Интервью Ричи журналу Sounds, декабрь 1974 года

- С чего началась ваша музыкальная карьера? Я знаю, что какое-то время вы обучались классической гитаре…

- Сейчас я играю уже семнадцать лет, когда мне было двенадцать, я начал играть на классической гитаре. Вообще гитара у меня появилась, когда мне было одиннадцать, но первый год я серьезно не занимался. Я учился у Джимми Салливана; у меня было два учителя, Джимми был одним из них, он был моим другом и ни к чему меня не принуждал. Я просто просил его показать мне маленькие трюки и все такое. Но он был таким хорошим гитаристом, что мне трудно было ему подражать. Еще у меня был частный преподаватель, с которым я около года занимался классической музыкой, вот и все, потом я стал учиться сам.

- Расскажите о своих первых группах.

- В 1961 году я играл с Лордом Сатчем, записал с ним несколько песен. Потом я работал с группой The Outlaws. Так что я был то дикарем (группа Сатча называлась «The Savages»), то преступником («The Outlaws), потом стал мушкетером («The Three Musketeers»), потом диким парнем «The Wild Boys», после дикого парня было… еще что-то, я наряжался во что-то еще. А, да, Римская империя, это была идея Сатча. Почему-то он решил, что было бы здорово, если бы мы нарядились как римляне. В группе тогда играл Мэтью Фишер. Мэтью играет на одной из сторон сингла, над которым я сейчас работаю, «Black Sheep Of The Family». Он великолепно играет рок-н-ролл, но ему это не интересно, и он не хочет, чтобы его имя ассоциировали с рок-н-роллом. Очень жаль, потому что у него столько отличных идей.

- Когда вы стали уделять внимание театральности в своих выступлениях?

- После работы с Лордом Сатчем… с ним приходилось уметь выступать, иначе он бы меня уволил. Мне кажется, все началось после одного концерта, мы были на сцене, он врезался в меня, я свалился со сцены и упал на радиатор, меня ударило током – это правда. Я подпрыгнул вверх на восемь футов, а он сказал: «Делай так и дальше». Вообще, с этого все и началось, а еще с агрессии от этого бизнеса; от чувства борьбы за какое-то признание. Когда ты голодаешь, то начинаешь вести себя по-другому. С тех пор я сильно изменился.

- Вы тогда занимались сессионной работой?

- Я занимался сессионной работой с 1963 по 1966 год. Джимми Пейдж тоже занимался сессионной работой, мы были рок-н-рольными гитаристами, которые играли все, о чем нас попросят; мы оба не умели играть с листа, но мы работали над сессиями, где требовалось рок-н-рольное звучание и где не нужен был гитарист, умеющий читать музыку. Меня это достало, потому что я не люблю играть чужую музыку. Я записал несколько сессий с Джимми, а одну мы записали втроем с Джеффом Беком. Джимми Пейдж был продюсером, на пианино играл Ники Хопкинс, на басу играл парень по имени Клифф Бартон, один из лучших басистов того времени, а также Джефф Бек и я. Это был сингл, мы подыгрывали какому-то идиоту. По-моему, это был мой друг, но он не умел петь. Это было интересно. Но большинство сессий были очень скучными; попадались идиоты, которые хотели, чтобы мы играли все именно так, как они придумали, а когда на сессии приходили скрипачи, то в студии начинался музыкальный снобизм: «Ой, он не умеет играть, он не умеет читать», иногда это было очень тяжело. Приходилось разучивать мелодии, не зная нот.

- Кто такой Тони Харви?

- Откуда вы про него знаете? Он три года был моим кумиром, на самом деле все мои сценические движения я взял у него. У него была своя манера двигаться с гитарой на сцене, я его обожествлял. Он играл в группе Nero And The Gladiators, они играли роковые версии хитов типа «Hall of The Mountain King». Это было в 1960 году. И играл он великолепно, но четыре года назад я видел его в Париже, сейчас он играет просто ужасно; раньше он был моим кумиром, а теперь я его кумир.

- Вы сейчас занимаетесь сессионной работой?

- Нет, я взял за правило не играть на чужих пластинках.

- Когда вы переехали в Гамбург?

- Я проживал там в 1966 и 67-м за счет нелегальных доходов. Я жил там несколько раз, впервые в 1963 году после того, как туда приезжали The Beatles. Я играл со всеми подряд, это было прекрасное время. В клубе выступало по восемь групп за день, в Star Club. У них была отработанная программа, группа отыгрывала час, а потом уходила. Там играли отличные музыканты. Тони Шеридан, замечательный певец, Рэй Чарльз, я играл с Джерри Ли Льюисом, Джином Винсентом, The Searchers и так далее.

- Когда появилась Deep Purple?

- В апреле… нет, в марте… нет, в январе 1968 года, в марте мы уже выступали в Дании. Забавно.

- У вас сразу было представление о том, как будет звучать группа и какое у вас будет шоу?

- Нет, у нас не было никаких идей. Большую часть музыки писал Джон, я ему немного помогал. Нет, мы ничего не представляли; мы тогда подражали Vanilla Fudge. Еще меня немного вдохновлял Хендрикс.

- Как долго существовала группа к моменту записи первого альбома?

- Три недели; первый альбом мы записали за 24 часа. Все было сыграно с первого или второго дубля, мы не могли позволить себе работать дольше. Все было записано за две двенадцатичасовые сессии. Мне нравится одна композиция, «And The Address». У нас был свой прикол, когда кто-нибудь пердел, мы говорили: «And The Address!» (непереводимая игра слов). Это хороший трек, там отличное соло. Я очень им гордился.

- Как публика приняла ваши первые концерты и дебютный альбом?

- Очень смешанная, мы пытались подражать Хендриксу, Cream и остальным, но они не оставляли нам никакого места.

- Вам нравились Cream?

- Да, нравились… Мне нравился Джек Брюс, Джинджер играл довольно оригинально, но мне казалось, что Эрик чувствовал себя не в своей тарелке. Он хороший гитарист, но не более, я никогда не восхищался его игрой, но в контексте группы он звучал хорошо, и это, наверное, самое главное. Ничего особенного, но звучало в тему. Для меня Cream это Джек Брюс, его голос и его песни. Все ходили на концерты Cream из-за Клэптона, но на самом деле главным в группе был Брюс.

- Нравится ли вам Бек?

- Да, он мой любимый гитарист… среди рок-гитаристов. Он классный парень, просто… как бы сказать… многие думают, что он засранец, так как он плохо сходится с людьми, и это мешает ему пробиться в высшую лигу. Он вегетарианец, поэтому в Америке ему всегда не по себе. Во многом из-за его характера и развалилась Beck, Bogart and Appice. Он только что закончил запись сольного альбома, думаю, это будет очень хорошая пластинка. Он очень необычный гитарист, у него странная манера игры, он словно выхватывает ноты из воздуха. Он не работает, а просто играет. И вообще ему интереснее собирать машины, чем работать над техникой игры. А так и не скажешь.

- Вы работаете над сольным синглом?

- Мы записали такой хороший сингл, что подумываем записать целый альбом. Петь будет парень из группы Elf, невероятный певец. Один из лучших певцов, что я только слышал! Я выбрал песню «Black Sheep of The Family», я всегда хотел ее записать. Ее выпустила три года назад группа Quatermass, это мои друзья. Наша группа не стала ее играть, они сказали, что это не наша песня… это моя любимая песня, и я хотел ее записать, есть песни, которые мне нравится играть даже несмотря на то, что написали их не мы. Иногда из-за того, что все хотят писать свой материал получается слишком много дерьма. Говорят, что лучше играть собственное дерьмо, чем копировать хорошие вещи. Мне же кажется, что сейчас слишком много групп играют собственный материал, это плохо, многие из них не умеют писать музыку. Раньше группы часто играли чужие песни. А сейчас все пишут свой материал, и музыка стала совсем скучной. Многим группам все сходит с рук.

- Все песни Purple пишутся в ходе совместной работы? На альбомах авторские права всегда распределены между несколькими участниками.

- Нет, это не так, если вы посмотрите на обложку нового альбома, то заметите, что там указаны не все музыканты. Я пишу музыку с Дэйвом, потому что он пишет тексты, я этим заниматься не люблю. Я пишу стихи, но тогда он был бы просто сессионным певцом: вот тебе текст, вот тебе подложка, вот песня. И ему больше нечего делать. Мне хочется, чтобы он написал свой текст, выразил свои чувства, я придумываю гармонии и риффы, но они их всегда немного меняют в соответствии со своими вкусами.

- Это вы придумали включить песню The Beatles на первый альбом?

- Вроде бы это была наша идея с Джоном. Мы бы сыграли и еще одну песню The Beatles… если бы они ее для нас написали. Надо как-нибудь попросить их написать для нас роковую песню, Пола Маккартни или Джона Леннона. Вместе они пишут лучшую музыку в мире. После «Imagine», на мой взгляд, Джон Леннон немного потерялся, а вот Пол Маккартни еще более утвердился на своем пути. Они и по отдельности пишут гениальную музыку… я предпочитаю мелодии Пола Маккартни, но мне нравится агрессия Джона Леннона. У них получалось работать вместе, потому что у Маккартни недостаточно агрессии. Очень жаль, что они больше не пишут музыку вместе, но я думаю, что они еще вернутся… Леннон и Маккартни еще встретятся. Двое остальных, мне кажется, такого значения не имеют. Леннон и Маккартни должны собрать собственную группу. И взять своих прошлых леди в качестве роуди.

- Почему группу покинули Ники Симпер и Род Эванс?

- Хм, Ники мыслил неконструктивно, у него не хватало идей, и он был посредственным басистом, так что ему пришлось уйти. Роду просто хотелось переехать в Америку, у него все хорошо. Род очень приятный парень, Ники тоже, но он сильно на нас обиделся.

- Когда они ушли, вы планировали поменять звучание и имидж Purple? Беспокоило ли вас то, что Род решил уйти?

- Нет, вовсе нет, потому что Роду все это было неинтересно, и это было заметно, так что все сложилось к лучшему… и у нас появился Ян Гиллан. С Яном меня познакомил друг, игравший в группе Quatermass, кстати, именно они впервые сыграли «Black Sheep Of The Family». Роджера мы нашли в канаве. Нет, Роджер, бедный старина Роджер, он пришел к нам в студию, чтобы записать с нами одну песню, он был их басистом. Мы не планировали брать его в группу, пока Пейс не сказал, что он хороший бас-гитарист, и что нам стоит его оставить. Мне кажется, он пытался доказать всем, что можно ходить в одежде, стоящей меньше десяти центов. Все, что он носил, стоило меньше десяти центов. Он носил футболку из резины, а брюки и обувь завязывал проволокой. Это было настолько смешно, что я даже не мог в это поверить.

- «In Rock» стал поворотным моментом в истории группы. Сколько вы над ним работали, и был ли материал для альбома уже готов у вас в голове?

- Да, мы записали «In Rock», потому что мне надоело играть с классическими оркестрами, и я подумал, что настала моя очередь. Джону больше нравилась классика, и я сказал: «Ладно, занимайся этим, а я буду писать рок, что получится лучше, то и будем играть. Если этот альбом провалится, то я буду играть с оркестрами до конца жизни». Это была хорошая пластинка… все было сыграно на скорости тысяча миль в час. Объективно говоря, это был хороший альбом! Все песни были отличные, там нет ни одной песни, которая бы мне не нравилась. А вот следующая пластинка, «Fireball», была ужасной, мы придумывали песни для нее прямо в студии. У нас не было времени, и на нас давили менеджеры: «Вы должны выступить здесь, здесь, там и там». Меня это разозлило, я сказал: «Если вы хотите получить альбом, то дайте нам время». Меня все достало, и я начал предлагать идеи, которые возникали у меня на ходу, у меня в голове было пусто. Из-за неудачи «Fireball» перед записью «Machine Head» нам сказали: «Ладно, мы дадим вам два месяца отдыха», и в итоге вышла классная пластинка. У нас были идеи, у Яна Гиллана, меня и Роджера. Мы писали как трио; Джон стал держаться в стороне, а Ян предлагал только идеи в плане перкуссии. «Who Do We Think We Are» был очень странным, потому что во время записи альбома я не общался с Яном Гилланом, я ни разу с ним не говорил. Появились проблемы с женщинами, всякие личные передряги, и мы сказали: «Забудем об этом».

- Вы считаете, что «In Rock» был самым лучшим периодом в творчестве группы?

- Нет, мне больше всего нравится «Machine Head». «In Rock» был хорошим альбомом, но мы еще только начинали, вы понимаете. Мне не нравится только «Fireball»; это единственная пластинка, которую я считаю никудышной. Она просто никчемная. На «Who Do We Think We Are» никто не хотел сотрудничать. Я даже удерживал идеи. Я говорил, что не позволю группе использовать мои идеи, потому что они предназначены для другого проекта. Я придумывал какое-то гавно, и остальные тоже. «Who Do We Think We Are» плохой альбом, трата времени.

- Вы не против того, чтобы играть старые песни, «Smoke On the Water» и так далее?

- Нет, мне нравится «Smoke On The Water». Я не играю то, что мне не нравится. Одна из моих любимых песен это «Mary Long»; мне очень нравилась «Into The Fire». «Child In Time» хорошая чисто в плане вокала, очень необычная вещь. Мы часто играем старые песни, но нужно понемногу двигаться вперед.

- Вы довольны «Burn» и «Stormbringer»?

- Да, хорошие альбомы. Вообще я никогда ничем не доволен. Перед записью этих альбомов у нас была пара месяцев подготовки. Правда, эту подготовку мы проводили в уэльском замке, где репетируют Bad Company и Джо Кокер, и мы все время играли в футбол и проводили спиритические сеансы. Только этим и занимались, никто из нас нихрена не написал. Ужас. Все так обленились, Джон просыпался не раньше шести вечера, спускался в столовую, сидел там до десяти вечера, а потом шел в студию, а я к тому времени уже так уставал, что шел спать. Мы даже почти не встречались. А потом вдруг поняли, что у нас осталось четыре дня до начала работы в студии, и начали думать: «Ух, что мы будем играть, что мы будем играть?».

- Ваша игра на «Burn» напоминает мне «In Rock», в ней много огня и энергии.

- Да, это правда. На «Stormbringer» гитары меньше, потому что я больше внимания уделял личным проблемам. Я думал о других вещах, хотя должен был больше думать о музыке. Со мной не было людей, которых я хотел видеть рядом.

- Из всех ваших альбомов «Stormbringer» больше всего звучит в духе Motown.

- К сожалению, да, и мне это не нравится. Так получилось. Я люблю, когда черные поют рок-н-ролл, но мне не нравится черная фанковая музыка. Она настолько скучная, что плакать хочется. Но дальше в таком направлении мы не пойдем, это край. На следующей пластинке мы вернемся к рок-н-роллу.

- Если вы можете ответить объективно: как думаете, почему альбомы Deep Purple так хорошо продаются?

- Не знаю, я их не покупаю. Понятия не имею, я не могу объективно говорить о своем впечатлении от прослушивания пластинок, и тем более ничего не могу сказать о том, как и почему они продаются, я в этом вообще ничего не понимаю. На сцене мы сильно заводимся, это словно нервное возбуждение, адреналин. Кому-то это нравится, кого-то это пугает. Наверное, поэтому столько людей нас терпеть не могут, потому что наша музыка такая требовательная… нашу музыку нельзя слушать фоном, и мы не хотим, чтобы ее ставили фоном. Нашу музыку надо либо слушать, либо сразу выключать. Вот почему в Англии, к примеру, нас не включают на радио, потому что домохозяйки не могут убираться, если мы звучим на радио, наша музыка, наверное, перебивает звук пылесоса, или что-то еще.

- Почему вы до сих пор пользуетесь дымовыми машинами?

- Не знаю, но они до сих пор на сцене. Мне нравится играть в дыму, потому что сцена становится такой мокрой, что можно поскользнуться, так выступать еще интереснее. Просто мне нравится драматичная музыка, поэтому я люблю драматичные цвета, черный… Мне нравится, когда в музыке есть движение, вот почему я люблю Баха, потому что в его музыке есть четкая направленность, она всегда куда-то движется.

- Вам не надоело играть с Deep Purple?

- В студии да, на сцене нет. На сцене я просто выпендриваюсь и играю все, что приходит в голову. На концерте все смотрится лучше, потому что я могу повыпендриваться, импровизировать, играть все, что хочу. Но лучше не придавайте моим словам большого значения… потому что меня вообще мало что восхищает.