремятся затмить всех остальных.

Мне это больше не интересно, потому что когда ты достигаешь определенного уровня, то хочешь лишь играть свою музыку и радовать людей. Многие группы не впечатляют меня, потому что выбрасывают все те же старые трюки, которыми занимались и мы. Немного похулиганить, чтобы о тебе написали в газетах – но в этом нет их вины, потому что любая группа, которая будет идти к успеху нормальным путем, ничего не добьется.

Я знаю только одну группу, участники которой не считали себя суперзвездами, это Free. Это отличная группа, они на голову выше всех остальных групп, что я знаю. Мне кажется, это единственная английская группа, которой стоит гордиться».

Вернемся к сессионной работе: «Думаю, я просто зарабатывал на хлеб, потому что я тогда голодал. Это была сессионная работа для малоизвестных певцов. Забавно, я включал радио и внезапно понимал, что эти песни записывал я, в какой-то момент я понял, что все они звучат одинаково».

Тогда Ричи разочаровался в музыкальной сцене, и решил переехать в Гамбург: «Я сдался из-за успеха The Hollies, это не критика в их адрес, они нравятся мне как люди. Они появились в одно время с The Beatles, и я в то время их не уважал. Я думал, что это все просто шумиха. А сейчас я считаю МакКартни гением. Я часто говорю, что он не просто играет музыку, он управляет ей, делает с ней все, что хочет, на это способны лишь немногие… Например, Стиви Уинвуд.

У меня ощущение, что МакКартни говорит: «Так, я хочу, чтобы музыка сделала вот это», и она ему подчиняется. Когда мне плохо, я ставлю записи Traffic, Beatles или Хендрикса, это дает мне надежду, что когда-нибудь я смогу записать что-то столь же хорошее, как одна из их песен. В музыкальном плане я стремлюсь писать мягкие мелодии, во мне есть более спокойная сторона, я люблю играть нежные романтичные песни.

Мне кажется, что лучшее, что выходило в последние годы, это «Space Oddity», очень качественная песня. Я люблю поп-музыку, но не такую, какую играют сейчас, вот почему мы не так популярны в Англии. Мы не хотим, чтобы нас ассоциировали с группами, которые здесь сейчас популярны. Сейчас нет никого, вроде Гари Глиттера, я знал его, когда он еще был Полом Рэйвеном, и у него были тяжелые времена, он чертовски натерпелся, а сейчас он приносит людям радость и хорошо проводит время. И еще кое-что. Мне кажется, Sweet считают себя дерьмовыми музыкантами, а я так не думаю, мне они нравятся, это хорошие музыканты.

Я люблю поговорить про группы, потому что после стольких лет в этом бизнесе начинаешь все анализировать, а это плохо. Нужно воспринимать музыкантов такими, какие они есть».

Первый камень в основание Deep Purple был положен, когда Ричи жил в Гамбурге. Бывший участник The Searchers Крис Кертис связался с Блэкмором:

«Он отправил мне несколько телеграмм: «Приезжай в Англию, я собираю группу». У него в группе был Джон Лорд, с которым я был тогда не знаком. Крис предложил приехать, поиграть вместе и посмотреть, что из этого выйдет. Мне понравилось то, что играл Джон, а ему понравилось то, что играл я. С этого все и началось. А потом все остальные участники начали исчезать, а Крис говорил: «Нам не нужен бас-гитарист». Я спрашивал: «О чем ты?», а он отвечал, что на басу будет играть он. Я спросил его по поводу барабанщика, а он сказал: «Барабанщик нам тоже не нужен».

Потом Крис начал вести себя странно, и я начал задумываться над тем, что происходит. В итоге я узнал, что Джон уехал в Германию. Крис был экстравертом и своим поведением расстроил многих людей. Судя по всему, Джону это надоело, и он уехал в Мюнхен. Но я все равно хотел с ним играть, так что когда он вернулся, мы устроили джем.

В итоге мы отказались от услуг Криса, и создали собственную группу, связались с нашими менеджерами Джоном Колеттой и Тони Эдвардсом, у которых было много денег, и которые согласились нас поддерживать. Я позвал в группу Яна Пейса, с которым познакомился в немецком клубе Star Club, он меня просто поразил. А ему тогда было всего пятнадцать лет.

Мы нашли певца, Рода. Он был хорошим, но балладным певцом. Он ушел из группы, потому что хотел переехать в Америку, мы все еще общаемся.

С Ники Симпером, бас-гитаристом, все было совсем по-другому, он был недоволен ситуацией. Это другая история, которую, вероятно, скоро напечатают в газетах».

Группа выпустила альбом "Shades Of Deep Purple" на лейбле EMI. Пластинка представляла собой гремучую смесь из разных стилей и не слишком помогла группе найти свое звучание:

«Мы были так рады, что можем просто играть вместе и зарабатывать деньги, для нас это был верх мечтаний. Мы думали, что все продлится лишь шесть месяцев, а затем нашему спонсору все надоест, и он скажет: «Довольно», а нам придется возвращаться в Германию. Но получилось так, что «Hush» стала хитом и попала в чарты, мы поехали в Америку, так все и началось.

Нам пришлось очень потрудиться, чтобы доказать американцам, что мы не подростковая поп-группа, потому что этот сингл звучал в подростковом ключе. После каждого концерта нам говорили: «Ой, я думал, что вы подростковая поп-группа», и в итоге дошло до того, что мы стали на это отвечать: «О черт, отвалите!».

Потом мы на два года забыли про Америку, это было, когда вышла «Black Night». Я стремился добиться успеха в Германии, потому что когда я жил там, то дела у меня шли совсем плохо. Я думал: «Однажды я им покажу», потому что все говорили: «Еще один бездельник». Теперь, когда я туда приезжаю, отношение ко мне совсем другое».

В первом составе группа выпустила еще два альбома: «Book of Taliesyn» и «Deep Purple», аранжировки на обеих пластинках были довольно сложными.

«Группа начала становиться оркестровой. Для меня нашим первым настоящим альбомом стал «In Rock».

«In Rock» стал рассветом новой Purple, который отметил их позицию на рок-н-рольной карте:

«Я знал парня из группы Quartermass. Я позвонил ему и спросил, есть ли у него знакомый певец, а он ответил: «Ага». Я думал, что он шутит, он предложил нам своего вокалиста, из-за чего сам бы остался без работы. Но он ответил, что певец настолько хорош, что заслуживает успеха. Так я увидел Яна, и был просто поражен. А Ян Пейс был впечатлен Роджером Гловером, и его мы тоже взяли в группу.

Оба были классными парнями. Наверное, мы еще встретимся как друзья. Роджер был оптимистом, а я пессимист, обычно я говорю: «Сегодняшний концерт будет ужасен», а он говорит, что все будет хорошо. Мы с ним никогда особо не сходились во мнениях.

С Яном мне нравилось, у него было отличное чувство юмора. Он умел смеяться над людьми, не опускаясь при этом до унижений. Как-то мы играли в клубе Wake Arms в Эппинге, и выставили его на сцену без одежды! В клубе не было свободного места, а он стоял на сцене совершенно голый. Не лучший способ начать концерт!».

«Первый» альбом группы, «In Rock», стал одним из лучших рок-альбомом в истории, но, к сожалению, про «Fireball» этого сказать нельзя.

«У нас совсем не было времени на запись «Fireball», у нас очень хорошие менеджеры, но я виню в этом их, потому что они ждали, что мы будем гастролировать по всему свету, в то же время занимаясь альбомом. Я тогда очень злился, потому что не понимал, как они могут ждать от нас еще одного альбома. Мы заходили в студию и записывали второсортные риффы, что-то наигрывали, эту пластинку я считаю сплошным провалом, за исключением пары вещей».

Следующим альбомом был «Machine Head», записанный в Монтре с помощью передвижной студии Stones. Материал оказался настолько сильный, что группа вскоре выпустила двойной концертный альбом.

«У меня был гепатит, у Яна был гепатит, и у нас было время подумать о песнях, и когда мы встретились для записи «Machine Head», то сделали шаг вперед. А вот «Who Do We Think We Are» стал шагом назад, потому что мы начали терять взаимоуважение.

Мы с Яном Гилланом поссорились, хоть и старались это скрывать. Но его больше интересовал бизнес, а меня блюз, и я считал, что группа становилась слишком попсовой».

Распад группы стал настоящим шоком, для многих поклонников. Ян был определяющим фактором, и они с тревогой ожидали того, что будет дальше:

«Я хотел собрать собственную группу с Филом Линоттом и Яном Пейсом, потому что мы с ним все время держались вместе. Мы думали собрать свою группу и начать все с начала.

А потом начались разговоры о том, сколько денег мы сможем заработать в Америке, если останемся в группе, бла-бла-бла, все в таком духе. Мне это было не интересно, потому что я заработал достаточно денег, чтобы быть довольным. Я лишь хотел создавать честную музыку.

Я не хотел оставаться в группе только из-за имени, чего от нас многие хотели. Нам говорили: «Держитесь вместе, можете ненавидеть друг друга, главное продолжайте продавать свою работу и зарабатывать себе на хлеб. Какая разница, как к вам относятся слушатели?».

Но отношение меня волнует. Когда кто-то считает, что я ублюдок, мне это не нравится. Я просто не могу думать о деньгах в духе: «Да какая разница! Главное, чтобы я был доволен». Чтобы быть довольным, мне нужно, чтобы меня уважали. Конечно, для меня важны деньги, я достаточно голодал.

Я спросил Джона о том, что он собирается делать. Он планировал работать с Тони Эштоном, а я сказал ему, что хочу собрать рок-группу в духе Deep Purple, и что Ян Пейс будет играть со мной.

Ян сказал, что было бы глупо отказываться от плодов нашей многолетней работы. Я думал, что это было бы интересно, но в итоге согласился, что начинать с начала было бы неправильно. Но я сказал Яну, что останусь, только если в группе появится свежая кровь».