Интервью Ричи люксембургским СМИ, 31 июля 2017

Luxembourg Wort

- Приветствуем вас, мистер Блэкмор. Как начался тур?
Ричи: Очень хорошо, спасибо. Мы все еще работаем над мелкими техническими проблемами. На это всегда уходит какое-то время, порой мы начинаем звучать так, как нам действительно нравится, только под конец тура.
- С двадцатью годами Blackmore's Night и более пятидесяти лет опыта такие проблемы решаются быстрее?
РБ: Всегда бывают сюрпризы. На вчерашнем концерте у нас было несколько технических проблем. К счастью, у нас хорошая публика, которая не обращает на это внимание.
- Отличается ли ренессансная музыка, которую вы сейчас играете, от рока?
РБ: Когда я только начал исполнять такую музыку, у меня ушло много времени, чтобы к ней привыкнуть, потому что правой рукой на гитаре чаще всего приходится играть фингерстайлом. А когда я играю рок, то пользуюсь медиатором. Уже в этом большая разница: берешь ли ты ноты медиатором или пальцами. У меня не было проблем, но поначалу мне было непривычно играть на акустической гитаре. Сейчас я к ней привык, так что за двадцать лет играть на акустике мне стало чуть ли не удобнее, чем на электрогитаре! В электрогитаре главное звук, громкость, сустейн, бенды. Конечно, на акустике все это не работает. Если на акустической гитаре взять ноту бендом, она расстроится. Так что я чаще играю пассажами на отдельных струнах. Это просто огромная разница. Например, месяц назад я вернулся из тура, где играл роковые вещи. Все прошло замечательно. Здорово иногда побеситься и поиграть громко. Но, конечно, когда я играю акустическую музыку, мне необходимы длинные ногти, так что за этот месяц пришлось очень быстро отращивать ногти, чтобы играть на гитаре фингерстайлом. Также я мажу ногти акрилом, так что они становятся длиннее и прочнее. Такие мелочи все меняют. А когда я играю на мандоле и колесной лире, это вообще другой мир.
- Для таких экзотических инструментов вам нужны какие-то особые приспособления? Что вы делаете, когда они ломаются?
РБ: Что-то я могу починить сам. Кроме того, у меня есть много запасных инструментов, а если каких-то инструментов нет, то мы перестраиваем программу. В обеих группах мне нравится работать с теми же людьми, которым приходится приноравливаться ко всяким капризам ренессансных инструментов.

— Двадцать лет с Blackmore's Night – с другими группами у вас не получалось играть так долго. Дело, конечно, не только в том, что вы женаты на вокалистке?
РБ: Просто в этой группе мне удобнее, чем, скажем, в Deep Purple. Там было слишком много эгоистов, включая меня. Из-за этого никогда не удавалось идти вперед. Когда кто-то спрашивал: «Хотите сыграть там-то и там-то?», другой отвечал: «Нет, не хочу», третий: «А я готов», четвертый: «В это время у меня запланирован отдых». Было сложно. В этой группе такого не бывает. Ты либо с нами, либо нет. Мы с Кэндис управляем группой, и мы согласны по всем вопросам. Ситуация в Deep Purple порой напоминала историю, которую Джон Клиз однажды рассказал про Монти Пайтон: каждый раз, когда они встречались, чтобы что-то решить, было столько мнений, что они не могли нормально развиваться.
- Раз уж мы заговорили о Джоне Клизе – вы сейчас находитесь в состоянии «Башен Фолти»? Это сериал Клиза о безумном отеле.
РБ: (Смеется) Моя жизнь всегда напоминала «Башни Фолти». И я очень часто останавливаюсь в отелях, напоминающих «Башни Фолти». Вы когда-нибудь пробовали заказать завтрак в 12 часов дня?
- Да. Это сложно.
РБ: Безнадежно. Я десятилетиями прошу готовить мне завтрак к полудню. Это шокирует каждого владельца отеля. «Завтрак в 12? У нас такого не бывает». В Германии мы даже не произносим слово «завтрак». Мы просто заказываем «яйца, немного бекона, может быть, какой-нибудь тост и кофе». Как ни странно, это работает, если только не произносить святое слово «завтрак». Старый гастрольный трюк.
- Blackmore's Night живет ностальгией. Вы ностальгический человек? Как вы смотрите на свою жизнь?
РБ: Я почти все забыл. Кэндис часто приходится напоминать мне, кто я. Главное, что я забыл все плохое. Я стараюсь помнить хорошее. Например, я спрашиваю Кэндис: «Почему я никогда не переживал такую-то ситуацию?», а она рассказывает мне, что это со мной уже случалось. Чаще всего в своей жизни я смотрю вперед, а когда я вспоминаю прошлое, то это только ради музыки.

- Никогда не забуду первый концерт Deep Purple в Люксембурге в 1971 году. Что насчет вас – горит ли в вас еще тот огонь, когда вы вспоминаете те времена?
РБ: Я люблю вспоминать начало семидесятых. Когда пришел первый успех, это было очень захватывающее время. Но у меня не было никакого желания летать в Америку. Мне не нравились такие долгие путешествия. Я тогда даже просил менеджеров подыскать мне замену для американских туров. Для меня все это было слишком далеко, и в культурном плане тоже. Но до этого было здорово. В 1970-м мы с Яном Гилланом и Роджером Гловером твердо заявили, что нам больше не нужны эксперименты с оркестрами. Мы были друзьями, между нами была особенная связь. С 1974-го мы стали расти в разные стороны, в том числе и в музыкальном плане.
- Вряд ли вы помните ваш первый концерт в Люксембурге в 1971 году.
РБ: Не особо. Мы тогда невероятно много работали, и играли повсюду. Помню, как менялся ландшафт, когда мы ехали через Голландию и Бельгию в Люксембург. Великолепные замки и горы, никаких больших полей. А мое первое воспоминание о Люксембурге связано, конечно же, с люксембургским радио. Когда мне было 12, в Англии эти слова были синонимом рок-н-ролла.
- Каково это, через все эти годы осознавать, что ты оказал такое большое влияние?
РБ: Не знаю, я часто о думаю о так называемой славе, которую я заработал. Я не отношусь к ней слишком серьезно. Я это я, очень простой человек. Когда у меня получается продавать альбомы, и когда люди приходят на наши концерты послушать нашу музыку, я этому рад. Я ни на секунду не поверю, что я в чем-то особенный. Мы просто делаем свою работу и пытаемся выполнять ее как можно более хорошо, что включает в себя дисциплину и много практики. Я довольно много занимаюсь на гитаре. Мне кажется, я слишком чувствительный человек, чтобы всерьез верить, когда мне говорят: «О, ты такой…». Я отвечаю: «Ну и что?». Это все бессмысленно. Но если это помогает привлечь кого-то на наш концерт – ладно, я с этим согласен. Мне всегда казалось странным давать автографы. Я этого не понимаю. Я знаю, что в этом бизнесе некоторые считают себя особенными. Конечно, это очень известные люди. Но если так думать, и если у тебя есть эго, то что ты будешь делать, когда однажды станешь никем? Они не могут справиться с тем, что со временем популярность спадает. Все остаются популярными лишь какое-то время – большинство. Но надо понимать, что однажды твоя популярность начнет падать, и нужно стоять ногами на земле. Хотелось бы думать, что мне это удается. Я слишком чувствителен, чтобы думать: «Я особенный, я сделал что-то выдающееся». В рок-н-рольном бизнесе слишком много людей, и я просто еще один человек в рок-н-рольном бизнесе.

- В 1995 вы вернулись к Rainbow. Весь мир все больше склонялся к компьютерам. А вы вдруг решили от всего отрешиться и играть ренессансную музыку. Почему?
РБ: Впервые я услышал ренессансную музыку в 1972 году, это был Дэвид Монро с лондонской труппой старинной музыки. Это было невероятно. С тех пор я почти только ее и слушаю. Даже по вечерам после рок-концертов я слушал такую музыку. Альбом Rainbow 1995 года был неплохим, но я был не слишком доволен тем, что два участника группы спорили со мной из-за денег. Все дошло до конфликта, поэтому я выразил ультиматум: либо мы без ссор продолжаем играть с Rainbow, либо мы с Кэндис будем заниматься нашей музыкой-кроссовером с ренессансом. Я давно хотел этим заниматься, но всегда был занят монстром Rainbow или монстром Purple…
- Которых создали сами.
РБ: Да, правда. Но я тридцать пять лет хотел выбраться оттуда. Все предупреждали нас: «У вас ничего не получится», «никому не нужно средневековье», «вы с ума сошли». Но это еще больше меня вдохновляло – то, что промоутеры и менеджеры не смогут на нас заработать. К тому же, замки и крепости — это мое хобби. Но с Deep Purple или Rainbow сыграть там было попросту невозможно.
- Blackmore's Night почти всегда играют в старинных замках, а из украшений на сцене только один фон. Вам не кажется, что это слишком?
РБ: Почему? Мне это нравится. Некоторые спрашивают, почему я ношу колготки. Мне нравятся колготки и сапоги, мне в них удобно. Возможно, что кому-то это тоже нравится. Когда я смотрю на современные рок-группы, на то, как они одеваются и играют, и вижу, что им нужна стена из усилителей Маршал, чтобы быть принятыми публикой, то нахожу это странным. Такое происходит уже 50 лет.
- Вы следите за современной сценой?
РБ: Порой я ее посматриваю, но она для меня ничего не значит. Сегодняшний рок-н-ролл, на мой взгляд, это просто копия того, что уже было сделано раньше. Я предпочитаю тратить свое время на изучение и открытие неизвестных ренессансных кроссовер-групп. Рок-н-ролла с меня достаточно.
- То есть вы не ходите на вечеринки звукозаписывающих компаний и на концерты других групп? Даже если вас приглашают?
РБ: Нет, даже если и приглашают, то…
Кэндис: Когда он что-то смотрит на YouTube, то это настоящая ренессансная музыка и средневековые группы, о которых никто не слышал.
- Следите ли вы за мировыми новостями? У меня часто складывается ощущение, что вы заперлись в вашем ренессансном мире.
РБ: Да, конечно. Я смотрю новости. О политике я знаю больше, чем кажется многим.
КН: Ричи почти что подсел на политические ток-шоу – возможно, потому что ему больше не приходится волноваться о современной музыке.

Аудиоверсия:

RTl:

Блэкмор говорит о Зале славы рок-н-ролла (что включение туда для него ничего не значит, так как многие действительно хорошие музыканты туда не включены, зато там есть несколько неподходящих персонажей), о ренессансных инструментах, об успехе (что для него важнее играть музыку так, как ему нравится, чем стремиться к популярности у широкой публики). Также Ричи говорит, что они с Кэндис порой спорят, но не о музыке, а о том, когда им завтракать.