Павел Руднев: Посол шекспирова королевства

Частный корреспондент, 2009, 4 декабря

Павел Руднев: Посол шекспирова королевства

Сегодня празднуется 70-летие Алексея Бартошевича – одного из самых знатных, авторитетнейших театральных критиков и главного шекспироведа страны.

В критическом цеху редко кто удостаивается чести в череде замечательных лиц своей эпохи стоять рядом, на одной линии с художниками – режиссерами, артистами, драматургами. Критик – профессия утилитарная, вторичная. В наше время тем более – критик, театровед сливается с масс-медиа, отступает на роль обслуги, будучи невосстребованным, ненужным, прежде всего, для самого театра, если его аналитическая оценка не комплиментарна, не выступает прямой рекламой спектакля.

О театроведе Алексее Бартошевиче хочется говорить как о критике-художнике. Он – лицо русского театра рубежа веков в той же мере, как Лев Додин и Петр Фоменко, Сергей Женовач и Кама Гинкас, Людмила Петрушевская и Валерий Фокин, Сергей Маковецкий и Константин Райкин.

Предмет деятельности Алексея Бартошевича – это не тема даже, но смысл жизни. Шекспироведение. И как текстология и история, но и даже в большей степени как движение «шекспировской материи» в веках, взаимоотражение великого автора и театральных эпох, в него смотрящихся. Думаю, не будет стыдным сказать, что Алексей Бартошевич пошел дальше и глубже своих учителей – родившийся в 1939 году и начавший работать в 60-е, Бартошевич никогда не был ученым советского типа. Выбрать Шекспира в качестве основы своей театроведческой мысли означало для него выбрать не устойчивость и безрисковость классики, к которой не подкопаешься с идейной точки зрения, а напротив – знамя эстетической свободы, узаконенное вольнодумие.

Забавная ситуация – быть шекспироведом и англоманом и только в зрелые годы добиться возможности побывать в Англии, в Стратфорде-на-Эвоне, на территории своих ученых интересов. Хотя, разумеется, это еще вопрос, что лучше – мечта об Англии или точное ее знание. Такова была судьба каждого театроведа той поры, и как-то Бартошевич, бессменный профессор театроведческого факультета ГИТИСа, зав. кафедрой западного театра и учитель всех московских театроведов, откровенно в этом признался. Признался в зависти к нынешним студентам, способным в свои ранние 20-25 лет объездить весь мир, посмотреть мировой театр вживую, а не питаться легендами и клочковатой информацией, которой надо добиваться как дефицитного товара в очереди. В 60-е годы выбрать Шекспира значило выбрать мечту, грёзу об иной реальности. Театровед-западник в СССР, шекспировед в СССР – это узаконенный «врэвакуант», пестующий свой отделенный от реальности мир, свой остров Крым или, говоря языком высокого ренессанса, своё «Телемское аббатство».

Вольнодумец и эстет и даже «лондонский» денди, Алексей Бартошевич занимается Шекспиром, прежде всего, как историей человеческой мысли, как вместилищем философии искусства. Пространство наблюдений Бартошевича – религиозная мистика и неканоническое богословие, стыковки и столкновения культурных эпох, диалог космоса и раблезианского мира, метаморфозы красоты и уродства, причудливые слияния низкого и высокого, театральность и артистизм как форма существования человечества, театр как духовное спасение.

Шекспир для Бартошевича, прежде всего, маньерист, автор барочной культуры, автор разлома эпох. Шекспир для Бартошевича – это вечное движение от ренессансного представления о человеке как мере вселенной к потере веры в человека, к сплину и разочарованию, к отчаянию и депрессии. Но Шекспир для Бартошевича, вопреки логике истории, это еще и движение назад, от профанирования к валоризации человечности и космоса. Пушкин – наше всё. Но и Шекспир тоже.

Шекспир балансирует на разломе эпох, и в своей, наверное, лучшей статье «Для кого написан «Гамлет» Бартошевич рассуждает на тему «Гамлета» как главной пьесы человечества, где запечатлелся этот трагический разлом, это столкновение исторических эпох: героическое и простодушное средневековье, воплощенное в призраке отца, всесторонняя ученость и университетская свобода ренессансного Виттенберга, обратная сторона Возрождения – циничная, кровавая безнаказанность Клавдия как человека безграничной власти и культа личности, барочная меланхолия Гамлета и маньеристская журчащая, извивающаяся линия Офелии, катастрофа человечности, распад смыслов, звенящая душевная опустошенность в словах «Дальше тишина», но и надежда над возрождение человека – парадоксальная, абсурдная надежда.

Не думаю, что Алексей Бартошевич считает это своим личным счастьем, но исторически, историософски можно сказать о том, что судьба наградила его подарком: жить в 1990-е – 2000-е точно так же, как и Шекспир – на разломе цивилизации, в годы крушения не просто империи, но имперского сознания, не просто противостояния капитализма и социализма, а крушения самого этого противостояния. В этом смысле шекспировская философия, шекспировское мироощущение, реализованное в лучших шекспировских спектаклях Някрошюса и Додина, Бутусова и Коршуноваса, Женовача и Коляды, дает нам мысли, идеи, советы как выжить, как справиться с эпохой крушения истории, как пережить тектонический разлом, как чисто человечески не поддасться распаду.

Да, Бартошевич, по известному закону, победил своих учителей. Его менее всего интересует шекспировская фактология, даты, цифры, обстоятельства. Для Бартошевича Шекспир – это не тот, кого надо охранять, чтобы автор в гробу не переверачивался. Если Бартошевич в зале на премьере, значит показывают Шекспира. Но это не значит, что критика пригласили как научного консультанта, который говорит, все ли правильно с интерпретацией и фактологией. Шекспир – это начало режиссерского театра, начало эпохи трактовок и интерпретаций. Шекспир для Бартошевича – это неограниченный набор знаний. Это целая материя, изменчивая, подвижная, в складках которой отражается время. В своей самой известной книге «Шекспир. Англия. XX век» Бартошевич показал, как Шекспир оказывается зеркалом не просто для столетий, а для десятилетий в одной, отдельно взятой стране – от эпохи стабильности, джаза до антифашистских прозрений, от идей большевизма до идей натурфилософии, от утверждения театральности и каботинства до отрицания театральности, до школы реализма.

Говоря о том, что фактология Шекспира Бартошевича интересует не в первую очередь, мы, разумеется, лукавим. Конечно, в нем отстуствует фанаберия сухого «педеля», замечающего несостыковки и неточности, ругающего любую попытку осовременить Шекспира. Бартошевич иронично относится к биографии Шекспира, хотя бы потому, что знает – всё или почти всё выдумано, за неимением достоверной информации. Лицо и авторство Шекспира – неразгаданная загадка, увеличивающая интригу и величие, но не закрывающая этот феномен. Для Бартошевича в эпохе Ренессанса важна идея творчества «non finita» - искусство, которое все время доводится до совершенства, но никак не доведется. Идея бесконечного творчества, бесконечной кристаллизации. Для Бартошевича Шекспир – как неоконченные изваяния Микеланджело, прекрасные в своем вечном стремлении к довоплощению. Шекспир – это не результат, это путь от хаоса к совершенству.

И вместе с тем, другая страсть Бартошевича – это реконструкция старинных спектаклей. Вместе со своим другом и соратником, культурологом и знатоком испанского театра Видасом Силюнасом много лет Бартошевич ведет специальный семинар на эту тему на театроведческом факультете. И работа в этом семинаре становится излюбленной для студентов-критиков. Бартошевич влюблен в герменевтику и школу «Анналов» - так называется новая историческая наука, постулированная в 1920-1930-е годы во Франции, которая утверждает необходимость анализа произведений культуры или фактов истории на аутентичной основе, с использованием только материалов и знаний данной эпохи. Это погружение в миры прошедших эпох взглядом не ученого, вооруженного массой последующих знаний, а ученого, как бы «присвоившего» себе эпоху, находящегося терминологически и методологически внутри закрытых систем XV, XVI, XVII веков.

Мечта Алексея Бартошевича - написать биографию Шекспира не на основе скудных биографических данных (а они действительно скудны, и Бартошевич всякий раз внутренне смеется над любой попыткой «придумать» настоящего автора шекспировских драм как над бесплодными усилиями безрезультатной любви), а извлечь автора, кем бы он ни был, из произведений Шекспира. То есть «подменить» биографию Шекспира эволюцией его лирического героя – от Фальстафа и Ромео – через Ричарда III и Гамлета, Отелло и Макбета – к Леонту и Гермионе, к Просперо и Ариэлю. Чем хронологически старше пьесы Шекспира, тем старше его герои. А еще много раз Бартошевич говорил о необхимости серьезного, глубинного изучения шекспировских спектаклей в СССР 1930-х годов – как основы и начала советского ампира, сталинского принципа в искусстве, принципов, на которых будет возведено все здание заповедной советской культуры, которая чем дальше, тем ценнее.

Доктор искусствоведения Алексей Бартошевич – интеллигент в третьем поколении. Внук ведущего артиста Художественного театра Василия Качалова, сын основателя постановочного факультета Школы-студии МХАТ и автор поразительных воспоминаний об истории раннего МХТ Вадима Шверубовича, Алексей Бартошевич воплощает в себе образ театрального критика, театрального мыслителя. Ироничный и романтичный одновременно, бесконечно артистичный и страстный, но и стесняющийся, часто заикающийся, порой робкий как мальчишка (да простит меня мой герой и учитель!), Бартошевич на кафедре, на лекции – это упоительный рассказчик, мудрый, роскошный в разлете высокой мысли знаток. Лекции Бартошевича прекрасны тем, что мы видим не заученную роль, мы видим самый процесс мышления, процесс мучительного создания концепта, идеи, мыслительной конструкции. Бартошевич приглашает своего слушателя в путешествие вместе с ним.

Вот подлинный, настоящий образ театрального критика, дезавуированный сегодня множеством представителей театра на ТВ – манерных, многословных, немужских, скудномыслящих, унылых. Бартошевич в свои 70 лет остается английским денди, хранящим образ интеллектуала, образ деятельной, всесторонне образованной профессуры. Он сегодня – лицо нашего театроведения, как никто другой. И то, что телевидение и масс-медиа не слишком часто используют этот удивительный интеллектуальный «ресурс», то, что Алексей Бартошевич сегодня не так часто пишет статьи и книги – это наш общая коллективная вина, беда и трагедия нашей общей профессии сегодня. Время против.

Объект интересов Бартошевича – разумеется, не только Шекспир, его увлекает в сущности весь театральный процесс. Бартошевич не чурается современного театра – от него (редкого критика старшего поколения) никогда не услышишь гневных филиппик в сторону «безнравственной» театральной молодежи, новой режиссуры, современной пьесы. Он интересуется всем, где есть простор для мысли и культурной игры. Он стесняется, когда приходится говорить о ком-то плохо, заслуженно дурно, находит точные слова, чтобы объяснить, аргументировать, не обидеть.

В студенческой среде ГИТИСа его называют коротко и уважительно – Барт. Это нечто среднее между английским «бардом» (то есть, Шекспиром) и Роланом Бартом как воплощением, иконой современной культурологии. Прозвище – вторая натура, как правило, оно дается в назидание, обнаруживая нелицеприятные качества. В данном случае это тайное имя еще больше, чем его привычное, говорит о Бартошевиче как создателе культурной среды, идеологе театра и любимце студентов. Редкий случай, когда прозвище глубже, фундаментальнее официального ф.и.о.

Бартошевич неистощим на остроты. Две его любимые истории имеет смысл здесь воспроизвести. Однажды студент отвечал основные принципы культуры Ренессанса и убежденно доказывал, что «человек по натуре бобр». Так реализовалась в его студенческой тетради мысль об изначально доброй, милосердной природе человека. И другая байка. "Как звали отца Гамлета?" – допрашивал Бартошевич студента, который пришел на экзамен как чистый лист. Студент подумал и сказал: "Клавдий". Бартошевич подумал несколько секунд и сказал: "Вполне возможно". И поставил тройку.