Интервью Ричи журналу Guitarist, октябрь 1990 года

- Как вы добились собственного звучания?

- Мой звук развивался сам собой. Я стараюсь не пользоваться новыми эффектами – вообще в плане эффектов я тормоз. Мне показывают новые устройства, которые накладывают фэйзеры и все такое, но я доволен своим звучанием таким, какое оно есть.

- Довольны ли вы звучанием гитары на новом альбоме?

- Все равно она звучит не так, как я слышу ее через усилитель. Мне до сих пор не удается добиться этого звука в студии, хотя стало получаться лучше. Вживую у меня мощный и объемный звук, но на альбомах гитара звучит немного сухо.

- Но вы все равно консервативны в плане оборудования.

- Если меня устраивает то, что у меня есть, то не стоит это менять. Я стараюсь работать над техникой, а звуком я и так доволен…

- Классическое звучание Deep Purple довольно необычно для Страта.

- Да, наверное. Возможно, дело в том, что мои Маршалы немного усовершенствованы, в них встроен дополнительный выходной каскад. Еще я переделал свой старый домашний магнитофон в преамп, без него все звучит не так – это просто тупая коробка, но я больше нигде не могу найти такой же магнитофон. Вообще мне он сейчас очень нужен, на случай если мой сломается. Но пока он работает замечательно. Большинство современных эффектов портят звук – все говорят, что это не так, но это правда. Большинство современных гитаристов трудно узнаваемы, потому что они все играют одинаково. У них такой жидкий, искаженный и ограниченный звук, это было уместно, когда появился Ван Хален, но сейчас это уже немного поднадоело.

- Как часто говорят - «шмель в банке с вареньем».

- Да, старенький шмель.

- Свою первую гитару вы переделали в электрическую сами. Что вы делаете со своими гитарами сегодня?

- На гитаре, которую я использую сейчас, стоят противошумовые звукосниматели. Было время, когда я не мог выступать в половине американских залов из-за системы заземления. Я постоянно ловил ужасный шум, бывало даже так, что не удавалось отыграть концерт. Помехи были громче чем ноты, которые я играл, и никто не мог мне с этим помочь. Техники работали весь день, но ничего не получалось, и несколько раз нам даже пришлось отменять концерты. В Палладиуме в Нью-Йорке после двух песен я сказал: «Я так играть не могу». У нас было четыре концерта подряд, когда я не мог играть, а группа думала про меня: «Он чокнулся!».

- Должно быть, вы сталкивались с этой проблемой и в студии…

- Бывало, но с этим удается справиться, если принять правильное положение. Я не люблю, когда датчики ловят всякий шум, так что на сцене приходится чуть ли не переворачивать гитару во время соло, чтобы избавиться от этих ужасных помех!

Поэтому приходится ставить противошумовые звукосниматели, они немного ограничивают звук, так что они не такие уж качественные. Но лучше так, чем отменять концерт. Про меня часто говорят: «У других групп таких проблем не бывает». Я даже играю не так громко – громко, но умеренно. На сцене я играю через один кабинет, хотя их там стоит четыре…

Недавно Билли Сквайер в студии одолжил мне свою гитару, я подключился и все началось сначала. Судя по всему, у него те же проблемы. Наверное, он убавляет громкость или что-то еще. Представить не могу, как он так играет. Его гитара звучала хуже, чем я мог себе представить – а я всегда думал, что только у меня есть такие проблемы.

Я даже стал подумывать вернуться к акустике. Я думал: «Хватит с меня, я больше не могу». Днем я заходил в зал, и помощники мне говорили: «Лучше оставь гитару в чехле». Или звонили в шесть утра: «Оставайся в отеле». Я спрашивал: «Почему?». Мне отвечали: «Мы не можем убрать помехи; можешь даже не приезжать». Мы проезжали 500 миль, чтобы дать концерт, а потом мне говорили, чтобы я оставался в отеле, потому что они не могли убрать шум!

- В начале своей карьеры вы играли с такими группами, как The Outlaws и Lord Sutch. Наверное, тогда у вас были проблемы с оборудованием?

- Не совсем. В те дни я использовал 30-ваттовый усилитель и гитару Гибсон, на которой, как вы знаете, стояли хамбакеры…

- То есть вы не всегда предпочитали Страт?

- Нет, я начал играть на Страте, потому что мне нравился звук Хендрикса. У моего друга был Страт Эрика Клэптона, но он постоянно расстраивался. На первых ладах гитара строила нормально, но дальше, после двенадцатого лада, не строило ничего. Интонирования не было совсем. Наверное, поэтому Эрик и отдал ее своему помощнику, который продал ее мне по очень дешевой цене! Звучала она замечательно, но чтобы играть выше двенадцатого лада приходилось ее перенастраивать. Это была любимая гитара Клэптона…

- Расскажите мне о вашей работе с Дэвидом (Лордом) Сатчем. Было ли это время действительно настолько безумным, как сейчас принято считать?

- Когда на прошлой неделе я был в Англии, он был в Шотландии. Я видел его по телевизору, он что-то делал у Лох-Несса. Он очень странный парень…

- Вы сами известны тем, что в то время вели себя очень буйно. Было ли это связано с недовольством музыкой – из-за того, что вам приходилось играть этот материал, когда вы пытались больше заниматься творчеством?

- С Дэйвом – да, я был очень недоволен. Больше всего расстраивало, что он никогда не попадал в ноты. Он словно пел китайские терции! Это было просто ужасно. К примеру, «Johnny Be Goode»: мы начинали играть в ля, но он этого не слышал и всю песню пел в ми-бемоле, причем делал это очень уверенно. Но я мирился с этим, потому что большинство других тогдашних групп искали певцов, а не гитаристов.

- Но вы же не хотели ограничиваться ролью простого аккомпаниатора?

- Нет, я переехал сюда, в Германию, где на рынке было больше места для гитаристов. В Англии тогда в моде были The Hollies – все должны были уметь петь – а я только учился говорить!

- Вы тогда очень много работали сессионным гитаристом – записали больше четырехсот песен!

- Наверное. Со временем я перестал считать. Меня это достало. В The Outlaws с Чесом Ходжесом, который сейчас играет в Chas and Dave, мы просто штамповали пластинки.

- Но с таким количеством работы вы, должно быть, получили очень много опыта – и не только в плане игры.

- Да. В этом смысле многому меня научил Дэйв Сатч – он научил меня всем профессиональным трюкам. Он заставлял меня выходить вперед и заводить себя, выступать и двигаться. Это было театральное представление – он меня до смерти напугал, когда в первый раз вылез из гроба! Я подумал: «Этот парень чокнутый! И он повезет меня домой после концерта, иначе я не доберусь домой!». Он подошел ко мне с большим кинжалом, а я был одет в львиную шкуру как Тарзан. Я был совсем тощий, у меня торчали все кости. Я был смущен и напуган. Мне было всего шестнадцать или семнадцать.

Но они были профессионалами, гастролировали и зарабатывали деньги. Мы зарабатывали тридцать фунтов в неделю, в то время это было неслыханно. Приходилось выбирать между этим и работой на местной фабрике за три гинеи!

- Насколько я знаю, вас некоторое время учил Большой Джим Салливан.

- Он жил прямо через дорогу от меня, так что я часто бродил около его дома и просил его научить меня чему-нибудь, а он отвечал: «Убирайся», и начинал пылесосить…

- Также вы работали с Джином Винсентом. Что вы можете рассказать об этом?

- Это было интересно, с ним никогда не бывало скучно! Он научил меня, как не надо вести себя на гастролях, как создавать проблемы, как быть просто невыносимым. Он был очень вежлив, обращался ко всем «Сэр» и «Мэм», но когда у него появлялась бутылка виски, он менялся и заявлял, что мы намеренно играем не те ноты! Он был настоящим параноиком – твердил своему агенту, что мы играем не те ноты. Конечно же, это было не так.

Помню один концерт в Блэкпуле, на котором присутствовали Марти Уайлд и Клифф Ричард. Они стояли за кулисами и смотрели, а я спросил Джина: «Какую программу хочешь сегодня сыграть?» - программу мы составляли в гримерке – и он ответил: «Эй, чувак, что угодно, главное побыстрее! «Be Bop A Lula», все что захочешь». Тем временем, он пил.

Итак, мы вышли на сцену, зал был заполнен людьми, а я очень нервничал, потому что там были все эти известные люди, а Марти Уайлд писал репортаж для журнала Disc. Джин сказал зрителям: «Сейчас мы сыграем песню, которую я написал давно, начинается она так…». Он взял микрофон, посмотрел на меня, это должна была быть «Be Bop A Lula», в тональности ми. Я взял аккорд, чтобы задать ему тональность, а он просто смотрел на меня, я снова взял ми – никакой реакции; он просто продолжал на меня смотреть. Я продолжал играть ми, а он продолжал на меня смотреть – на этот раз так, словно хотел меня убить – а я думал: «О нет!». Стояла абсолютная тишина – в те времена зрители в зале сидели – можно было услышать и комариный писк! Я взял ля, си, до, ре – ничего! А он продолжал на меня смотреть… Потом он сказал: «Похоже, что наш гитарист забыл песню». На самом деле, это он забыл, что, черт возьми, должен был петь! Это должна была быть «Be Bop A Lula», а обвинил он меня! Конечно, потом выяснилось, что он забыл, что нужно петь. Омерзительно.

Конечно, он пошел к Дону Ардону, агенту, и Дон устроил нам совещание: «У меня две жалобы. Джин говорит, вы играете не те ноты. Вы пытаетесь его подставить». А мы были одной из лучших групп, играли практически идеально вплоть до каждой ноты. «Кроме того, зрители жалуются нам на вашу одежду; кажется, будто вы в этой одежде и спите». Конечно, мы спали в этой одежде! Нам не на что было жить!

- В The Outlaws вы играли очень разнообразный материал. Вы работали с материалом с помощью аккордовых сеток?

- Ага, в основном это были аккорды. Иногда давали ноты, какой-то мотив, припев. Чес Ходжес хороший музыкальный директор, когда я тормозил и не мог что-то понять, он мне все объяснял. Чес уже тогда был очень хорошим музыкантом; у него невероятный слух.

Иногда Джо Мик, продюсер, говорил: «Чес, подойди сюда». Чес шел к нему, и Джо пытался напеть ему мелодию. Но у Джо не было слуха, так что он напевал ему мелодию совершенно фальшиво. Чес садился за пианино и спрашивал: «Эта нота?», а Джо отвечал: «Нет, на два тона выше», и мы слышали какофонию из нот. Но в итоге Чес играл мелодию, которую на самом деле сочинил сам. Потом Чес давал ее мне. Слава Богу, Джо не пытался просить меня; я бы просто не знал, с чего начать!

Я не очень техничный гитарист. Когда мне дают мелодию, мне нужно время, чтобы ее понять. Но когда я ее осваиваю, то играю лучше всех. Но это не совсем уместно в сессионной работе – там нужно схватывать на лету. Иногда мне было непросто заниматься сессионной работой.

Мы подыгрывали одному парню, который хотел, чтобы я в каждой песне играл по четыре аккорда на такт – и это были аккорды вроде увеличенного минорного септаккорда ми! Для Чеса это было нормально, он просто сидел и смеялся, потому что, играя на басу, ему просто нужно было брать ми; ему не нужно было брать другие аккорды, которые играл я. Хорошо, что этот парень стоял ко мне спиной, он только спросил: «Понял?», я ответил: «Ага», хотя все еще не мог нормально запомнить этот непонятный увеличенный ми. Играть эти аккорды было практически невозможно и совершенно необязательно, потому что и простого аккорда ми было достаточно. Я быстро понял, что он не понимает, что я играю, так что я сыграл лишь половину из тех аккордов, что он написал, и он был очень доволен. Я просто брал первый и последний аккорды каждого такта!

Этот парень постоянно ронял свою зажигалку за пианино. Это было как ритуал, бац – «Я уронил зажигалку», а мы думали: «Слава Богу! Теперь мы можем подучить музыку!». Но это было очень давно – еще до войны (смеется)!

- Но это очень дисциплинирует!

- О да, но если слишком часто заниматься такой работой, то можно закончить как Джим Салливан, а твоя игра станет очень стерильной. Он один из самых искушенных гитаристов в мире. Он говорил мне: «Что бы ты ни играл, не повторяй мою ошибку. Не становись мастером на все руки. Просто занимайся одним делом». Но Джим умеет играть все, от кантри до классики, хотя, как ни странно, у него всегда были проблемы с бендами. Джим был моим кумиром, еще в 1959-м я слушал все передачи Марти Уайлда и The Wildcats – Джим даже научил меня играть заглавную тему Wildcats!

Интересно еще и то, что Джим первым стал использовать квакушку – он использовал ее в 59-м, а я думал: «Что это, черт возьми, такое?».

- Вы ведь записали с ним альбом?

- Ага, с ним и с Альбертом Ли. На самом деле, это был балаган, потому что никто из нас не знал, что играть – мои соло были громкие и с бендами, Альберт играл только кантри, а Джим в своем стиле чикен-пикинг.

- В то время вы уже определились со стилем?

- Ну, как я уже говорил, я никогда не умел подражать другим музыкантам, никогда не мог копировать других. Мне всегда приходилось угадывать, что играют другие гитаристы, и добавлять что-то от себя. Я часто слушал Джеймса Бертона и Клиффа Галлупа, и, мне кажется, у меня появился свой стиль, потому что я не сворачивал со своего пути, чтобы их копировать – в первую очередь, потому что у меня это не очень хорошо получалось. Но я знал одного парня, который мог копировать нота в ноту соло Джеймса Бертона. Я так никогда не умел.

- У вас было трио под названием The Three Musketeers, где вы играли скоростные вещи Джанго Рейнхардта…

- Ага, точно. Приятно это вспоминать. Кстати, это было мое первое трио. Мы жили здесь, в Германии, в 64-м, выступали в маленьких клубах, мы выпрыгивали на сцену в мушкетерских костюмах, фехтовали! У барабанщика была двойная бас-бочка – он намного опередил свое время – и у нас были две песни с вокалом. В то время немцам нравились песни типа «Woolly Bully», а единственные песни с вокалом, которые мы играли, были «Memphis Tennessee» и «Good Golly Miss Molly»! Все остальное были скоростные версии инструменталов вроде «The Turk» Джудда Проктора или «Kentucky Derby» Чета Аткинса. Еще мы играли «Полет Шмеля»… Можете представить, как публика реагировала: «Что?!».

- То есть двадцать лет назад вы увлекались быстрой игрой?

- Ага, мне постоянно говорили, чтобы я играл медленнее, я пытался, но меня очень вдохновляли Спиди Уэст и Джимми Браянт. Когда мне исполнилось 21, я этим переболел, тогда было много скоростных гитаристов – сейчас их почти не осталось. Был парень по имени Ричард Хардинг – еще в 64-м - он был очень известен. Популярными были Джефф Бек и Джимми Пейдж, у Бека был «фирменный» звук, он играл с бендами, меня это заинтересовало.

- Вы упомянули Пейджа и Бека. Все всегда говорят о Пейдже, Беке и Клэптоне, не упоминая вас.

- Мне кажется, они еще и друзья. В ретроспективе можно сказать, что у Бека было столько новаторских идей, а Пейджи умел создавать хорошие песни, лучшим примером является «Kashmir» - никто другой бы до такого не додумался.

Но да, мне часто так говорят, но я ориентировался на музыкантов вроде Альберта Ли, он играл лучше их всех, и Джима Салливана. Именно их я считал крутыми ребятами. Я никогда не был эгоистом. Я никогда не был так самоуверен, чтобы считать, что я лучше других или что меня должны упоминать в таком контексте. Я просто рад, что могу платить по счетам.

Кроме того, у них была своя клика, и они постоянно продвигали друг друга в Лондоне. Я всегда стеснялся и не хотел в этом участвовать…

Забавно, как-то я записывался с Джеффом – еще где-то в 64-м – но тогда я о нем еще не слышал. Что интересно, он не умел играть с листа – даже читать аккорды. Помню, что песня была с обычной гармонией ми, ля и си, но чтобы уследить за гармонией он смотрел не на лист с аккордами, а на мои руки. А потом он заиграл соло, и это было прекрасно, он даже не знал, в какой тональности звучит песня, на какие аккорды солировал, он просто чувствовал, и это было невероятно! Тогда я сказал ему: «Повтори, как тебя зовут?», он ответил: «Джефф». Я имел в виду в хорошем смысле, так принято среди гитаристов, но, когда я снова встретился с ним в 67-м, он сказал мне: «Повтори, как тебя зовут? Я не могу вспомнить» (смеется).

- Я слышал, что даже после всей написанной вами музыки вы все еще считаете себя в первую очередь автором риффов.

- Думаю, что да, я сочиняю риффы. До Deep Purple я считался соло-гитаристом. Я начал слушать The Who, они писали такую простую музыку и делали из этого песни. Я подумал: «Уверен, что я и сам смогу так писать». И начал пробовать. Сейчас я часто упрощаю риффы до минимума, к своему же недовольству. Может быть, стоит играть чуть более свободно.

Риффы появляются у меня в голове, но мне приходится повторять их по пятнадцать раз. У меня выработалась своеобразная формула; свой способ написания музыки. Наверное, стоит немного его пересмотреть. Вообще, на новом альбоме я и пытался это сделать. В студии я больше думаю о том, держит ли барабанщик темп, или о басовой партии – я не могу расслабиться и играть. Свои партии я накладываю позднее, но я постоянно себя ограничиваю. На записи моя игра звучит так стерильно. Хотя на новой пластинке есть несколько моментов, которые мне нравятся. Это мой любимый альбом из тех, что я записал за последнее время. Его приятно слушать.

Я больше не слушаю собственную музыку, для меня это давно пройденный этап. Я хочу заниматься музыкой, которую будет приятно слушать. Наверное, я взрослею! Мне надоело строчить на гитаре, как пулемет!

И я замечаю, что людей уже больше не заводят фразочки в духе Вана Халена. Он сам играл замечательно, но потом все стали пытаться делать то же самое, только еще быстрее. Сейчас все больше слушают Джеффа Хили или даже возвращаются к Клэптону. Их можно узнать с первой же ноты. Так не только у гитаристов – эти соло в духе «Полета шмеля» больше не впечатляют обычных любителей музыки. Потому что все такие группы звучат одинаково. Наверное, вы это замечали…

- Замечал. Но вам не приходится ограничивать себя как исполнителя?

- Нет, на концертах я обычно играю намного свободнее. На сцене я играю намного лучше, чем в студии, потому что получаю удовольствие и меня вдохновляют зрители. В студии я играю только для инженера, это не очень мотивирует.

- В соло вы даете себе полную свободу?

- Я никогда не разучиваю соло для концертов. Конечно, в некоторых соло есть моменты, которые я запоминаю и использую. Но я предпочитаю играть что-то спонтанное, и каждый раз это получается лучше, чем на проклятых альбомах. Понимаешь, что у тебя есть возможность сыграть что-то всего лишь один раз, эта свобода как-то вдохновляет. Я люблю играть свежую музыку, сыграть партию всего раз и двигаться дальше. В студии приходится повторять все снова и снова. Например, чтобы добиться хорошего звучания барабанов, приходится так мучиться! Из-за этого в своих партиях я начинаю играть совсем стерильно. Но приходится с этим мириться, иначе никак, ведь барабанщик хочет, чтобы его партии звучали идеально…

- Что бы у вас вышло, не будь у вас таких ограничений?

- Сейчас я пытаюсь работать иначе. В студии я просто играю под метроном или драм-машину, наигрываю все, что приходит в голову. Так я экспериментирую, мне это очень нравится, и меня ничто не ограничивает. Я могу играть любые ноты, мне не мешает басист, барабанщик не загоняет и не замедляет темп. Поэтому я люблю играть под метроном. Так я получаю удовольствие от игры, и меня это очень радует, потому что студийная работа для меня обычно головная боль.

- Вы же так и работали с Яном Гилланом. Вы писали бэкинг-треки, а потом ему приходилось на них накладывать свои вокальные партии. При этом раньше он эту музыку никогда не слышал.

- Очень странно, но, судя по всему, так и получается. Когда мы работали с Яном, то сначала записывали всю композицию, а потом передавали ему: «Удачи, Ян». С Джо Линном Тернером мы всегда работаем сообща, я спрашиваю: «Тебе подходит этот аккорд, или лучше его убрать?». Мы больше внимания уделяем гармониям, и песни выходят более мелодичными, потому что мы продумываем мелодии. А Яну мы просто говорили: «Спой что-нибудь поверх наших инструментов».

Вообще, Ян любит так работать, но мы с Джо вместе пишем мелодии. С Ронни Дио мы тоже вместе писали мелодии, но часто я лишь подсказывал ему свои идеи. У Яна странная манера пения, он не справляется с более мелодичной музыкой. Ему нужно подпевать риффам, поэтому мы и писали под него музыку из риффов.

- Вы сознательно изменили направление? Определенно слышно, что вы стали играть мягче…

- Я не считаю, что вообще двигаюсь в каком-то направлении. Это сложный жизненный вопрос: «Куда мы идем?». Музыку нужно держать в рамках, не стоит особо заигрывать с джазом. В песнях должен быть танцевальный ритм, не слишком много уменьшенных трезвучий…

- Вас привлекает джаз?

- И да, и нет. Вообще, больше всего мне нравится музыка 1520-1560-х годов –более ренессансного периода. Средневековая музыка.

- Почему?

- Потому что в то время музыка была такой чистой! Музыкой занимались не ради хит-парадов или лейблов. И это чувствуется. Также я просто обожаю звучание старинных инструментов. Я готов раствориться в этой музыке. Я больше не могу слушать рок-н-ролл. Я слушал его двадцать лет назад. Например, Литтл Ричард – вот это рок-н-ролл – а все остальное слишком надуманно…

- Трудно ли вам придумывать что-то новое?

- Придумывать что-то новое всегда тяжело, так что я и не пытаюсь выдумывать что-то новое. Я просто стараюсь быть собой.

- Быть непредсказуемым?

- Я непредсказуем, потому что я сам не знаю, что буду делать дальше. Возможно, все больше станет проявляться влияние средневековой музыки. Меня очень интересуют тогдашние гармонии.

Описать музыку словами очень сложно, в музыке столько всего, и невозможно выбрать что-то одно. Мне очень трудно говорить о музыке – вообще я редко о ней говорю – я хочу ее чувствовать. Иногда я радуюсь тому, что записал, но не часто. Мне всегда кажется, что можно было сделать и лучше.

- Но новым альбомом вы довольны.

- Да, мне нравится этот новый альбом. Это более многосторонний подход к звучанию группы. Там записан не я один, на пьедестале: «Смотрите, как я умею играть!». У меня там есть несколько маленьких соло, у Джона тоже, Джо чертовски здорово спел. Эту пластинку приятно слушать. Я люблю хороших певцов и ценю хороших гитаристов. Например, я понимаю, что Аллан Холдсворт замечательный гитарист, но его игра вызывает у меня реакцию: «Аааах!».

- Играете ли вы средневековые мелодии на гитаре?

- Ага, постоянно, на акустической гитаре.

- Можете ли вы перенести их на электрогитару?

- Вряд ли. Это разрушит всю конструкцию и смысл этой музыки. Меня привлекают духовые инструменты, хотя я на них никогда не играл, а один из моих любимых инструментов – церковный орган. Мне нравится симулировать его звучание, и у меня есть синтезатор, с помощью которого я превращаюсь в настоящего органиста. Может быть, это уходит корнями в детство – возможно, орган я слышал еще до того, как услышал другую музыку на радио. Не уверен…

- Хотелось бы узнать, что, в первую очередь, заставило вас взяться за гитару…

- Мне нравилось смотреть, как с ней скачет Томми Стил! И я влюбился в ее форму – это очаровательный инструмент. Сначала я хотел быть трубачом, как Эдди Кальверт. Потом барабанщиком, но эти инструменты были слишком дорогими. А гитару можно было купить за шесть фунтов. Вот почему.