Николай Эппле «Неудобное прошлое: Память о государственных преступлениях в России и других странах» - рецензия П. Можейко (2/2)
НАЗВАНИЕ: Неудобное прошлое: Память о государственных преступлениях в России и других странах
АВТОР: Николай Эппле
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-4448-1237-2
ГОД ИЗДАНИЯ: 2020
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Новое литературное обозрение»
СЕРИЯ: «Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Март 2022
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
НАЧАЛО РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
С уровня государства, перейдем на уровень отдельной семьи.
Как говорилось в начале рецензии, за одним столом могут оказаться как преступники, так и их жертвы, в том числе и наследники каждой из сторон. Суть проблемы «дети жертв против детей палачей» состоит в том, что у нее давно устаревший базис, который в современном развитом обществе неприемлем. Не стоит также забывать о том, что принятая на себя детьми ответственность за поступки родителей – это не синоним вины за эти преступления и не основание для мести.
«При обсуждении семейной памяти о терроре слишком часто приходится слышать о наследовании вины и статуса жертвы. Предполагается, что «дети палачей», то есть потомки сотрудников НКВД, с необходимостью должны защищать своих родственников, не верить в политические репрессии, считать всех жертв преступниками и чуть ли не на генетическом уровне обладать теми же моральными качествами, что и их «отцы». А потомки жертв, в силу родства с пострадавшими, якобы получают право в преимущественном порядке требовать от «детей палачей» покаяния. Но попытки разделять общество по кровному признаку на тех, кто должен каяться, и тех, кто имеет право такое покаяние принимать, попросту абсурдны, потому что само по себе такое разделение невозможно. В отличие от той же Германии, в России среди предков одного и того же человека очень часто есть и расстрелянные, и расстреливавшие — и вторые чаще всего рано или поздно сами попадали в жернова машины уничтожения. Но, пожалуй, еще важнее другое обстоятельство. Опасения, что потомки преступников могут оказаться перед необходимостью каяться за преступления предков, держатся на архаичном и абсурдном с юридической точки зрения представлении о кровной и коллективной ответственности.»
Работа с памятью внутри семьи характеризуется несколькими реакциями: покаяние, художественная проработка, осуждение, принятие ответственности…
«Да, вина предков не распространяется на потомков, преступление не передается генетически, и даже личное сознание ответственности не может рассматриваться как нечто морально обязательное. Но все те, кто пытался всерьез отнестись к трудным эпизодам в биографии своих предков, двигаясь каждый собственным путем, приходят к очень похожим выводам. Самое важное — и самое трудное — разрушить перегородку, отделяющую меня сегодняшнего от страшной правды о моем близком, преодолеть механизмы, помогающие прятаться от этой правды. Блокирование этого знания позволяет содеянному злу продолжать свое действие даже в рамках семейной памяти. <…> Принятие ответственности на себя в сложной ситуации не теми, кто больше виноват, а теми, кто более морально и этически развит, — правило, а не исключение из правил.»
Что такое «историческая жадность» и почему важно помнить, как хорошее, так и плохое?
«Выражение «историческая жадность» описывает ситуацию, когда народ предпочитает скорее каяться за грехи прошлого, чем перечеркивать его и строить все с нуля. Спасение и позитивного, и негативного опыта необходимо для сохранения коллективной идентичности нации. Внешний подход, призывающий видеть все в одном свете, этого не ухватывает. Не менее важно иметь в виду человека и не просто демонстрировать политическую волю, но учитывать его возможность «понести» накладываемое на него бремя вины или груз ответственности. Это особенно полезно принимать во внимание в России с ее богатейшей традицией, во-первых, «обнуления», отказа от предыдущего куска истории при начале следующего, а во-вторых — пренебрежения мнением сограждан при таком отказе. <…> Особая сложность переосмысления такого комплексного прошлого, как советское, состоит в том, что оно предполагает одновременно и признание ответственности за преступления, и благодарность за добро, причем второе не менее важно, чем первое. Акт благодарения здесь — другая сторона принятия ответственности, акт осуществления связи с прошлым, заявления и признания прав на него.»
Принятие против отрицания (суть и терминология):
«Принятие прошлого в том смысле, в каком о нем говорит психология и социология памяти, вовсе не означает оправдания и согласия с этим прошлым. Под принятием в данном случае понимается готовность не отворачиваясь посмотреть на все трудные для восприятия факты и обстоятельства. Осуждение вовсе не противоречит принятию и не противоположно ему, но является его критической практикой — так принимается дурное и преступное. Принятию противоположно не осуждение, но отрицание прошлого, которое обрекает индивида и социум на существование, «проникнутое беспокойством и неуверенностью», по слову Томаша Гросса, в постоянном опасении и оглядке, как бы не вскрылось что-то такое, о чем не хочется помнить и вспоминать. Практикой такого отрицания может быть как «обеление» прошлого, то есть непризнание или оправдание преступлений, так и его «очернение», то есть некритическое перечеркивание всего скопом. В обоих случаях речь идет об идеологической трактовке истории, тогда как реальная проработка предполагает максимально возможный отказ от идеологизации и попытку предметного и конкретного взгляда на события прошлого. Обе формы отрицания прошлого, и его обеление, и очернение, в конечном счете означают отказ производить ту самую работу принятия ответственности.»
Требования к «субъекту принятия»:
«Чтобы всерьез говорить о принятии ответственности за прошлое, чтобы запустить этот процесс, необходимо понять, какие именно общественные силы могут служить его инициаторами и проводниками, стать субъектом работы принятия. Этот субъект — ответственная часть общества, готовая, во-первых, не зажмуриваться, не уходить в отказ от реальности, не предпочитать реальности мифы, а во-вторых — не перекладывать ответственность на других, на оппонентов и политических противников.»
Две главных концепции проработки прошлого: принятие и отрицание.
«Угол зрения, задаваемый memory studies, позволяет увидеть, что принятие и отрицание прошлого — не философские концепты, а типы отношения к прошлому, за которыми необходимым образом стоят практики, реализующие связь прошлого с настоящим. Отрицание — модус, предполагающий отказ от установления связи с прошлым, но тем самым он также предполагает соответствующую практику организации связи, в данном случае отрицательную. Практика отрицания — это забвение, стирание памяти или замещение ее мифами, фейками, ложными воспоминаниями. Практика же принятия, то есть сохранения памяти о прошлом, двояка, в зависимости то того, о памяти о какого рода событиях идет речь. В случае памяти о преступлениях — это их осуждение, а в случае памяти о славных страницах прошлого — благодарение за них.»
Двусоставность исторической памяти в СССР:
«Саму историю СССР полезно отмысливать от истории государства (традиционно главного ее составителя, рассказчика и хранителя), стараясь увидеть ее как совокупность апроприированных государством частных историй. Важное открытие авторов социологической части доклада «Какое прошлое нужно будущему России» состоит в том, что российское историческое сознание двусоставно, в его рамках действуют две разных памяти. Формируемая государственной пропагандой модель памяти о триумфальном прошлом страны, единой на всем протяжении ее истории, не ухватывает огромного числа фактов и промахивается мимо значительной части граждан. В этом идеализированном образе не находят отражения целые социальные и национальные группы, множество важных исторических фактов и нарративов. Вторая модель памяти — локальная, свободная от идеологии и сопротивляющаяся ей. Это память отдельных людей об истории их семьи, края, их социальной или национальной общности. Это память, не захваченная государством, через нее возможна личная самоидентификация.»
Суть «благодарения» за прошлое (чем оно отличается от «гордости»):
«Благодарение — способ налаживания связи с прошлым, за которое не стыдно, которое не требует покаяния и осуждения. Можно именовать это «позитивной памятью» или «основанием для гордости прошлым», но понятие благодарения намекает на активное действие по связи с прошлым, и в этом его ценность. «Гордость прошлым» как форма памяти о славных событиях минувшего предполагает, что сам гордящийся — «носитель» этого славного наследия; напротив, «благодарность» воздает должное субъектам славного прошлого, не назначая себя его носителем и даже хранителем. Благодарность — личная работа, обращенная к «дарителю», тогда как гордость — пассивное перенесение результатов чужой деятельности на себя, и потому — удобный идеологический ресурс. Благодарность невозможна как форма долженствования, ее суть в добровольности, тогда как гордость хорошо встраивается в конструкции долженствования. Поэтому работа благодарения не может быть направлена на структуру, организацию, «страну, что тебя вскормила», она не может двигаться сознанием обязанности, совершаться по требованию или по команде.»
Что не так с «любовью к родине»?
«Проблема концепта «любви к родине»: она складывается из благодарности родителям, учителю, дому и двору, в котором ты вырос, но стоит обобщить ее до концепта любви к стране, как она теряет личное содержание и оказывается категорией идеологической, в каковом виде может использоваться государством в пропагандистских и манипулятивных целях.»
Условия модели проработки прошлого для России:
«Искомая российская модель подведения черты и переосмысления прошлого, учитывающая российскую специфику, должна удовлетворять следующим условиям:
- Основой этого процесса должен быть взгляд на проблему изнутри, а не «нюрнбергская модель».
2. Этот процесс должен предполагать прежде всего разговор об ответственности, а не осуждение преступников (в силу того, что преступников просто нет в живых).
3. Это должен быть процесс, максимально вовлекающий самые разные общественные и политические силы. А значит, он должен быть выгодным для этих сил, позволять им выработать единую договорную позицию об отношении к прошлому.
4. Этот процесс должен предполагать максимальную публикацию информации о преступлениях прошлого.»
Какая модель подходит для России по мнению Николая Эппле?
«Всем перечисленным условиям отвечает модель, предполагающая создание некоего аналога комиссии правды и примирения — специфического института из арсенала правосудия переходного периода, одним из самых ярких примеров которого является Южноафриканская комиссия. В случае России это совсем не обязательно должна быть единичная инициатива. Но модель комиссии правды — наиболее отработанный из существующих сегодня в мире механизм решения проблем того типа, с которыми мы имеем дело в России. Имеет смысл скорее обсуждать совокупность практик, так или иначе ориентирующихся на принципы работы комиссий правды, использующих выработанный ими опыт, арсенал их приемов и подходов. Это общественно-государственные инициативы, проекты (общественные, то есть работающие при участии государства, но не государственные), направленные на публикацию и популяризацию фактов, имен, обстоятельств и их мемориализацию.»
Характеристики модели комиссий:
- Комиссии правды и примирения почти никогда не открывают чего-то принципиально нового и ранее неизвестного обществу. Их задача состоит скорее в легализации широкого признания факта прошлых преступлений. <…> Как показывает опыт огромного количества стран, чтобы сделать очевидным для всех даже интуитивно понятное, необходима отдельная и грамотная просветительская работа.
2. Такие комиссии не гарантируют примирения и даже не могут служить гарантией от повторения расследуемых ими преступлений в будущем. Более того, они могут служить средством манипуляции обществом, обеления себя новым режимом или намеренного очернения режима предыдущего — как это было, например, в Чаде и Уганде.
3. Работа этих комиссий, как правило, не завершается судом над всеми виновными в нарушениях прав человека. Нередко даже принимается решение засекретить результаты их работы (в этом случае они с большой вероятностью утекают в прессу).
4. Хотя одним из основных условий успеха работы комиссий считается наличие у них мандата от правительства, известны примеры неофициальных расследований преступлений диктаторских режимов, осуществлявшихся частными лицами при поддержке неправительственных организаций и авторитетных общественных деятелей, результаты которых привлекали значительное внимание.»
Про «проклятую неопределенность», которая вредит обоим сторонам:
«Отстаивающие необходимость суда над советским террором часто указывают на Нюрнберг как на образцовый пример. Между тем в рамках всех 13 нюрнбергских трибуналов обвинения были предъявлены всего 5 тысячам человек, и даже в Германии многие бывшие нацисты были оправданы и стали полноправными гражданами. Важно понимать, что усилия Дениса Карагодина, стремящегося выявить и назвать по именам всю цепочку лиц, участвовавших в убийстве его прадеда, работают не на запуск «маховика возмездия», а на прямо противоположное — на то, чтобы уйти от разговоров о мести. Ведь эти разговоры подпитываются «проклятой неопределенностью» на месте трагедии. Уйти от нее можно, установив с максимальной полнотой картину преступления и степень виновности конкретных лиц (вот машинистка, печатавшая расстрельные приговоры, вот водитель «черного воронка», а вот человек, эти приговоры выносивший или приводивший в исполнение). И память машинистки, всего лишь перепечатывавшей расстрельные бумаги, — пока она включается в неопределенное и неранжированное по степени вины «сообщество преступников», на которых кровь миллионов, — страдает от этой неопределенности не меньше, чем память жертв.»
О необходимости прагматизма:
«В 2000 году американский политолог Элазар Баркан опубликовал книгу «Вина народов», в которой доказывает, что торг (negotiation), переговоры о компенсациях жертвам государственных преступлений, – это важнейший инструмент работы над прошлым. В процессе переговоров о компенсациях жертвы обретают социальную и политическую субъектность, осознают себя как общность и общественно-политическую силу. Такой разговор позволяет подойти к моральной проблеме политически и прагматически: сделать ситуацию более инструментальной. Наконец, прагматический подход оказывается невероятно действенным. Ведь подобные процессы движутся не абстрактным сознанием того, что справедливость должна восторжествовать, а взаимным интересом сторон. Именно смена рамки с идеологической на прагматическую позволяет сторонам перейти от открытого конфликта и взаимной ненависти к желанию договориться и поиску точек пересечения.»
В чем важность обсуждения материальных выплат?
«Обсуждение такой конкретной и прагматичной темы, как материальные выплаты, позволяет жертве и преступнику вступить в переговоры, иначе по многим причинам невозможные, пишет Баркан. Особенно важно, что в таких переговорах оказываются напрямую заинтересованы и власти — правопреемники тех, кто совершал преступления. Идя на уступки жертвам или их потомкам, они укрепляют свою легитимность как внутри своей страны, так и за ее пределами. Наконец, в таких переговорах формулируется интерпретация прошлого, устраивающая обе стороны.»
Тезисы о советской политической системе, которые требуют проработки:
«Программа-максимум; тезисы о советской политической системе в целом
- Советская диктатура была бесчеловечным государственным устройством, неотъемлемой частью которого был государственный террор против собственного населения; советский террор был последовательной и продуманной государственной политикой, а не чрезвычайной мерой или результатом случайных злоупотреблений.
1.1. Ответственность за репрессии в полной мере лежит на руководстве СССР и лично Ленине и Сталине; система доносительства была результатом кампаний террора, но не их причиной.
1.2. Жертвами незаконного и незаслуженного преследования со стороны государства с 1918 по 1953 год стали в общей сложности не менее 24,5 млн человек (из них не менее 5 млн были убиты или доведены до преждевременной смерти).
1.3. Террор был важнейшим инструментом целенаправленной политики дезинтеграции общества, приведшей к разрыву горизонтальных связей, всеобщей подозрительности, подавлению инициативы на всех уровнях, боязни высказывать собственное мнение.
2. Экономическая модель СССР, плановая экономика мобилизационного и административно-командного типа с ликвидацией частной собственности была неэффективной; развал СССР был закономерным итогом этой модели, а не результатом происков внешних или внутренних врагов.
2.1. Индустриализация 1929–1941 годов, стимулировав производство и превратив СССР из аграрной страны в промышленную, обернулась громадными издержками для населения и в итоге привела к снижению и производительности труда, и общественного благосостояния.
2.2. Массированное и системное использование принудительного труда (объекты ГУЛАГа, колхозы, многочисленные «чрезвычайные законы» и т. д.) оказывало разлагающее влияние на экономику в целом, приводило к деградации целых ее секторов, поощряло произвол и волюнтаризм руководства всех уровней.
3. Идеология, на которой строилась советская диктатура — интересы государства важнее жизни отдельного человека, — преступна и не может быть идеологическим основанием современного цивилизованного государства.
4. Советская действительность во всех сферах держалась на лжи и двоемыслии, возведенных в систему. При декларируемом народовластии, верховенстве закона, равенстве возможностей, свободе слова, вероисповедания, собраний, в реальности имела место очевидная для всех имитация этих принципов. Это порождало пассивность и безответственность на всех уровнях, цинизм и недоверие граждан по отношению к государству и друг к другу.
5. Борьба с нацизмом в годы Великой Отечественной войны, будучи исключительным случаем совпадения интересов, чувств и устремлений народа и властей, была героической защитой страны (и территорий других стран) от безусловного зла. Однако вело эту войну государство, не дорожащее жизнями своих граждан, и делало это мерами нередко преступными по отношению к собственным гражданам, а также к военным и гражданскому населению других стран.
6. Победа СССР в войне, освободив Европу от нацизма, обрекла страны Восточной и Центральной Европы на десятилетия коммунистических диктатур, принесших с собой массовые убийства, нарушения прав и свобод человека, невосстановимые человеческие, культурные и экономические потери.
7. Развал СССР как преступной и неэффективной системы означал историческую правоту и победу тех общественных сил и отдельных людей, которые сопротивлялись государству и создавали стратегии ухода от него. Эти силы, даже будучи ослаблены десятилетиями террора и несвободы, оказались эффективнее и перспективнее государственной машины.»
О спорах по количеству жертв:
«Консенсус относительно цифр достижим гораздо проще, чем по любому другому поводу. Именно в этом случае ярче всего работает принцип комиссий правды — договариваться проще вокруг фактов («правды»), а не вокруг их оценок. И разговор о числе жертв вполне сводим к разговору о конкретике — классификации жертв, методологии подсчета и конкретных цифрах. И хотя работа по подсчету максимально точного числа жертв затруднена неучастием в ней государства, база для такой работы, позволяющая говорить о минимальном точно известном количестве жертв, уже заложена и не подвергается сомнению специалистами.»
Общий вывод для России: нужна инфраструктура и стартовое переломное событие (как правило из области культуры)!
«Формированию такого консенсуса может способствовать только выстраивание и укрепление той самой инфраструктуры для усиления собственной идентичности тех, для кого эта память своя, и ее популяризации для всех остальных. «Ток по проводам», волна в масштабах страны запускается стихийно, не в результате долгих расчетов и тщательно выверенных усилий. Статья Эмилио Сильвы «Мой дед — тоже Desaparecido», запустившая волну эксгумаций братских могил в Испании, или «Холокост» Эрвина Чомски, сыгравший во многом похожую роль в Германии, не были рассчитаны на подобный эффект. Такие события играют роль последней капли, переполняющей терпение и запускающей процесс, когда для него уже готова инфраструктура. Разработка такой инфраструктуры — в частности, в описанных здесь чертах — и есть сегодня главная задача тех, кто заинтересован в успехе дела осознания в России и реализации работы российской метакомиссии правды и примирения.»
Когда мы говорим о «неудобном прошлом» мы неизменно должны различать три понятия: стыд, вину и ответственность (моральную, а не юридическую). Только одно из них должно вести к суду и наказанию – вина! Но не стоит забывать и о том, к кому относятся эти понятия: личности (отдельному человеку), обществу (народу) или государству (власти или режиму). Проблема так называемой «коллективной вины» заключается в перенесении преступности режима и(или) конкретных преступлений, совершенных определенным человеком, на все общество, что нивелирует (размывает) реальную вину и усложняет проработку прошлого. Вина может быть только персональной! Да, можно обвинить государство, но его действия – это в конце концов преступные решения конкретных лиц. Стыд также исключительно личное чувство, и меру его определяет характер человека и его совесть. Стыд понятие моральное, трудно поддающееся конкретике, но которое трудно не заметить или игнорировать. Самое универсальное же понятие – ответственность. Она может быть и персональной (основа мировоззрения), и принятой на себя как обществом (консенсус), так и государством (идеология, позиционирование политики). Именно принятие ответственности за свое прошлое, со всеми положительными и отрицательными моментами в нем, может стать поводом для глубоких и сознательных реформ.
В третьей декаде ХХ века становится очевидным накопление как внешнеполитических, так и внутренних проблем во многих государствах мира. Революции, войны, протесты, демонстрации… Причиной многих из них является не только недовольство сложившейся политико-экономической ситуацией, но и отсылка к прошлому, к прошлому, которое каждая сторона конфликта понимает по-своему. В постсоветских странах очевидна проблема «незавершенности» истории из-за отсутствия проработки темы сталинских репрессий, которые оставили глубокий след в общественном сознании. Дело «мемориальца» Юрия Дмитриева в России, вероломно выдернутые кресты и построенный под Минском, рядом с Куропатами (место массового расстрела советских граждан сотрудниками НКВД) ресторан «прикорытного» бизнесмена, и, конечно, до сих пор закрытые архивы КГБ. У каждой из сторон есть свой интерес в огласке или сокрытии этой темы. Красноречиво говорит о «ностальгии по СССР» риторика диктаторов и автократов постсоветского пространства, чего только стоит пресловутая «величайшая геополитическая катастрофа ХХ века». Для кого-то оной является распад Советского союза, а для кого-то те самые замалчиваемые репрессии, масштаб которых остается главным свидетельским показанием в будущем деле «Общество против двоящейся истории».
Своей книгой Николай Эппле доходчиво и откровенно показал, насколько трудоемок и неоднозначен в своих методах и результатах процесс проработки «неудобного прошлого». Начинаясь с «прорыва памяти», часто вызванного хорошо сделанным художественным произведением, на волне разгорающегося «бума памяти», поддерживаемый культурой, общественный запрос на правду перерастает в интуитивный поиск методов достижения гласности, открытости и справедливости. Какими бы не были эти методы, фундаментом им служит личное желание каждого совершать эту проработку, выпестованное на уровне семьи взаимопонимание и готовность к любой правде, какой бы жестокой она ни была. Ни «замалчивание», ни «подведение черты», ни «обнуление», ни нахождение и осуждение всех виновных, не достигают в полной мере ощущения завершенности. Оно достигается только после примирения сторон и нахождения консенсуса в обществе относительно прошлого. Для этого необходим изрядный прагматизм и некая универсальная мера ответственности, пусть даже это будут деньги (компенсации). Проработка прошлого требует открытого распространения полной информации, активного разговора. Для этого лучше всего подходят демократические институты. Но даже сама попытка проработки прошлого, может стать значительным шагом к этой самой демократии.
От прошлого не убежать, и благодаря этой книге, мы уже кое-что знаем о том, что делать, когда прошлое неизменно нас нагонит и задаст неудобные вопросы.
«Опыт других стран позволяет назвать главные условия успешной проработки трудного прошлого. Прежде всего, попытки вытеснить память о таком трудном прошлом, как массовый террор против собственных граждан, в подполье и подсознание, замолчать его, обречены на неудачу. Сколько бы власть или общество ни пытались устанавливать «пакт молчания» о трудном прошлом, сколько бы ни предпринимали попыток «подвести черту» в смысле его отсечения и забвения — все это только загоняет травму и боль в подполье, где они невидимым образом ведут свою разрушительную работу. Рано или поздно этот нарыв прорвется, и чем усерднее будут попытки закрыться от прошлого, тем более неконтролируемым и разрушительным окажется прорыв. «Замороженные конфликты» памяти обладают не менее опасным потенциалом, чем «замороженные конфликты» в международных отношениях.
<…> Чтобы работа принятия оказалась полноценной и результативной, необходимо переместиться с позиции внешнего наблюдателя, обвиняющего, на позицию участника, принимающего ответственность. Вместо «нюрнбергской модели», принципиально возможной только в ситуации внешнего суда, необходимо ориентироваться на модель национального примирения, не отменяющего осуждение преступлений и называние имен преступников, но подчиняющего это главной задаче. Этической основой этого процесса должен стать перенос акцента с вины отдельных лиц на ответственность всего общества. Полем для прояснения этих категорий должно стать обращение к семейной памяти, запускающей проработку трудного прошлого на индивидуальном уровне. Институтом такого примирения может стать адаптированный к российским условиям аналог комиссии правды и примирения. Основой программы этого института должна стать публикация информации о советском государственном терроре, стимуляция научных исследований и общественной дискуссии на эту тему. Все это должно подготовить общество к осознанию необходимости нового консенсуса относительно советского прошлого».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное издание в традиционном для научно-популярной литературы оформлении.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, 576 страниц, с иллюстрациями.
Достоинства издания: хорошее качество печати; белая бумага; твердый переплет; наличие колонтитулов; хорошо выделенные заголовки и цитаты; многочисленные ч/б иллюстрации с указанием источников; информация об авторе; подробное оглавление; именной указатель; список избранной литературы, разбитый согласно главам.
Недостатки издания: не обнаружено
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Это глубокое исследование проблемы проработки исторической памяти, которое актуально не только для России, но и для моей страны (Беларуси).
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Книга будет интересна и полезна тем, кто сталкивается и в ком «болит» внутреннее противоречие по поводу неудобных моментов истории своей родины. Она позволит более аргументированно искать ответы тем, кто в связи с последними событиями в регионе, часто задает себе вопрос: «Как с этим жить дальше?».
ТЕГИ: Нон-фикшн, науч-поп, история, память, социология, Россия, СССР, репрессии, Сталин, коммунизм.
ВИДЕО В ТЕМУ: Лекция Николая Эппле по материалам книги: «Что такое память о «трудном прошлом» и почему об этом все говорят?» по ссылке ниже.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
=> Эта рецензия на "живой книге (мой ник PavelMozhejko) <=