Беседа с журналисткой, которая считает себя христианкой

Вопрос: Я согласна с тем, что религия должна иметь определенное место в жизни человека и общества, но люди, слишком отдавшие себя религии, теряют интерес к науке, философии и искусству, а в своей личной жизни они как бы замыкаются в себе, уходят от мира. Не кажется ли вам, что они этим самым обедняют свою жизнь? (Разговор шел об одном близком для нас человеке, и поэтому по известным причинам я не называю имя).

Ответ: Религия не сужает человеческую жизнь, а напротив, открывает новые горизонты бытия. В философии люди ищут ответы на мучительные вопросы — в чем смысл жизни, и не находят их. Религия открывает человеку то, что находится за пределами науки и философии, — причину, смысл и цель жизни. Поэтому, если смотреть на религию как на средство познания мира и человека, то она представляет собой высшую философию и науку всех наук. Религия не обедняет эмоциональную сферу человека, так как в основе ее лежит любовь к Божеству и людям, только это качественно другая, духовная любовь. Религия открывает красоту человеческой души как образа и подобия Бога. Если чувственная, земная любовь часто кончается разочарованием, охлаждением, эмоциональным равнодушием, а иногда даже ненавистью, то христианская любовь, имеющая своим источником Бога, неизменна. Она не ищет своего, а отдает себя другим, и не вычеркивает из сердца даже своих врагов. Сравните ее с той любовью, которая демонстрируется в кинофильмах, о которой пишут книги, и вы увидите, насколько светлее и радостнее христианская любовь.

Религия включает в себя мистику. Это особые возвышенные переживания человека в его внутреннем общении с Божеством. Там человеческой душе открывается красота духовного мира, перед которой земное искусство кажется похожим на игру теней. Религия действительно ограничивает человека, но в чем? В том, что недостойно призвания человека, но ведь всякая нравственность тоже полагает ограничение; например, я уверен, что вы не можете воровать или, любя свою семью, изменять своему супругу, ведь это тоже ограничение, но оно не обедняет вашу жизнь.

Вы упомянули о науке, но великие ученые, решая научные задачи, тоже уходят в себя, иной раз настолько, что казались окружающим какими-то чудаками или очень рассеянными людьми. Но это были периоды их интенсивного творчества, поэтому концентрация верующих на самом главном в жизни не обедняет, а обогащает их жизнь. Вы, наверное, видели эту картину, как свет прожектора освещает ночное небо, словно струя, бьющая вверх. На чем основано устройство прожектора? — На концентрации света: рассеянные лучи света сужаются в узкое поле, и он приобретает особую силу и интенсивность. Ведь нельзя сказать, что это обедненность света. Душа верующего находится в самых высоких истинах, которые неисчерпаемы по своей глубине и всегда новы. Если верующий не желает рассредоточиваться, как бы размениваться на второстепенные и ненужные предметы, то в этом его сила, а не слабость. Я говорил о том, что высшее религиозное чувство, мистика познается лишь внутренним опытом и недоступно нерелигиозным людям, в том числе, даже церковным попутчикам, которые не прочь учить Церковь. Но давайте сравним Библию с современной литературой, скажем, с журналами и газетами последних лет. В чем больше красоты? Где более высокое искусство, даже с художественной точки зрения? Что же в сущности теряют верующие? Счастье — это прежде всего отношение человека к жизни. Верующие легче переносят испытание и страдание, те экстремальные условия в физическом и психическом плане, в которые нередко попадает человек. А у неверующих обычно во время несчастья как бы почва колеблется и уходит из-под ног. Я уже не говорю о том, что верующие спокойно примут неизбежную для человека смерть, а у неверующих смерть — крушение всех его надежд. Неверующий часто среди людей испытывает щемящее чувство одиночества, а верующий никогда не бывает один, он постоянно чувствует присутствие Бога. Поэтому вера — самое великое счастье.

Вы говорили о том, что вера должна занимать определенное место в жизни общества и человека. Судя по вашим словам, довольно ограниченное, чтобы не стеснять человека. Но здесь отсутствует какая-либо логика. Если Бога нет, то вера не должна занимать никакого места. Тогда вопрос о вере бессмыслен — это ведь не пугало для детей. А если Бог есть, с чем вы, кажется, согласны, то вера должна быть центром человеческой жизни, самой главной из всех его ценностей, стержнем, на который должны опираться все поступки и действия человека. Странное противоречие: верить в Бога и в то же время отводить Ему место где-то на чердаке человеческого сознания. Поэтому надо или верить и жить по вере, или не верить и тогда вообще не трогать святыню. Вы говорите о слишком большом увлечении, но разве может быть что-либо «слишком большое» в сравнении с величием и красотой Бога. Компромиссная вера — душевная теплохладность. Это ни что иное, как лицемерие по отношению к Богу, желание найти в самой религии гарант своей комфортности.

Вопрос: Я много ездила по Европе и видела католические храмы. Там люди во время богослужения сидят на удобных скамейках и в креслах, они не толкают друг друга, каждый может свободно размышлять о Боге. Там между людьми пространственная дистанция, а в православном храме какая-то обезличенная толпа, которая отталкивает и пугает меня, к тому же у меня болят ноги и мне трудно стоять долгую службу, а как чувствуют себя другие, более старшие по возрасту.

Ответ: Больным и престарелым разрешается сесть, для этого есть скамейки в каждом храме, обычно у стен.

Вопрос: Когда я прихожу в храм, то они уже заняты другими, если даже будет свободное место и я сяду, то на меня будут смотреть неодобрительно, как на молодую, но ведь и молодая может быть больной. В католическом храме созданы удобства для прихожан. Не могу же я ходить в храм со своим стулом.

Ответ: В греческих храмах уже стоят скамейки и кресла, как и в Европе. Ну, давайте рассмотрим ваш вопрос. Вы человек, принадлежащий к интеллигенции, поэтому я приведу как пример слова Эйнштейна, вернее, его мысли о том, что время человеком воспринимается очень субъективно, например, беседа с любимой женщиной в течение двух часов, 40-минутная лекция в аудитории и несколько секунд, когда человек силой воли заставил себя держать руку на горячей сковородке, в субъективном ощущении времени могут оказаться как равные периоды. Если бы вы молились от души в храме, то забыли бы о болезни ног. Ведь ваша профессия журналистки требует от вас в некоторых случаях проводить на ногах в ожидании или беседе по несколько часов. А теперь представьте, что вы встретились после долгой разлуки с любимым другом или подругой где-нибудь на улице, где нет скамейки, то как незаметно пролетело бы время, и вы не заметили бы усталости. Вы простите меня за откровенность, но вам скучно на Литургии, и поэтому вы фиксируете свое внимание на недомогании или болезненных ощущениях, которых не замечаете в другое время. Кто включен в молитву, для тех богослужение проходит как несколько минут, и ему даже больно, что служба уже кончилась. А для того, кто не молится, время службы растянуто наподобие резинового жгута. Он переминается с ноги на ногу, зевает, озирается вокруг, мечтает о том, чтобы служба скорее кончилась, и часто, не дождавшись конца, под предлогом недомогания или каких-то неотложных дел выходит из храма.

Вы назвали народ, собравшийся в храме, толпой — справедливо ли это? Толпа — это понятие чего-то случайного, темного, неуправляемого, но разве люди собрались здесь стихийно или случайно? Они объединены одним духовным полем, одной верой, одними переживаниями, одной молитвой, даже скажу больше: эти люди, собравшиеся в святом месте, объединены Духом Святым. Здесь молитва каждого идет за всех и вся — за каждого. Есть еще мистический план храма, это присутствие в земной Церкви Небесной Церкви. Вы не почувствовали это и увидели только людей, которых презрительно назвали толпой. Может быть, вы еще подумали, что в католическом костеле больше пахнет духами. Но я опять возвращаюсь к вопросу, почему в православном храме принято стоять на молитве. Потому что душа связана с телом, и расслабление тела ведет к расслаблению и рассредоточению мысли. Если мы удобно сядем в кресло и закроем глаза, то душа погрузится в какое-то дремотное состояние: вместо молитвы мы будем грезить или медитировать (размышлять).

Почему часовой в армии не сидит, а стоит, а когда охраняет особо важный объект, то стоит навытяжку. Если он сядет, то станет дремать и может заснуть на посту. Вы можете испытать сами на себе, что по-иному совершается молитва, когда стоишь и когда сидишь. Если человек чувствует себя в присутствии Божества, то вряд ли он захочет сесть, поэтому древняя Церковь молилась на коленях. Люди, стоящие рядом с вами, кажутся вам не духовной семьей, а толпой, чуть ли не враждебной толпой, которая теснит и подавляет вас, но ведь присутствие тех, кого любишь, не подавляет, а скорее радует. Согласитесь, что здесь дефицит любви. Вам тесно в храме, потому что для людей тесно в вашем сердце. Вы правильно заметили, что когда люди сидят, то у них чувство дистанции и отдаленности, но ведь сама Церковь — это духовное единство. Может быть, некоторые мои слова покажутся вам некорректными, но вопрос религии настолько важен, что здесь не должно быть места мелочным обидам и самолюбию. Мне кажется, что большая ошибка заключалась в том, что вы пришли в православный храм не для того, чтобы покаяться, смиренно просить прощения у Бога; не потому, что вы осознали глубокое падение человеческой души и необходимость той надмирной силы, которая называется Благодатью, а вы пришли в храм, чтобы получить новые эмоции, отдохнуть душой от земных дел, может быть, размышлять о Боге, послушать пение, а затем без всякого внутреннего изменения, будучи довольной собой, снова взяться за земные дела, вполне удовлетворившись тем, что религия должна иметь свое место. Отдохнуть на ногах трудно, намного легче сесть, закрыть глаза и отдаться потоку своих мыслей.

Недавно я говорил с дамой из вашего круга. Она была убеждена, что древние зодчие обладали оккультными способностями и строили храмы в тех местах, где с особой силой действует космическая энергия. Она говорила, что надо стараться найти место точно под центром купола и представлять, как какая-то энергия пронизывает ее тело. Эта дама говорила, что ее религия — это вера в живой космос, а все церковные Таинства и обряды — средство для психо-физиологической зарядки космической энергией или просто космическим электричеством. Когда я спросил ее, а обладают ли такой энергией, по вашему мнению, мусульманские мечети и языческие храмы, то она ответила утвердительно и заявила, что ее религия представляет весь космос как литургисающий организм. Различные религии — это только различные языки, это только различные виды или различные языки одного необъятного универсала. Когда я спросил: молитесь ли вы? — то она удивленно спросила: зачем и кому молиться? Я просто представляю себя частицей космоса, а затем лучом его энергии. Здесь мы видим признаки новой стратегии демона в его борьбе с Церковью. Уничтожить христианство не удалось, и сатана хочет сочинить религию без Бога, создать Церковь без Христа, заменить молитву заговорами, медитацией, где место Божества займет космос. Впрочем, и новой эту стратегию не назовешь. В оккультных сектах сатана представляется как жизненный принцип мира. Он носит имя «пан», что значит «Вселенский, всеобщий и всеобъемлющий». Теперь экстрасенсы и колдуны готовы посылать своих пациентов в храмы для того, чтобы те по рецептам экстрасенсов заряжались бы какой-то энергией, а на самом деле — это кощунство, которое также имеет свою черную сатанинскую силу.

Вопрос: Нет, я считаю себя христианкой, только несколько свободомыслящей и не принадлежащей к какой-либо конфессии. Например, я не могу принять принципы и методы инквизиции, насилия над человеком, я даже не могу объяснить и понять, как могло возникнуть такое страшное явление. Я хожу и в православные и католические храмы; когда бываю в протестантских странах, то захожу в их Соборы (часовни). В архитектуре, в пении и в органной музыке я нахожу душевное удовлетворение. В каждом из них я вижу их особую красоту.

Ответ: Мне кажется, что вы смешиваете два чувства: эстетическое и религиозное. Эстетическое чувство — это переживание земной красоты. Это созерцание гармонии форм, но при этом созерцание обычно исчезает, теряется, выпадает из поля зрения человека. Эстетическое чувство могут вызвать и скульптуры древних античных художников, а для религиозного чувства христианина — это идолы, олицетворение темных сил. У эстета могут вызвать одинаковые переживания красота храма, горные вершины, поток, бегущий со скалы по крутому каменному руслу, орлы, парящие в небе, луга, покрытые цветами; вид земной красоты может вызвать у человека эмоциональный подъем, поэтическое вдохновение, но как оно далеко от религиозного чувства. Католичество, где икона заменена красочной картиной, а во время богослужения звучит органная музыка, ближе к мирской красоте; там, если можно так сказать, религиозный натурализм, а в православном — религиозный символизм. Картина может быть красочной и эффектной, но символ более глубок. Он скрывает в себе тайну, которую можно постичь только через молитву и аскетизм. Вы только что порицали инквизицию, с чем я вполне согласен, но инквизиции как института никогда не было в православии. Это детище католицизма. В то же время вы готовы простить католичество за инквизицию в обмен на удовольствие посидеть в костеле в кресле, помечтать, помедитировать и послушать музыку.

Вопрос: А в православной Церкви разве не было инквизиции? А казни и ссылки еретиков?

Ответ: Инквизиция в католицизме исходила из ложной идеи: «Государство — Церковь и римский первосвященник как глава этого государства». Но принцип управления государством и Церковью различен. Для государства необходим репрессирующий аппарат, а Церковь действует убеждением нравственной силы. Приняв управление государством и стремясь к мировой монархии, католичество приняло вместе с этим меч инквизиции, а папские буллы сделали инквизицию официальным органом католической церкви. Что же касается инквизиции как средства насилия и принуждения, то она во многих формах существовала везде, потому что грех и нравственная слабость — явление повсеместное. У одного известного писателя есть повесть под характерным названием «Мелкий бес» об учителе гимназии, которому доставляет особое тайное удовольствие причинять боль людям. Эти мелкие бесы могут садистически проявлять себя в семье, на работе и даже в церкви. Если мелкий бес получает власть, то он становится инквизитором, то есть бесом крупным и жирным. Однако говоря о средневековой инквизиции, не следует забывать об атеистической инквизиции, разразившейся в XX веке, которая по своим масштабам и жертвам превзошла все прежние инквизиции, взятые вместе.

Вопрос: Я часто бываю за границей, особенно в Испании, в католической стране. Я могу до глубокой ночи гулять по Мадриду, чувствуя себя в безопасности, а в православной Москве я не защищена. Меня могут ограбить, избить и убить. С наступлением ночи я боюсь выходить одна из дома.

Ответ: Можно чувствовать себя в такой же безопасности и в протестантской Англии, языческой Японии и даже магометанской Турции. Неужели вы серьезно думаете, что испанские преступники — это католики, а московские бандиты — православные. В православной Греции человек защищен не меньше, чем в Испании. А в католических странах Колумбии и Парагвае иностранцам прикрепляют полицейских, чтобы их не ограбили не только ночью, но и днем. Но если посмотреть глубже, то о православных странах можно говорить только символически и условно. Церковных христиан, тех, которые регулярно посещают храм, исполняют предписания Церкви, читают обязательное молитвенное правило дома, стараются исполнять заповеди Евангелия — таких людей меньшинство, притом — поразительное меньшинство. Вы живете в 20-этажном доме; многие ли из его обитателей ходят по воскресеньям в храм. Они проводят время в гостях или на даче. Кто соблюдает посты? Кто читает Библию? В лучшем случае, из сотни несколько человек. Поэтому такие слова, как православная страна и православный народ — это, скорее, ностальгия по прошлому или вера в желаемое, как в действительность.

Вопрос: Вы не станете спорить, что культура общения за границей выше, чем у нас?

Ответ: Вы говорите об этике или этикете? Настоящая культура происходит от чувства любви и доброжелательности к людям. Этикет, как самоцель, не проявляет содержания человеческой души, а скорее скрывает ее под маской заученных жестов и слов. Такой этикет обезличивает человека и приводит к какому-то общему серому стандарту. Кого бы вы хотели иметь другом: человека искреннего, хотя несколько грубоватого, или же человека, который привык поступать, как автомат по определенной программе, по шаблону. Если вы хотите оценить народ по внешней вежливости, то тогда придется отдать предпочтение не европейцам, а тем же японцам, в языке которых вообще нет бранных слов.

Вопрос: Я хотела бы задать вам вопрос из другой области: как вы относитесь к творчеству и личности Александра Меня? Он очень популярен в определенных кругах верующих, особенно среди интеллигенции.

Ответ: Он популярен как раз потому, что является популяризатором. По моему мнению, его эрудиция широка, но недостаточно глубока. Он не писатель, а в значительной степени «списатель», эклетик. Его религиозная позиция туманна и неопределенна. Это какой-то своеобразный экуменизм, который по временам вообще выходит за пределы христианства и принимает теософский характер. Такая «широта» импонирует части интеллигенции, которая в догматическом индифферентизме видит не духовную охлажденность и безразличие, а поле для новых интеллектуальных исканий и экспериментов. Мне он представляется как одно из характерных проявлений современного модернизма в Православии. Мень меньше всего похож на мыслителя, его книги можно прочесть один раз, для второго раза там ничего не останется. Сравните их с трудами свт. Василия Великого и свт. Иоанна Златоуста, где можно часами размышлять над одной фразой, где человек каждый раз находит все новое и новое.

Имя Александра Меня для современной либеральной журналистики становится своеобразным паролем, при помощи которого корреспондент узнает, к какому лагерю и направлению принадлежит его собеседник.

Вопрос: Для меня Мень — это не лакмусовая бумажка, а светлое явление в моей жизни. Без него я, может быть, не пришла бы в Церковь.

Ответ: Сам Мень, очевидно, тоже считал себя «светлым явлением», поэтому одним из своих псевдонимов он избрал имя Еммануиль Светлов. Еммануиль — второе имя Христа Спасителя, что означает «С нами Бог», а Светлов, как вы сами понимаете, «принадлежащий свету» или «происходящий от света». Если имя выбирают родители, то псевдоним выбирает сам человек и вкладывает в него определенную смысловую идею. Насколько такой псевдоним соответствует христианскому смирению, ответьте сами себе.

Фамилия Мень также похожа на другой псевдоним, потому что мен-ами в апостольские времена назывались в Палестине иудеи, которые приняли крещение, но продолжали посещать иерусалимский храм и исполнять иудейскую обрядность. Это были преимущественно члены иудо-христианской секты эвионитов.

Вы говорите, что через Александра Меня (не знаю, через книги или личное знакомство с ним) вы смогли прийти в Церковь. Здесь, мне кажется, две ошибки. Во-первых: вы еще не в Церкви, а в процессе искания, а во-вторых, если бы вы были внутренне готовы, то Промысл Божий привел бы вас к Христу.

Вопрос: Для меня дорога не только жизнь, но и смерть Меня. Как вы относитесь к тому, что он был убит на пути к храму, то есть на своем посту?

Ответ: Я думаю, что у Меня были, помимо литературных упражнений, какие-то добрые дела, возможно, тайная милостыня, ради которых Господь удостоил его такой смерти. Но его дело живет, его продолжают Чистяков, Борисов и другие. Что касается меня, то я предпочел бы, чтобы Мень жил, а его дело по либерализации христианства униальным поиском — умерло. Так было бы спокойнее его душе.

Вопрос: Нам непонятно, чем вызвано ваше негативное отношение к о. Александру Меню?

Ответ: А мне непонятна особая любовь современной, вовсе не церковной журналистики к о. Александру Меню. Говорят, что человек питает тайную любовь к своему греху. Мне кажется, что наша интеллигенция, в большинстве своем отключенная от жизни Церкви, увидела или, вернее, почувствовала в Александре Мене родной для себя грех — умение говорить о религии, соединенное с мировоззренческой беспринципностью, информация, которая никого ни к чему не обязывает и ничего не объясняет. Обилие слов, лишенных внутренней глубины, готовность писать о чем угодно, например, о китайско-индийской философии, не вскрывая корней проблематики и противоречий этой философии, писать о метафизических вопросах так, как пишут журнальные статьи или, позволю себе сказать, обзор игры футбольных команд: вот стиль Александра Меня. В этом отношении его произведения представляют собой сплошные штампы, притом неосмысленные заимствования. Его обзор ветхозаветных книг представляет собой какой-то хаос из конспектов по истории Ветхого Завета, антибиблейской литературы, протестантского рационализма и раввинистических толкований. Эту путаницу наша интеллигенция склонна воспринимать не как беспомощность мысли и хронический плагиат, а как широту взглядов. Когда он пишет о библейской книге «Песнь песней» Соломона, то передо мной возникает образ какого-то хамелеона. То он предполагает, что «Песнь песней» — это театральная драма, то выражает феминистические взгляды о том, что в «Песнь песней» заложен протест свободной пастушки против положения женщины, попавшей в гарем восточного царя, то есть придает произведению Соломона революционный характер. Затем Мень заявляет, что идея «Песнь песней», как мистической любви между Богом и Церковью, принадлежит в иудейском варианте раввину Акибе, жившему во II в. по Р. X. Здесь вполне прозрачный намек, что до Акибы (известного тем, что провозгласил мятежника Бар-Кохбу мессией и был сожжен по приказу императора Адриана), «Песнь песней» играла роль сборника свадебных песнопений. Как в таком случае Ездра поместил ее в канон Библии, за шесть веков до Акибы, как она могла попасть в кумранскую общину и оказаться в числе священных книг? Совершенно непонятно. И другое: неужели Ориген и еще более древние экзегеты записались в ученики раввина Акибы — вдохновителя гонений на палестинских христиан? Затем Мень пишет, что «Песнь песней» символически понимали святые Отцы христианской Церкви, кроме Феодора Мопсуетского. Если бы семинарист на экзамене назвал Феодора Мопсуетского в числе святых Отцов, то получил бы единицу; а такие ляпсусы допускает священнослужитель, претендующий на место лидера современной теологии. Как здесь не вспомнить изречение Соломона: «В многословии не избежишь греха».

Впрочем, сочинения Меня вовсе не безобидная наукообразная болтология. В одном вопросе довольно ясно очерчивается его лицо. Это стремление к униальному сближению иудаизма с христианством, которое ведет начало от иудо-христианских сект апостольского века; подобные взгляды пропагандировал в конце XIX столетия известный философ Владимир Соловьев; они нашли свое отражение в некоторых протестантских сектах. Но между христианством и иудаизмом не может быть единства и союза. Христианство — это, прежде всего, вера в Сына Божиего — Христа Спасителя, пришедшего на землю, в Богочеловека Иисуса из Назарета.

Иудаизм в мессианском плане — это категорическое отрицание Иисуса Христа как Спасителя мира и ожидание нового мессии. Здесь сближение было бы обманом и самообманом. Но отрицая талмудизм и раввинизм как ложное учение о мессии, мы вовсе не переносим своего отрицания на иудея как на человеческую личность, которую Христос назвал нашим ближним и, следовательно, заповедал любить «как самого себя».

Насилие над своей религией или над своей совестью является не делом человеколюбия, не широтой духовного ракурса, а худшим видом политизации и прагматизма.

Странное совпадение: у меня несколько раз брали газетное интервью и каждый раз спрашивали: какого я мнения об Александре Мене; и ни одного раза мой ответ о нем не был напечатан, как будто мои слова вычеркивала какая-то невидимая цензура.

Сама фамилия Мень имеет символический оттенок. Мен-ами в апостольское время называли иудеев, которые, приняв христианство, продолжали посещать иерусалимский храм и совершать ветхозаветную обрядность. Теперь имя Александра Меня приобретает характер своеобразного пароля, по которому «христианословесные» либералы узнают друг друга.

Вопрос: Что вы можете сказать о монахинях общины «Сестры матери Терезы»?

Ответ: Что это еще один шаг к профанации и обмирщвлению монашества. Нарастающий процесс секуляризации западной церкви извратил саму идею монашества, но в этом ордене он извратил под благовидным предлогом — служения миру в лице больных. Монашество — это духовное служение миру через отречение от внешнего, плотского и душевного; это особый подвиг жизни и духа — через очищение своего сердца не только от греховных, но и мирских помыслов и забот; это единение единого с Единым — духа, отрешившегося от мирских образов, с Тем, Кто выше образа и слова; это безмолвие духа, в котором отражается вечность. Служение больным и несчастным — высокая христианская добродетель, особенно в наше время, но оно требует других условий, других душевных запросов. Здесь содержание и стиль жизни, не соответствующий монашеским обетам. Монашеский аскетизм требует сведения к минимуму контакта с внешним. Сердце монаха — это море безмолвия, в котором отражается вечность. Монах не должен касаться чужого тела и даже смотреть на свое собственное. При ограничении чувственных впечатлений душа монаха становится подобной цветам мимозы, которые реагируют на каждое прикосновение. Древние уставы предписывают особую осторожность инокиням.

Вопрос: Разве все православные монахи отвечают своему идеалу?

Ответ: Нет. Но слабость, ошибки или даже пороки этих людей никем не одобряются. Таких монахов вовсе не ставят в пример. На них смотрят, как на темные пятна, попавшие в церковную ризу, а деятельность «Сестер матери Терезы» современный душевный и плотской мир принимает как подвиг и образец для монашества. В начале XX в., в Церкви возникло движение под названием обновленчества, которое требовало превратить монастыри в трудовые коммуны и больницы. При этом монашество не упразднялось: обеты целомудрия, нестяжания и послушания должны были исполняться, но само содержание монашеской жизни подменялось телесным служением людям, тем, чем должны заниматься христиане, живущие в миру.

Модернистские силы в Православной Церкви не прочь продолжить дело обновленцев и по примеру ордена «Сестры матери Терезы» создать что-то вроде отрядов Армии спасения из православных монахинь и превратить монастыри в филиалы «Красного Креста». С секуляризацией монашества начинается секуляризация Церкви.

Вопрос: Почему нельзя стяжать непрестанную молитву и чистоту сердца, находясь в миру и служа людям?

Ответ: Совершенную чистоту сердца вообще стяжать невозможно, так как грех поразил природу человека; но уединение и безмолвие дают возможность видеть глубины своего сердца, отражать грех при его первых проявлениях. В миру человек лишается этого самопознания, и его духовная жизнь и, прежде всего, молитва становятся более рассеянными и поверхностными. Главная цель жизни — стяжание благодати Духа Святого. Благодать — это не метафора, а реальность, это Божественная сила, которая не находит места в сердцах людей, погруженных в грех и суету. Самая большая трагедия нашего времени — это не голод, нищета и болезни, а потеря благодати, без которой задыхается дух человека. Молитва монахов — это духовное служение людям и противостояние силам зла, которые увеличиваются, как снежный обвал, и грозят смести все на своем пути. В миру у человека с душой, умом и памятью, загруженной делами, молитва не может иметь той концентрации и силы, как у монахов. По словам прп. Серафима Саровского, монах, потерявший Иисусову молитву, подобен обугленной головешке.

Мир потерял представление о духовном плане бытия. Даже в делах религии люди мыслят материальными категориями, подвиг молитвы непонятен им, как будто молитва — это только личное дело, не имеющее отношения к жизни. Православному мистику такое мнение показалось бы нелепым, как если бы сказали, что для солнца светить — это его личное дело, не касающееся других.

Вопрос: Объясните это более понятно и конкретно.

Ответ: Монашеская аскеза включает в себя, как непременное условие, борьбу с воображением, потому что через воображение пробуждаются и возрастают страсти, живущие в каждом из нас. Такие крайние виды подвижничества, как затвор, отшельничество, столпничество и т. д., имели целью очистить ум от воображения, иссушить страсти в сердце, отключить ум от разнообразия помыслов и образов и сконцентрировать его на Едином. Такой подвиг более труден, чем подвиг солдата на войне или труд заключенного на рудниках; Церковь уравняла его с мученичеством за Христа. Мученик в переводе значит свидетель, это высшее свидетельство об истине, порукой которой становится кровь и жизнь, как нерасторжимая печать. А монашеский подвиг — свидетельство о благодати Духа Святого, когда человек сам становится отражением небесного света. Монах — свидетель тайны будущего века, а если он служит миру, он постепенно уподобляется ему.

Вопрос: Но все-таки мы не поняли, почему добродетели, к которым призывает Евангелие — служить Господу в лице бедных и несчастных — могут не соответствовать жизни монаха.

Ответ: Добродетели, перечисленные в Евангелии, доступны всем. Они универсальны. А монашество — особый род жизни и служения людям. Поэтому Господь дает в Евангелии правила, необходимые для каждого христианина, но вместе с тем говорит о высшем совершенстве, достигаемом безбрачием, нестяжательностью и послушанием. Здесь Господь предлагает, советует, но не обязывает. Он ставит в пример высшего совершенства Иоанна Крестителя — пустынника и отшельника, с детских лет пребывавшего в удалении от мира, в подвиге молитвы и безмолвия. Господь называет его «большим из всех рожденных от женщин». Высшему подвигу нельзя обязать, на него можно только указать. Монашество — это добровольный вид жизни по примеру св. Иоанна Крестителя, который является небесным покровителем монашествующих. Если судить о добре по материальным представлениям гуманистов, то св. Иоанн Предтеча вряд ли может быть спасен, тем более прославлен, так как всю жизнь провел в пустыне, а не служил бедным и страдающим. По их мнению, св. Иоанн Предтеча «бездельничал» всю жизнь, а затем некорректно компрометировал царя, пытаясь навязать ему свою рабскую концепцию брака. Поэтому для либералов мать Тереза должна стоять выше, чем святые Иоанн Креститель, Антоний Великий, Симеон Столпник и Венедикт Нурсийский.

Мы вовсе не против телесного милосердия, но напоминаем, что «заповедь милосердия широка» (свт. Иоанн Златоуст) — все имеет свои степени и свое место.

Человек состоит из тела, души и духа, совокупность которых представляет собой единую личность. Отрицать тело и его потребности — значит впасть в ложный гностический спиритуализм, осужденный Церковью. Накормить голодного, ухаживать за больным, поделиться необходимым для жизни с бедным — это дела телесного милосердия; утешить несчастного, заступиться за несправедливо обиженного, дать добрый совет, посетить заключенного и т. д. — это дела душевного милосердия; они благословлены Богом, Который обещал, что милостивые будут помилованы. Но есть еще высшая степень — духовное милосердие: это непрестанная молитва за весь мир, это проповедь веры не только словом, но силою благодати. Эту невидимую, но явную силу люди ощущают своим сердцем, как высшее удостоверение веры, как самую действенную помощь в борьбе с темными силами.

Мир — это море страданий. Мы благодарны тем, кто хочет уменьшить земные страдания, хотя уничтожить их нельзя, так как человеческие грехи — реки, непрестанно наполняющие это море. Но есть голод более страшный, чем хлебный голод — это голод духа; есть нужда более мучительная, чем телесная — это потеря Бога; есть болезнь более ужасная и отвратительная, чем проказа, — это грехи, уничтожающие богоподобие человека; есть враг более могущественный и жестокий, чем земные враги, — это демонический мир, противостоять которому может только благодать Божия.

Для плотского человека духовный мир заслонен, как занавесью, плотным покровом материальности, которая становится почти непроницаемой. Земля, которая должна быть папертью рая, все более напоминает притвор ада. Процесс обездуховления человека идет гигантскими шагами. Современное искусство, в котором отразились сокровенные ритмы души, все более напоминает прелюдию адской музыки — этой пляски смерти. Мы благодарны тем, кто хочет хоть немного уменьшить страдания на земле, но самая страшная катастрофа — это вечность без Бога, вечность вместе с демоноподобными существами, вечность как царство внутренней и внешней тьмы, вечность как продолжающееся демоноуподобление. Здесь на земле все несчастны — и бедные и богатые. Бедные задыхаются от нищеты; богатые, потому что теряют самую высшую радость — умение любить и сострадать, поэтому их жизнь похожа на пир во время чумы. Современный мир стал похож на огромную пустыню. Здесь бессильно одно плотское или душевное милосердие, хотя и оно необходимо.

Земля — обиталище человека и сердце — обиталище духа — это поле борьбы с метафизическим злом, где только сила благодати может даровать победу, а благодати становится все меньше и меньше, как будто она, покидая землю, как свое разоренное жилище, уходит на небо.

Сначала было невидимое, а затем видимое. Невидимый сотворил видимое. Невидимое — вечно, видимое — временно. В невидимом духовном плане решаются судьбы человечества. Отношение человечества к Богу делает историю мира.

Монашеский подвиг — это высшая помощь миру через внешнее отречение от мира и внутреннюю молитву за мир. Человеческое сердце — это точка соприкосновения неба, земли и преисподней. Через человеческое сердце ад выплескивается на землю, но и через человеческое сердце снисходит благодать Божия. Молиться можно и в миру, но в монашестве достигается особая глубина и сила молитвы, не ослабленной постоянным колебанием мыслей и противоборством чувств. Для людей, далеких от Бога, само слово «дух» становится неопределенным и неясным, оно как бы скрыто в тумане. Они постоянно смешивают дух с душой. Для них буддийская медитация — духовность, песни Высоцкого — духовность, картинная галерея — духовность, театр — духовность и т. д. Теплое участие в скорбях и нуждах людей, разумеется, будет им понятнее и ближе, чем аскетизм и безмолвие как невидимый подвиг духа, и они будут приветствовать монашеский модерн телесного служения миру как образец и пример для православия.

Вопрос: Если я правильно поняла вас, то вы считаете, что уходом за больными должны заниматься мирские люди? Такая деятельность не соответствует монашескому образу жизни?

Ответ: Вы правильно поняли меня. Считаю нужным добавить к этому еще следующее. Организованное милосердие должно быть внеконфессиональным и не служить прямо или косвенно плану прозелитизма, то есть спекулировать на самом милосердии. Откровенно говоря, я сомневаюсь, чтобы это условие могло исполняться конфессиональной общиной. Поэтому я предпочитаю добровольное личное милосердие как органическую часть христианской морали. В специализированных орденах не человек помогает человеку добровольно, по велению сердца, а организация, где система заменяет личность, при этом само милосердие, принявшее программные формы, постепенно политизируется и превращается в социологию.

Вопрос: Монахи ордена «Сестры матери Терезы» занимаются не только уходом за больными, но исполняют продолжительное молитвенное правило. Разве это не пример соединения молитвы с добрыми делами?

Ответ: Здесь речь идет о высоких степенях молитвы, зависящих от образа жизни. Такие степени объективно недоступны для ума, обремененного потоком информации и внешних впечатлений.

Вопрос: Отрицаете ли вы достоинства монахинь из ордена «Сестры матери Терезы»?

Ответ: Я охотно признаю их личные достоинства, но в монашестве это движение представляет то, что в современном искусстве мы назвали бы авангардизмом. Такие подвиги мы не найдем в житиях святых и в древних «митериконах» (Изречения святых жен), но они могли бы найти почетное место в рассказах Диккенса или Виктора Гюго. С таким монашеством легко примиряется и даже дружит атеистический мир, и это тревожный симптом. Мир, ненавидящий Христа, любит мать Терезу. Неужели она добрее Иисуса Христа, или же либералы чувствуют здесь свое — разрушение монашества под видом монашества?

Орден «Сестры матери Терезы» — это секуляризация монашеского сознания, это переоценка его ценностей; поэтому мы пишем во имя самого монашества.

Вопрос: В католическом монашестве существует традиция организованного и специализированного служения людям. Как вы относитесь к этому?

Ответ: Само католичество представляет собою раскол в некогда единой Церкви. Этот раскол был вызван рядом причин, но одной из них была попытка западной Церкви взять на себя функции государства, что повлекло за собой секуляризацию и центризм церковных систем. Всякий раскол сопровождается потерей духовности, и поэтому католичество продолжало центробежное движение от древнего Предания к постоянной модернизации. Мистику постепенно стали заменять практицизмом и схоластикой. Распад единого монашества на отрасли в виде орденов — следствие и продолжающийся процесс этой секуляризации. Реформаторство, являющееся расколом в расколе, довершило этот процесс и упразднило монашество. Одни католические ордена занимаются политикой, другие — воспитанием детей, третьи — изданием книг, четвертые — садоводством и т. д. Орденов, сохранивших созерцательный дух древнего монашества, на Западе чрезвычайно мало; они не характерны для католичества.

Монашество — это око Церкви, поднятое к небу. А теперь хотят обратить его к земле.

Потерю духовности в католицизме заменила внешняя деятельность, которая ведется весьма энергично и нередко самоотверженно. Но здесь земля заслоняет небо, а временное — вечное. Традиции западной церкви не могут служить для нас образцом, это скорее пример того, что вне единой Церкви не могут сохраниться правильные духовные ориентиры.

Для православных монашество — это внутренняя духовная потребность и образ жизни, соответствующий ей. Для Запада монашество — это условие для исполнения выбранного или порученного дела; недаром самым многочисленным и могущественным орденом в католическом мире является орден иезуитов.

Истинная монашеская жизнь — это стремление к единству человеческой души с Богом и созерцание божественной красоты, которую называют «сиянием Божества и Фаворским светом». Образно говоря, это влюбленность в божественную красоту.

Быть монахом — это быть в сердце своем наедине с Единым.

Телесные добродетели невозможны без общения с миром. Это общение наполняет ум монаха образами и картинами мира, а сердце — страстями. Начинается хаос в подсознании и борьба помыслов на уровне сознания. К этому примешивается демоническая сила, которая особенно ненавидит монашество, и финал таких добрых дел для монаха почти всегда один: не монах помогает миру, а мир поглощает его, и монах превращается в «доброго мирянина» в монашеском одеянии.

Вопрос: Какие самые опасные виды деятельности для монашествующих?

Ответ: Мы считаем наиболее опасным для монахов, а тем более для монахинь — воспитательную и врачебную деятельность. В церковных правилах запрещено священнику заниматься врачеванием, особенно хирургией, а монашество — это духовное священство, это непрестанное молитвенное священнодействие в своем сердце. Монаха называют «отцом», а монахиню «матерью», потому что, отрешившись от плотской и кровной любви, они начинают любить духовной любовью всех людей и в своей молитве как бы усыновляют мир. А воспитание детей может возбудить у монахов, особенно у монахинь — чувство плотской привязанности. Инстинкт материнства — одно из самых сильных чувств в женщине, и здесь он легко пробуждается и будет напоминать монахине, что у нее могли бы быть собственные дети, и обо всем, связанном с плотским деторождением. Кроме того, пристрастие к ребенку может заполнить ее сердце, погасить духовную любовь к другим людям и вытеснить из сердца молитву. Уже свт. Василий Великий пишет: «Чрезмерная любовь к одному человеку — это оскудение любви к другим». Что касается врачевания и ухода за больным, то вид обнаженного человеческого тела и прикосновение к нему по ассоциативным связям разжигают страсти, дремлющие в человеке. Грех глубоко проник в нашу природу и даже когда явно не ощущается нами, то живет в нашей душе, как тлеющий уголь, который всегда может внезапно вспыхнуть от взгляда или прикосновения, как от порыва ветра. Поэтому хранить свое сердце — это совершать непрестанный подвиг.

То, что для мирянина является высокой добродетелью и не выходит из русла его жизни, для монаха может стать причиной его духовного падения.

Вопрос: Полемика православных с католиками, возникшая сразу же после раскола, имеющая свою предысторию в конфликте патриарха Фотия с папой Николаем, малодоступна для рядового верующего. К тому же там разбираются частные вопросы. Не могли бы вы указать на главный принцип расхождения, на тот ориентир, по которому даже простой человек мог бы понять, кто прав: православные или католики в этом тысячелетнем споре?

Ответ: Я считаю, что это прежде всего экклезиологический вопрос. Что представляет собою Церковь? Хранительницу апостольского предания или эволюционирующий и развивающийся организм? Дана была древней Церкви полнота Духа Святого и средства к спасению или Откровение давалось постепенно, как бы наращиваясь со временем? В первом случае, а именно: если во время Пятидесятницы Церковь, состоявшая из апостолов и учеников Христа, уже получила всю силу Вселенской Церкви и оставалась в историческом хроносе тождественной себе самой, так как совершенство не развивается, а только раскрывается, — то права Православная Церковь, которая является неизменной хранительницей Священного Предания. Если же Церковь эволюционирует — идет к меньшему от большего, от несовершенства к совершенству,— то правы католики, которые начали с экклезиологических и догматических реформ и ввели нововведения, чуждые древней Церкви. Этот процесс на Западе продолжается. Если Откровение божественно по своей природе, и в Церковь, как в поле благодати, включаются народы или выпадают из нее, не уменьшая и не увеличивая этим благодать, пребывающую в Церкви, то правы православные. Если Церковь — это человеческий институт, развивающийся параллельно с такими понятиями, как цивилизация и культура, то правы католики.

Здесь два принципа: традиционализм и реформаторство. Сам протестантизм был уродливым раскрытием принципа эволюции Церкви, то есть законным ребенком католицизма, который повторил поступок своего отца. Католичество откололось от Вселенской Церкви, восстало против нее, а протестантизм восстал против католичества.

В истории человечества протекают сложные процессы. Параллельно с техническим и научным прогрессом происходит инволюция духа. Когда мы хотим увидеть идеал христианства, более полно воплощенный на земле, то мы обращаем свои взоры на времена апостолов и их преемников, тем самым свидетельствуя о том, что первенствующая Церковь обладала не зачатками духовности, а полнотой Духа Святого. Реформы как исправление совершенного могут идти только в сторону ухудшения. Католическая аскетика — это беспрерывная уступка плоти. Католическое искусство, особенно иконопись, — это переход от мистицизма к натурализму. Католическая архитектура в настоящее время все более приобретает характер модерна. Это обмирщвление говорит о духовной потере, о следствии той трагедии, которая назревала в недрах католицизма и обнаружилась в расколе XI века.

Истина едина и неделима. Католицизм ждет новых догматов и «откровений», тем самым свидетельствуя о своей неполноте. Потеря духовности создала вакуум, и этот вакуум заполнился мирской деятельностью, мирскими ориентирами. Православие — это движение по вертикали; католицизм — движение по горизонтали. Православие как бы из вечного и неизменного смотрит на землю; католицизм видит вечное сквозь призму земного.

Язык религии — это язык символов. В католицизме этот язык деформирован. От символа образовался переход к картине, от пения как языка сердца — к музыке — языку эмоций. Мистика православия — это исихия — небесный покой. Мистика католицизма — это ожившие образы, доходящие до визионерства, и чувственный экстаз. Православие сохранило Дух Пятидесятницы и пронесло его через века. Но Дух принадлежит Единой Церкви.

Исход раскола всегда фатален: духовность деградирует в душевность, Фаворский свет — в яркие краски земли.

Религиозное познание зависит от очищения сердца. Подвиг аскезы расширяет духовный гносис. В католицизме проявляется примиренчество с грехом, там нет напряженной, постоянной внутренней борьбы в глубинах сердца. Современный католицизм — это перманентный процесс модернизации, это бесчисленные союзы и унии с безбожным миром.

Православие не пошло на сделку с тем центробежным движением истории, которое называется культурой и прогрессом. Поэтому оно дальше от мира, поэтому уменьшился его земной двор. Католицизм бежит за миром, предлагая ему, как взятку, максимум комфортности и минимум аскетики. Православие — религия личности, возрождаемой Христом. В католицизме — принцип коллективизма. В Православии Церковь — это единство в любви, которое называют соборностью. В католицизме Церковь — это центризм, где личность превращается в часть целого. В Православии Церковь — это единство в Духе Святом; в католицизме — единство как структурное понятие, единство как связь с центром, которое представляется как три концентрические окружности: Рим, курия и папа.

В Православии каждый верующий несет ответственность за чистоту веры; в католицизме эта ответственность снимается, там только повиновение: твой ум и твоя совесть — папа, он решит за тебя, он заменит тебя собою.

В Православии Истина открывается в соборности; в католицизме — верховному вождю и теургу в одном лице. Для православных Истина — это Христос, открывающий Себя в Священном Предании. Для католиков Истина — это Христос, поставивший после Себя Своим викарием папу.

Закончим тем, чем начали. Доказательством истины православия является для нас его древность и неизменность. Доказательством истины в этом вопросе для католиков является многочисленность католической Церкви (конфессий), превосходящая по арифметической величине все религии, ее влияние на мировую политику, разветвленная структура с четкой централизацией, благотворительные учреждения и запасы золота в банках.

​