Интервью Ричи немецкой газете Die Welt, март 2016 года
Die Welt: Вы когда-нибудь смотрели уроки по YouTube, где гитарные преподаватели показывают как надо играть песни Deep Purple или Rainbow?
Ричи: Нет. Вообще-то это я написал эти песни. Мне нет нужды что-то такое смотреть.
Die Welt: И вам нисколько не интересно, правильно ли поколение YouTube играет вашу музыку?
Р: Нет. Если они будут неправильно играть мои риффы, то я просто скажу: «Неправильно». А если правильно, то скажу: «Именно так, и никак иначе». Знаете, меня не очень-то интересуют все эти цифровые каналы. У меня нет смартфона. Только iPad. И только потому, что мне его подарили друзья. Когда я на своем iPad смотрю YouTube, то это только мои любимые средневековые группы из Швеции, Чешской Республики и особенно из Германии.
Die Welt: Человек, который написал гимн «Long Live Rock’n’Roll», больше не слушает рок?
Р: Теперь не так часто. И не то, что обычно ставят на радио. Я и не знаю, что сейчас происходит, иногда мне что-то рассказывает жена. Если я что-то и слушаю, то хорошую Ренессансную музыку.
Die Welt: Вас всегда многое связывало с Германией. Вы дважды были в браке с немецкими женщинами, записывали здесь альбомы и предпочитаете немецкие замки. С чем это связано?
Б: В шестидесятых я долгое время с перерывами проживал в Гамбурге. Сначала в районе Санкт-Паули, потом у реки Альстер. Мне нравится кухня, архитектура, образ жизни. Для меня Гамбург самый живописный город в мире. Когда я впервые там оказался, то город показался мне поразительно непохожим на Англию. В Германии больше плюсов. Возможно, дело так же и в том, что ваша страна является родиной Баха, Бетховена и всех остальных гениальных музыкантов. В Германии я всегда чувствовал себя как дома. Если бы в шестидесятых я не создал Deep Purple в Лондоне, то, наверное, до сих пор жил бы в Гамбурге. Скорее всего, был бы никому не известным музыкантом. Я до сих пор детально помню, как летел из Гамбурга в Лондон. Там мы с клавишником Джоном Лордом собрали группу. Во время февральской бури.
Die Welt: Вы до сих пор помните немецкий?
Б: Всегда проходит какое-то время, прежде чем у меня получается снова на нем разговаривать. Но после месяца в Германии с моей группой Blackmore’s Night я начинаю понимать почти все, что слышу. Мне нравится, когда окружающие, говорящие по-немецки, думают, что я их не понимаю. С Германией я связываюсь и с Лонг-Айленда, где давно живу. Здесь у меня транслируется четыре немецких ТВ-канала. Я смотрю Бундеслигу. Но я заметил, что немецкое телевидение сильно американизируется. Меня это беспокоит, потому что я люблю Германию именно за ее традиции.
Die Welt: Что это за традиции?
Б: Кроме музыка Ренессанса – в основном шлягеры.
Die Welt: Серьезно?
Б: Я знаю, что этот жанр в Германии не особо жалуют. Для меня же шлягеры – часть типичной немецкой традиции. Эта музыка кажется мне очень невинной в сравнении со, скажем, хип-хопом. Хотелось бы найти лекарство от хип-хопа. Хип-хоп меня очень бесит и злит. Шлягеры – музыка простая, но искренняя и прямолинейная. Я считаю, что такой и должна быть музыка.
Die Welt: Каких немецких шлягер-певцов вы помните?
Б: Я помню старые времена, 1963-1964 года. Драфи Дойчер, Рекс Гильдо, Рой Блэк, Питер Александр. И нельзя забывать про Хайно (смеется)!
Die Welt: Блэкмор слушает Хайно – не могу в это поверить.
Б: Я знаю, что немцев это всегда бесит: «Нельзя слушать такое дерьмо!». А я отвечаю: «Да, именно это я и слушаю». Шлягеры другая, более легкая музыка, над ней не нужно особенно задумываться.
Die Welt: Последние двадцать лет вы играете средневековую музыку. Когда вы объявили, что в июне соберете Rainbow в новом составе, это стало сюрпризом. Вы говорите, что причиной стали ностальгия и артрит. Это английский юмор?
Б: Нет, к сожалению, это правда. Начинает сказываться артрит. Пришлось оперировать один из пальцев. И для меня важна ностальгия. Главное, что эти два концерта должны пройти очень весело. Это моя жена Кэндис обратила мое внимание на нашего нового вокалиста Ронни Ромеро – кстати, именно на YouTube. Я подумал: «Вау, звучит завораживающе». Это вдохновило меня на идею снова дать несколько концертов со старыми песнями Rainbow и Deep Purple. Я не хотел лишь одного: играть эти песни с прежними старыми музыкантами.
Die Welt: Почему нет? Вы же сами критиковали дискриминацию по возрасту.
Б: Дело не в этом. Я столько лет работал со всеми этими музыкантами. Это снова был бы клуб стариков. Те же привычки. На это меня вдохновил именно голос нового вокалиста.
Die Welt: Раньше вы меняли музыкантов так часто, как некоторые меняют трусы. Один из них, Джо Линн Тернер, недавно жестко ругал вас в интервью. Он говорил, что обсуждал с вами возможность воссоединения Rainbow, но вы ему ничего не ответили. Как вы это прокомментируете?
Б: Я не хочу, чтобы из-за этих концертов были какие-то конфликты. Джо может быть отличным парнем, но иногда он бывает злым. А на летних концертах я хочу сконцентрироваться на песнях Rainbow периода вокалиста Ронни Джеймса Дио.
Die Welt: Для многих Дио был лучшим вокалистом Rainbow. Он умер от рака в 2010 году.
Б: Да, у него был невероятно мощный голос. С ним Rainbow играла более тяжелый рок, чем с Тернером. Я даже не знаю, что сказал Джо в этом интервью. Я думал, он переехал в Россию. По крайней мере, так он заявлял в интервью: что он ненавидит Америку и хочет переехать в Россию, потому что у него там девушка. Но я слышал, что он до сих пор живет в Америке. В общем, такие заявления всегда делаются ради денег.
Die Welt: Ваш коллега Джон Лорд умер в 2012 году. С ним вы написали классические песни Deep Purple «Child In Time» и «Smoke On The Water». Его смерть как-то повлияла на ваше решение снова сыграть с рок-группой?
Б: Конечно повлияла. Мы все стареем. Кто знает, кто из нас умрет следующим. Это касается и меня (смеется).
Die Welt: В 2009 году в интервью Джон Лорд говорил, что хотел бы снова сочинять с вами музыку. Дошло ли до этого дело?
Б: К сожалению, нет. За несколько лет до его смерти мы стали регулярно общаться. Он был единственным из Deep Purple, с кем я поддерживал отношения. Он всегда говорит: «Не важно что было в прошлом, давай просто встретимся и поговорим». А как-то он даже сказал, что нам стоит написать несколько совместных песен. Ничего не вышло – то он был на гастролях, то я. А потом он вдруг умер. Меня это шокировало. Я знал, что он болел раком. Но я думал, что ему стало лучше. В память о Джоне я сочинил инструментальную композицию «Carry on… Jon». Но на сцене ее играть мне очень тяжело. Меня часто захватывают эмоции. Поэтому я не играю ее на концертах. Она очень напоминает о Джоне.
Die Welt: Deep Purple снова попали в заголовки. Восьмого апреля группа и бывшие участники в Нью-Йорке будут включены в Зал Славы Рок-н-ролла. А вы, человек, который играл ключевую роль в создании группы и в ее звучании, не хотите идти из-за того, что их нынешний менеджер не разрешает вам выступить с группой. Неужели эта вражда так и не закончилась?
Б: Я сообщил, что подумываю посетить церемонию. И тогда снова началась политическая игра группы. Я не виню в этом музыкантов нынешнего состава.
Die Welt: То есть там будут выступать Ян Гиллан, Роджер Гловер и Ян Пейс с новыми участниками Стивом Морсом и Доном Эйри.
Б: Да. Они играют в таком составе много лет. Меня расстроила реакция их менеджера Брюса Пейна, который просто заявил мне: «Нет. Нет, мы не позволим тебе играть».
Die Welt: Президент Зала Славы пытался выступить посредником и предложил, чтобы на церемонии присутствовали все бывшие участники, но на сцене выступал только нынешний состав. Вы все равно не хотите идти?
Б: Нет. Черт возьми, кто такой Брюс Пейн, чтобы говорить мне нет? Я тогда лучше просто останусь дома.
Die Welt: В Deep Purple вас всегда считали этаким «плохим парнем». В новом документальном фильме «История Ричи Блэкмора» открывается другая сторона. Перед вами преклоняются такие музыканты, как Джин Симмонс и Ян Андерсон. Гитарист Queen Брайан Мэй сказал: «Я не понимаю, почему сейчас не говорят про Ричи. Он был одним из первопроходцев, еще до Хендрикса». Вы знаете почему критики о вас забыли, несмотря на высокое мнение коллег?
Б: Нет. Меня не волнует, что обо мне думают. Для меня важно то, что я сам думаю о себе. Если я доволен своей музыкой, то все хорошо. Когда мне не нравится моя музыка, меня все бесит, и мне не важно, что говорят остальные.
Die Welt: Можно ли вас назвать примадонной?
Б: Нет, это больше связано с эгоизмом.
Die Welt: Тогда почему про вас так говорят?
Б: Для меня важно, чтобы я сам контролировал свою жизнь и решал куда мне двигаться.
Die Welt: В документальном фильме также показан случай, когда вы потеряли самоконтроль: на фестивале Калифорния Джем вы разбили две гитары и сломали ТВ-камеру, а потом вас чуть не снесло со сцены взрывной волной…
Б: Да, получилось довольно круто. По моим указаниям мой помощник полил усилители бензином. Я был так зол, потому что по контракту мы не должны были выходить на сцену до девяти вечера: в сумерках, под полное световое шоу. Организаторы вынуждали нас начать выступление рано вечером, когда еще было светло. Остальные в группе сказали: «Ладно, пойдем на сцену». А я не хотел туда идти – мы так не договаривались. Так что я заперся в гримерке и сидел там до наступления темноты. Потом я очень злой вышел на сцену и сломал гитару. Поверьте, чтобы разбить гитару нужен немалый талант. Затем я ее поджог и бросил в подготовленный усилитель. Как оказалось, помощник вылил слишком много бензина. Усилитель не просто загорелся, случился взрыв. Взрывной волной с лица барабанщика Яна Пейса сбило очки. Но выглядело это здорово. Ничего особенного не случилось, только в сцене осталась зияющая дыра.
Die Welt: Вы пересматриваете видео таких выступлений?
Б: Нет. Для меня это в прошлом. И не ждите, что летом я буду бегать по сцене с большими усилителями. Я просто хочу продолжать играть и понемногу двигаться вперед.