Интервью Ричи журналу Guitar, конец 1996 года

Место действия – маленький ресторан в часе езды от Нью-Йорка, очень мрачный и очень тихий. Поздняя ночь, Ричи Блэкмор сидит в темноте в черной одежде, пьет вино и выглядит моложе, чем двадцать лет назад. Он легко смеется и совсем не кажется таким угрюмым и грозным, каким его выставляют фотографы и критики. Он просто один из самых важных, легендарных и знаменитых гитаристов в рок-музыке. И этим вечером он более чем открыт для разговора на эту тему.

- Почему у вас репутация одного из самых сложных гитаристов?

- Ну, я не многословный человек. Я один из тех… Мне мало есть что сказать. Многим кажется, что это связано с раздражительностью, но нет. Просто у меня есть дела поинтереснее, чем, скажем, интервью или кучи деловых встреч. Например, помыть кота, посидеть на улице и покушать фрукты. Как интервью и встречи связаны с музыкой? Я свой худший враг. Я предпочитаю ничего не говорить, отчего меня, естественно, прозвали «сложным». Я слышал, Бетти Дэвис однажды сказала: «Ты – никто, если ты не сложный» (смеется).

- Почему вы решили выпустить новый альбом, тем более под названием Rainbow, после событий недавних лет, ссору с Purple, смену менеджера и беготни с лейблом?

- В последнем туре Deep Purple ребята стали сильно настроены: «Ну, еще один день, еще один доллар – просто будем работать. У нас хороший бизнес». А я думал: «Ага, хороший бизнес, здорово, но ребята, звучим мы плохо. Мы подыгрываем человеку, который превращает все в цирк». Однако всем было наплевать. Может, мне и нечего сказать, но я решил, что должен попытаться, чем продолжать принимать в этом участие. Тогда я решил уйти. Потом собрал новую группу, но не собирался называть ее Rainbow. Однако на лейбле решили, что хотят, чтобы группы называлась Blackmore’s Rainbow. Я говорил, что не очень хочу возвращаться к такому названию, это другие музыканты. Хотел назвать группу как-то по-другому. Нет, они начали спорить, их волновали вопросы маркетинга, графики, всякие важные заботы по бизнесу. Тогда я ответил – ладно, согласен. Опять же, я бы предпочел назвать группу как-то по-другому и начать все заново.

- Как вы нашли музыкантов для альбома «Stranger In Us All»?

- С барабанщиком я уже работал, а про певца Дуги узнал, когда в буквальном смысле наткнулся на его демо-кассету. Я думал позвать Джо Линна Тернера, мы все еще дружим, но я бы сказал, что у него более балладный голос, а мне хотелось слышать что-то более блюзовое и грубое. С остальными ребятами я часто играл на джемах, или же меня с ними познакомили друзья или я узнал о них через рекомендации.

- Вы поедете с этим составом в тур по США?

- Да, но я не очень доволен нашим звучанием.

- Однако все равно поедете в тур.

- Да.

- Но вы недовольны звучанием.

- Нет, я никем не доволен.

- Почему?

- Это просто моя черта. После трех месяцев знакомства люди мне надоедают. Наверное, это какая-то психологическая проблема. В целом я недоволен собой, но вымещаю это на других.

- Вы хотите сказать, что не собираетесь долго заниматься Rainbow?

- Ну, я записываю новый альбом, основанный на музыке времен Ренессанса. Мы называем его «Средневековым проектом», многих он заставляет нервничать, потому что они считают, что я сильно рискую. Мы собираемся играть музыке в стиле Ренессанса XVI века, но загримированную так, что она будет звучать современно.

Мы берем старинные мелодии, добавляем что-то свое и получаем новый стиль – почти что акустическую поп-музыку. Сейчас у нас в группе четыре музыканта, включая девушку-гитариста. Я от этого в восторге, а я редко прихожу в восторг. В этой музыке есть цыганская страсть, что-то менестрельское, свободное от технического коммерческого мира лейблов.

- Это очень далеко от всего, что вы делали раньше.

- Да, так и есть. Эта музыка по большей части основана на мелодичности. Я люблю мелодии. Для меня это важнейшая часть любой музыки. Но на самом деле это, скорее, кроссовер. На альбоме звучат акустические гитары, флейты, лютни, все такое. Впервые музыкой менестрелей я увлекся в Германии в 1985 году, мы с друзьями во время отпуска остановились в одном замке. Была сильная буря с грозой – типичная готическая обстановка для фильмов ужасов. Мы пропустили несколько кружек немецкого пива, одно это уже фантастика, и вдруг внезапно в замке начала петь и играть на колесных лирах, рожках и лютнях группа менестрелей. Они играли, а я думал – это невероятно, вот чем я хочу заниматься. Тогда я спросил их, не нужен ли им в группе гитарист? Они ответили – нет, гитарист нам не нужен. Я впервые получил отказ (смеется). Но играли они просто изумительно. Помню, как они меня тронули – хотел бы я уметь так вдохновлять людей. Это была стопроцентная, искренняя музыка. Меня очень напрягает современное искаженное представление о музыке. Главное бизнес, а не музыка. Дошло до того, что музыка стала совсем приторной, совсем искусственной.

- Тогда что вы думаете о современной гитаре, грандже и разных видах альтернативы?

- Мне не нравится, и все. Многие говорят, что так молодежь реализует себя и выпускает энергию. Это нормально, но нужно, чтобы у них еще было немного таланта в музыке. Нельзя просто брать гитару и по ней долбить. Меня это напрягает. Поэтому я стараюсь держаться от такого подальше.

- Вам всегда удается обыгрывать мелодии простыми, но интересными гитарными риффами и фразами. Где вы этому научились?

- Первой группой, которая мне действительно понравилась, была The Who, еще в 64-м или 65-м годах. Я любил «I Can’t Explain» и «My Generation» - просто сногсшибательные песни. Мне хотелось играть «I Can’t Explain», одевшись в куртку с британским флагом, для меня это был предел мечтаний. Они все играли так просто, три аккорда и небольшой рифф. В то время я очень увлекался гитаристами вроде Уэса Монтгомери и Леса Пола, а также очень быстрыми гитаристами кантри, крайне сложной музыкой. Поэтому я послушался совета Пита Таунсенда, который говорил, что нужно играть проще, и начал сочинять мелодичные фразы, достаточно простые, чтобы почтальоны могли насвистывать все, что я играл. С тех самых пор, иногда себе во вред, я делаю музыку простой и ясной, чтобы люди могли ее понимать. В Purple и Rainbow мы часто писали очень сложные аранжировки, но поиграв их пару дней, мы переглядывались и спрашивали: «Кого мы пытаемся обмануть? Как упражнение — это здорово, но человеку, который только включил радио, это ничего не скажет». Тогда мы просто разбирали песню на части, убирали все сложные места и делали ее проще.

- Когда вы создаете риффы, то отталкиваетесь от паттернов, привычных пальцам, или продумываете их в голове? Или вы пишете их заранее?

- Я приучил себя все упрощать, так что сейчас, даже когда я импровизирую, то все равно начинаю играть риффы. В основном я импровизирую фразами. Помню, как меня спрашивал Джимми Пейдж: «Где ты взял фразы, которые ты играешь?». Я ответил: «Не знаю, я думал, что все знают такие фразы». Но они с Джеефом Беком не играют фразами, чаще всего они играют отдельными нотами и долго их удерживают. Обучаясь игре на гитаре по моему способу, слушая таких гитаристов, как Лес Пол, я пришел к мысли, что на гитаре очень важны обращения. Обращения учат много большему, чем просто базовые позиции или аппликатуры. Скажем так, в музыке было время, когда все гитаристы играли боксами. В то время играли в боксе на верхних нотах, потом в боксе на нижних, но понятия не имели, что за ноты между ними – что их связывает. Мне казалось странным, что они не понимали, что это все обращения; что они могли бы играть все эти обращения по всему грифу.

- Размышляете ли вы над музыкой в плане теории и тональностей?

- И да, и нет. От того, что я много занимался, я слышу разницу в тональностях. Какое-то время я был одержим тональностью соль. Соль очень яркая, прямолинейная тональность. Фа-диез очень мрачная и утонченная тональность, но она может звучать и очень зловеще. Ми просто очень сильная. А еще есть ре, очень весенняя тональность. К тому же ре – довольно старинный, более ренессансный аккорд. Ля-минор сейчас, наверное, моя любимая тональность. А ми мне иногда кажется слишком банальной.

- Начиная с «Burn» и на первых альбомах Rainbow в вашей игре чувствовалось сильное влияние восточноевропейской музыки, вы использовали венгерские гаммы.

- Точно. Это мои любимые гаммы. Они меня заводят, в них есть такая цыганская страсть. Я имею в виду турецких цыган, или что-то израильское. Обожаю слушать такую музыку. Иногда по телевизору или радио я ловлю всякие зарубежные станции, где можно услышать турецкие группы, у них очень странные инструменты, а вокалисты поют непривычные полутона. Такая музыка меня сразу мотивирует, берет за живое.

- Когда вы впервые с ней познакомились?

- Нигде, не могу вспомнить, не в этом мире. Мне кажется, это было четыре столетия назад, это связано с моей верой в реинкарнацию. В такой музыке есть что-то, что возвращает меня в другое время.

- Не пробовали ли вы играть в другом строе, учитывая ваш интерес к средневековой музыке?

- Я не уделял этому достаточно внимания. Максимум, на что я осмеливался – опускал струну ми в ре. Мне до сих пор непросто чего-то добиться от гитары и в правильном строе. Если, конечно, мы используем правильный строй.

- Роберт Фрипп считает, что все гитаристы используют неправильный строй.

- Должен сказать, Роберт Фрипп невероятный гитарист. Помню, как услышал «In The Court Of The Crimson King». Я впервые услышал гитариста, который мог сыграть что-то, чего не мог сыграть я. Учитывая мой опыт сессионной работы, меня бесило, что я не мог уловить тайминг. Знаете, там есть средняя часть, где много пауз (судя по всему, Ричи говорит про песню «21st Century Schizoid Man» - прим. Пер.). Иногда мне попадаются совсем простые вещи, а я не могу их снять. Поэтому иногда я ужасен в сессионной работе. Может, мое подсознание не хочет это учить.

- Многие не знают, что тинейджером вы часто занимались сессионной работой, и что вы с Джимми Пейджем шли по следам Джима Салливана.

- Маленький Джим – Пейджи – часто играл на гитаре в рок-н-рольных сессиях. Он был очень самоуверен, а мне не хватало уверенности. Я часто говорил: «О нет, у меня не получится», отлично понимая, что я, скорее всего, могу так сыграть. Большой Джим Салливан прекрасно умел играть с листа и мог воспроизвести что угодно, поэтому они вдвоем держали весь рынок. Я не так часто занимался сессионной работой, но был весьма доволен в моем маленьком мирке, голодая (смеется).

- В студии у вас репутация перфекциониста. Любите работать в студии?

- Нет. У всех в подвале есть студия – а у меня в подвале бар. Я не хочу строить в подвале студию, для меня студия как больница. Музыка – продолжение моей жизни; но ее запись похожа на удаление нерва, поход к зубному. Там все время: «Итак, парни, лучше нам сделать все правильно, давайте настроим все инструменты». Мне всегда кажется, что я в камере пыток, но профессионализм помогает с этим справиться.

- То есть вы лучше играете на концертах?

- На концертах я играю лучше, так как знаю, что второй попытки у меня нет. Могу пропустить два стаканчика чего-нибудь крепкого и расслабиться: «Да, я начинаю получать удовольствие; вот и зрители, поехали». А в студии, когда я только начинаю бегать, прыгать и трясти головой, мне вдруг говорят: «Нужно сыграть еще раз». Это мой главный кошмар, я все время думаю о том, что услышу, как мне говорят: «Можем попробовать еще раз?».

- Ваше студийное соло в «Highway Star» называют одним из первых примеров баховского шреда. Возможно, этим соло вы создали Ингви.

- Ингви очень хороший музыкант. Мне кажется, скоро он представит великолепный материал, когда успокоится и перестанет рисоваться. Возможно, он мог бы быть чуть более оригинален, но мы все воруем. Я воровал у Хендрикса, Пейдж воровал у всех – и часто – у него большая коллекция пластинок. Так что мы все воруем. Мне бы лишь хотелось, чтобы Ингви не носил те же костюмы, что и я (смеется). Меня это волнует. Нет, он классный. Наверное, многие ждут, что я начну унижать других гитаристов.

- Есть гитаристы, которых вам нравится слушать?

- Моим кумиром является Джефф Бек. Этот чертов парень берет ноты из воздуха, вы представляете? Иногда он находит ноты, которых нет на моей гитаре. Когда вышла «Shapes of Things» - в 64-м или 65-м – все начали говорить: «О боже, кто это, черт возьми, такой? Почему он играет какие-то индийские вещи? Это надо запретить». Он просто был слишком хорош.

А еще Фрэнк Заппа. Как принято говорить, его очень не хватает. Я обожал Фрэнка Заппу. Когда он начинал говорить, для меня все останавливалось. Мне нравилось, как он рассуждал про Америку и все остальное… Он все сказал.

Я считаю, что Ван Хален изобрел гитару заново. Где-то в 1968 году я видел, как кто-то играл тэппингом, но не придал этому значения. Я никогда нормально не слышал такую игру, пока ее не использовал Эдди. Он превосходный музыкант, сильный гитарист и чудесный человек.

- А вот острый вопрос: как вам Стив Морс?

- А, серьезный вопрос (смеется). Я был его большим поклонником, когда он играл в Dixie Dregs. Где-то в 1981 я услышал одну его вещь и не мог поверить, как здорово он играл. Я задумался – кто это такой? Очень быстрый кантри-гитарист, гениальная вещь. Тогда я ушел к себе в комнату, полчаса поныл и напился, осознав, что всегда есть музыканты, которые могут тебя порвать. Я был сильно впечатлен.

Многие говорят, что он мастер на все руки, но я до сих пор его большой фанат. Он всегда носит с собой гитару, это его пропуск в жизнь. Я это понимаю. Я взялся за гитару, потому что чувствовал себя таким неполноценным. «Может быть, если я научусь играть на гитаре, то стану кем-то и сделаю что-то, что будет иметь значение». У меня чувство, что с ним было так же, и я сочувствую таким людям. Конечно, не могу ничего сказать про группу, в которой он играет (смеется). Он все поймет сам.

- Раз уж речь зашла об этой группе – как вам Джо Сатриани?

- Джо классный гитарист, но не в моем стиле. Я купил «Surfing With The Alien» и сказал: «Отличный гитарист». Но дослушивать и переслушивать альбом я не стал. Чего-то не хватало. У него было все, но на мой взгляд он звучит слишком сосредоточенно. Я с ним не знаком, но он кажется мне очень спокойным и погруженным в самоконтроль. В этом я ему завидую, но порой начинаю думать – минутку, для такого парня это все слишком просто. Ему стоит поработать чуть больше, наделать больше ошибок. В его игре я не слышу ни одной плохой ноты. А я хочу слышать что-то типа: «О, не уверен, что смогу точно взять эту ноту или отыграть это соло… о нет… о… а… Получилось».

- Purple прилагают много усилий к тому, чтобы вычеркнуть вас из своего наследия.

- Ладно, вот что случилось с Deep Purple. Во время последнего тура я написал им письмо о том, что не могу терпеть этот цирк. Группа отличная. Я их люблю, но певца воспринимать не могу. Я знал, что так и будет, но они упрашивали меня несколько месяцев. Тогда я сказал: «Знаете что? Попробуем, посмотрим, что случится». И после шести недель на гастролях я так просто не мог. Представления Яна Гиллана о музыке кардинально отличались от моих. Я люблю мелодии, мне нравится, когда певцы помнят слова.

Я написал им всем письмо о том, что вынужден уйти, но что я останусь с ними еще на шесть недель, пока они не найдут другого гитариста. На мой взгляд, лодка уже тонула, но я не хотел бросать корабль. В этом я был уверен. Менеджеры говорили: «Не будем портить дело. Продолжайте играть, и мы заработаем кучи денег». А я отвечал: «Ага, конечно, мне нравится зарабатывать кучи денег, но не таким способом». Тогда менеджеры сказали: «Ну ладно, мы тебя больше не держим», хотя я работал с ними 18 лет.

Наверное, они решили, что я им больше не подхожу, возможно, потому что они не играют в футбол – это слишком агрессивная и жесткая игра. Они все время катаются на лыжах, играют в гольф, занимаются дайвингом, отдыхают в Санта-Крус и Вермонте, все такое. А я совсем другой. Я играю в футбол, ошиваюсь в самых плохих местах.

Роджер Гловер обожает кроссворды, часто сидит за компьютером, любит все это интеллектуальное дерьмо. Я всегда говорил: «Эй, давайте устроим розыгрыш, а потом пойдем общаться с призраками!». А они отвечали: «Что? Так нельзя!». Поэтому между мной и остальной группой всегда было недопонимание. Они от природы более академичные люди, но у них нет страсти. С ними спокойно, чересчур спокойно.

Но я думал, что они скажут: «Мы понимаем, найдем кого-то другого. Давай останемся друзьями». Но нет! «Ричи капризничает, он сложный и не контролирует себя». Минутку! Я послал вам письмо, думал, что мы все были лучшими друзьями. Вот это меня очень задело. Когда кто-то решает уйти, это не должно превращаться в травлю.

Во всем я виню Яна Гиллана. Остальные хорошие музыканты, но я не мог терпеть отношение Яна к зрителям. Он говорил мне: «Я не могу петь такие-то песни, потому что у меня нет голоса, едва могу говорить». Я отвечал: «Ладно, не будем их играть». А потом той же ночью вместо того, чтобы лежать в кровати, он уходил гулять и веселился 48 часов. Вот что меня так злило. Это как если бы я вышел на сцену и сказал: «У меня сегодня всего четыре струны, я не помню мелодию и не настроил инструмент», а потом просто бы посмеялся. Вот такая история.

- Не могу не задать этот вопрос. Вы написали «Smoke On The Water», самый известный гитарный рифф всех времен. Об этом можно написать и на вашей могиле. Это хорошо или плохо?

- Меня это не волнует. Странно, однажды я зашел в гитарный магазин, и там было написано: «Пожалуйста, не играйте «Smoke On The Water». Но, наверное, этим можно гордиться. Я нечасто ее играю и никогда не репетирую. Нельзя недооценивать успешные вещи. В наше время вообще так трудно добиться успеха, что нужно принимать любой успех. Наверное, так было и с Бетховеном. Скорее всего, ему всю жизнь говорили: «Классные ноты в Пятой симфонии». А он, вероятно, отвечал: «Спасибо, но как насчет моих других симфоний?».

- Как вы играете «Smoke On The Water»?

- Квартами, начинаю на третьем ладу, а потом на первом. Я хотел сделать музыку Deep Purple острее, поэтому пытался сыграть что-то мощное. Но когда я вижу, как люди играют этот рифф, то замечаю, что они всегда играют его ударом медиатора. А я же беру ноты двумя пальцами одновременно, большим и указательным. Всего две ноты. Когда гитаристы начинают играть медиатором, то задевают и другие струны, отчего все звучит немного не так. Но звук надо извлекать щипком, а не ударом. Это фингерстайл-рифф (смеется).

- Если вы больше не сможете играть на гитаре или бросите это дело, то остаток жизни проведете, играя в футбол?

- Ага. Это и исследование паранормальных явлений. Обожаю останавливаться в домах с привидениями.

- В них правда живут привидения?

- О да. Однажды мы останавливались в гостинице, где жили шесть привидений. Мы проводим спиритические сеансы, общаемся с ними. Я люблю призраков, для меня это шаг к понимаю смысла жизни. Мне сложно принять, что люди просто умирают и от них ничего не остается. Что случается дальше? Поэтому я пытаюсь изучать этот паранормальный мир, чтобы немного себя просветить. Я не очень доверяю организованным религиям. Нахожусь в постоянном поиске. Музыка помогает. Она очень успокаивает – позволяет взглянуть на вещи по-другому.