Интервью Ричи испанскому журналу Popular, весна 1980

- Вижу, вы снова полностью поменяли состав группы…
- Знаете, э-э, я люблю перемены (смеется). Серьезно, Джефф Бекк поступает так же, и я очень хорошо понимаю почему. Дело в том, что мне всегда хочется делать все на высшем уровне, но никто не играет настолько хорошо, как мне бы хотелось. Музыкант может подходить для одного альбома, но никак не подходить для следующего. Или он начинает болеть или убиваться наркотиками. Я больше никогда не буду держать музыканта только для того, чтобы сохранить состав группы, я понял это еще в Deep Purple. Я хотел поменять состав группы, потому что мне все надоело, но, по-видимому, это было плохо для имиджа… Но почему группа должна ограничиваться тем, что хочет публика? Я никогда не говорил никому, чтобы он покинул Rainbow, из удовольствия или для того, чтобы поддержать мою репутацию плохого человека. Всегда для этого была веская причина.
- Только музыкальная причина? Не личный конфликт?
- Единственный раз, когда тут были замешаны личные мотивы, был с Ронни… Ронни очень хороший певец, но через некоторое время он полностью потерял всякое вдохновение и не казался заинтересованным, тогда как я был целиком предан группе. Мне кажется, он представлял, что когда я соберу свою группу, это будет вторая Deep Purple. Он думал, что группа будет хорошей в музыкальном плане и при этом в плане финансовом будет на уровне Deep Purple. Когда он понял, что Rainbow этого не добиться, то начал подумывать об уходе… Теперь он поет с музыкантами Black Sabbath, мне кажется, они сменили название на Sabbath. И если Оззи Осборн тем временем продолжит выступать под именем Black Sabbath, это будет очень веселая ситуация.

- Вы никогда не жалели, что Rainbow не достигла уровня популярности Deep Purple?
- О нет, когда я уходил из Purple, я это понимал. В отличие от того, что тогда многие думали, у меня на этот счет не было никаких иллюзий. Я ушел, потому что мне казалось, что Deep Purple сказали все, что могли, но я знал, что это была одна из тех редких групп, которым удалось достичь такого огромного статуса, и что такое не повторяется. Для меня это было бы как надеяться на то, что уйдя из Beatles, я создам Rolling Stones. Серьезно, это просто глупо.
- Почему вернулся Роджер Гловер?
- Мы были недовольны звучанием музыки и продюсированием. Роджер занимался продюсированием, и мы обратились к нему. У нас с Кози очень плохой характер. На сцене еще ничего, но когда у нас разногласия в студии, доходит до драки. Роджер намного дипломатичнее, намного спокойнее. Он выслушивает все наши мнения, принимает их во внимание, приводит всех к согласию и ведет прогресс. Он катализатор, настоящий продюсер, тогда как Мартин был, по существу, фантастическим звукорежиссером, он был доволен записывать все, что мы играли. Сейчас Роджер требует от нас гораздо большего, а у меня самого никогда бы не хватило терпения быть продюсером.

- И продюсер также стал бас-гитаристом?
- У нас был бас-гитарист, но он нам не подходил. Как и многие бас-гитаристы, он, на самом деле, был неудавшимся гитаристом, который всерьез думал, что играть на четырех струнах будет проще. Вы и представить себе не можете, насколько расхожее это заблуждение. Редко можно найти настоящего бас-гитариста, такого как Роджер. В таких условиях было логично, что он стал записывать басовые партии, но сначала я не думал, что ему будет интересно вступать в группу. Но он согласился. Мы впервые выступаем вместе с того момента, как он покинул Deep Purple.
- Ваш новый певец, Грэм Боннет, где вы его нашли?
- Помните Marbles? Это группа, которая вошла в Топ-20 песен в Англии в 1968-м с песней "Only One Woman". Это была очень хорошая песня. Мы тогда начинали Deep Purple, и однажды по радио в машине мы услышали невероятный голос. Идеальный музыкальный голос, который переходил от нижней ми к верхней так, будто ему это ничего не стоило. На переднем сиденье наш тогдашний певец покраснел! Я сказал: «Если нам придется конкурировать с ними, лучше нам сразу завязывать с этим». А потом Грэм пропал. Мне говорили, что он слишком увлекся наркотиками, все такое. Больше я о нем не вспоминал, пока не наступил день, когда нам пришлось найти Грэма… В этом не было никаких проблем.

- Вы работали со множеством великолепных музыкантов. Многим непонятно, почему вы отказываетесь продолжать работать с такими талантливыми коллегами.
- Я слишком придирчив. Я постоянно стремлюсь к совершенству, но всегда забываю, что рок-н-ролл создан не для этого.
- Почему вы разбиваете гитары?
- Это мое последнее высказывание на концерте, когда все уже сказано, и нужно принести гитару в жертву публике. Также это проявление моих животных инстинктов. Я люблю все крушить, это одна из моих вредных привычек. Также это помогает зрителям выпустить пар, потому что обычно это то, чего они сами хотели сделать на работе в течение целой недели. Мне это тоже помогает разрядиться.
- У Грэма очень необычный внешний вид для вашего типа музыки.
- Ага… Просто у него такая прическа, но для людей этого хватает, чтобы сказать: «О, вы подстраиваетесь под новую волну». Это глупо. На самом деле, на Грэма очень повлияли певцы пятидесятых, поэтому он до сих пор носит такую стрижку, вот и все.
- Когда вы записывали первый альбом Rainbow, у вас была очень необычная идея использовать классические структуры в роке. Это не сработало?
- Нет. Это было ошибкой. Создавать рок-музыку в духе XVI века тогда казалось мне оригинальной и необычной идеей. Но после первого альбома я зашел в тупик. Я всегда восхищался музыкой Ренессанса, но всему свое место. Это не то, что публика хочет слышать на рок-концерте. Для такой музыки нужна определенная классическая строгость, которая несовместима с чувством освобождения, присущим рок-н-роллу.

- На сцене вы все еще иногда играете отдельные вставки из классики, но избегаете любых попыток смешивать классику с роком. Сейчас вы считаете, что это смешение невозможно?
- Да. Из этого никогда ничего не выйдет. Должен признаться, что я погряз в самодовольстве… Теперь я стараюсь использовать только самые захватывающие элементы из классики, но делать это очень кратко. Я понимаю, что публике не нужны уроки классической музыки, но с моей стороны было бы лицемерием, если бы на сцене я ограничивался только риффами Чака Берри, а за кулисами чувствовал себя из-за этого расстроенным. В конце концов, когда мне было двадцать лет, классическая музыка меня не интересовала, но любому музыканту, который занимается на своем инструменте двадцать лет, хочется перейти к чему-то более утонченному и техничному, чем рок, например, к джазу или классике. Лично мне джаз не нравится, так что я перешел к классике. Но сейчас я стараюсь смотреть на вещи в перспективе. Я уже двадцать лет играю рок-н-ролл, но пытаюсь создавать честную музыку, для себя и для публики, и давать ей нечто большее, чем то, что они услышали, когда впервые побывали на рок-концерте.

- Что вы тогда думаете о новой волне?
- Честно говоря, я не очень за этим слежу. Большая часть того, что я слышал, мне не понравилась. В целом мне показалось, что все, что они могут играть, это песни вроде ранних Who, "Can’t Explain". Больше меня бесят певцы: терпеть не могу, когда фальшивят и прикрываются тем, что это такой бунт… Мне нравятся Cars. Мне кажется, им действительно есть что сказать, они не просто переигрывают старые рок-н-рольные клише. Не всем нужно быть бунтарями. Против чего выступать? Против всего, что сейчас в моде? 90 процентов панк-групп только этим и ограничиваются, они лишь пытаются навязать новую форму общественного устройства. Я же выступаю против любых форм общественного устройства. Мне не интересно, что думают другие. Я – это я, и все. Я не хочу быть частью новой волны, или старой волны, и чего-то еще. Я буду продолжать играть на гитаре, пока люди будут приходить на мои концерты.
- У вас репутация человека с тяжелым характером…
- Да, это правда. Жить со мной трудно, у меня невозможный характер, но также дело в том, что я эмоциональный человек, и я отказываюсь делать то, чего от меня ждут. Вот почему я занялся этим бизнесом, помимо того, что мне очень нравится играть на гитаре – потому что никто не может указывать мне, что делать. Если я хочу разбить гитару, то я ее разбиваю. Если вы попросите меня принести в номер ужин и выбросить его из окна, я могу сделать и это. Я могу делать все, что хочу, если это не причиняет никому вреда. По крайней мере, я стараюсь этого избегать, но порой это невозможно.

- Подобные привилегии часто приписывают рок-звездам.
- Может быть. Но для меня рок-звезда это кто-то вроде Рода Стюарта или Питера Фрэмптона, на чьи пластиковые костюмы смотрят, поедая мешок с попкорном или коробку с сыром. Такой бизнес мне не нравится.
- У вас тоже есть имидж. Вы всегда одеваетесь в черное.
- Да, потому что мне нравится черный цвет за его напряженность и харизму. Я очень напряженный человек, и это отражается на моей музыке. Мой трудный характер – это не имидж. Я не хороший парень, многие журналисты могут это подтвердить. Настолько, что это стоит мне плохих рецензий. На самом деле, кроме того случая, когда я порвал пленку с интервью журналистки из газеты Record Mirror, потому что она была совсем невыносима, я никогда не грубил журналистам. Просто, э-э… Я не понимаю, почему я должен проявлять к кому-то симпатию, когда на самом деле ее не испытываю. Мне это не интересно! Я просто пытаюсь быть честным перед публикой. Критика – это не что иное, как очередное высказывание представителей истэблишмента. Точка.
- Вы думаете, что критика в адрес Rainbow несправедлива? Группа находится на том уровне, который вас устраивает?
- Нет, ничто из того что делаю я или что делают остальные не находится на том уровне, который бы меня устраивал. Причина в моем ужасном характере!