Николай Эппле «Неудобное прошлое: Память о государственных преступлениях в России и других странах» - рецензия П. Можейко (1/2)
«Можете любить свое прошлое, можете его ненавидеть, но оно всегда должно стоять у вас перед глазами». (Мишель Уэльбек)
НАЗВАНИЕ: Неудобное прошлое: Память о государственных преступлениях в России и других странах
АВТОР: Николай Эппле
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: ---
ISBN: 978-5-4448-1237-2
ГОД ИЗДАНИЯ: 2020
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Новое литературное обозрение»
СЕРИЯ: «Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Март 2022
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ:Помню, как однажды, стоя у моей книжной полки с уже на тот момент довольно внушительной коллекцией советской литературы, которую многие посчитают как раз-таки «антисоветской» (Солженицын, Шаламов, Гинзбург, Астафьев, Быков, Рыбаков, Замятин, Войнович…), мы с другом не сошлись во мнении, относительно советского наследия (и тут речь даже не про книги). Я высказал свою точку зрения, что «СССР – это преступное государство, основанное на лжи, насилии, приспособленчестве, бесправии и обесценивании лучшего в человеке». На что в ответ услышал контраргумент, мол мои бабушки и дедушки, а также родители выросли, получили образование, вступили в брак, родили детей и успешно трудились многие годы именно в этой стране, и при этом были счастливы, а значит, не все так плохо с Советским Союзом. Что и говорить, я ведь и сам первый десяток своих лет прожил в уже доживающем свой век СССР. А детство, как известно, лучшая пора жизни. Спорить мы не стали и каждый остался при своем. Обдумывая позже, я понял, что мы оба допустили ошибку в своих рассуждениях. Безусловно, мои родители были счастливы. Они не жалуются на жизнь, и прожили много радостных минут. Но я считаю, что когда люди волею судьбы на длительное время попадают не в самые благоприятные условия (мы не выбираем, где родиться), они могут либо отчаяться и разочароваться во всем, либо бороться за изменения среды, в которой живут, со всеми вытекающими из этого рисками, либо смириться, и находить поводы для радости в том, что есть. В какой-то мере, это и есть приспособленчество (про что я и говорил). Но есть и другой вывод: частное счастье не отменяет преступного характера целого. Что касается ошибочности моего суждения: я мазал все одной черной краской. Пытаясь сформировать некое однозначное и «окончательное» решение, мы кладем отдельные факты, эпизоды истории и памяти на условные весы, и смотрим, какая чаша перевесит, доброе или злое. Но чаще всего, в зависимости от взглядов, мы кладем «гири» только на одну чашу, слепо не замечая или умышленно вычеркивая то, что не соответствует нашим убеждениям. Нельзя отрицать (и забывать) хорошее, что произошло в государстве, чья история полнится преступлениями. И тут снова напрашивается тот же вывод: преступный характер целого не отменяет частное счастье.
Все это весьма личное и лирическое вступление написано для того, чтобы подчеркнуть, что «неоднозначность» прошлого, советского прошлого в данном случае – это нерешенная проблема, характерная для всех ныне живущих поколений, и хорошо, если попытка сделать это прошлое более конкретным выльется в разговор с другом или долгие ночные размышления, а ведь может выйти так, что итогом такой работы станет кровавая и бессмысленная война. И тогда, между словами «никогда» и «снова» в Дахау придется выбить «слеш» …
«Слова, вынесенные в заголовок этого предисловия [«Никогда/снова»], имеют богатую событиями историю. Она хорошо демонстрирует, что работа с памятью – процесс динамический и нелинейный. Фраза, впервые ставшая широко известной из радиолекции Теодора Адорно и изначально обращенная к учителям и интеллектуалам («Невозможность повторения Аушвица должна быть главным требованием для всякого образования»), спустя несколько лет преобразовалась в формулу, запечатленную на пяти языках в мемориале, установленном в 1968 году в Дахау.»
Мой случай относительно прост. А вот у филолога, исследователя исторической памяти, переводчика произведений К. С. Льюиса и Г. Честертона и автора курсов в проекте Arzamas Николая Эппле за праздничным столом в семье произошел случай, который и сподвиг его написать свой труд «Неудобное прошлое: Память о государственных преступлениях в России и других странах».
«В какой-то момент речь зашла о репрессиях, и вдруг оказалось, что эти два человека прожили свои жизни в странах с разным прошлым. Для одного репрессии были мифом и «поклепом», для другой – ежедневной реальностью. Абстрактно немыслимая вещь оказалась осязаемым фактом: объективной реальности прошлого не существует.<…> Такая неопределенность прошлого, в свою очередь, формирует настоящее. Замороженная и «непредсказуемая» история страны с двоящейся памятью оборачивается двоящейся реальностью в настоящем. Это чревато в лучшем случае невозможностью двигаться вперед, а в худшем – открытым конфликтом. <…> Понятие нормы в случае трудной памяти крайне проблематично. <…> Этическое и юридическое «никогда» в действительности постоянно балансирует на грани «снова» или даже «можем повторить». Так что хрестоматийную формулу Адорно давно пора начать писать через косую черту.»
В этом фрагменте затронута одна из самых главных тем в истории СССР, буквально поляризующая общество, как свидетелей событий, так и их наследников: репрессии 1920-1940-х годов. Так уж получается, что нередко каратели и их жертвы оказываются за одним столом. Но несмотря на это, в «стране с непредсказуемым прошлым» отношение к этому периоду может быть настолько разным, что может показаться, будто эти люди жили в разных странах, да еще и в разное время. Цель этой книги – выяснить, как так получается, и каким образом, имея опыт других стран, Россия (с точки зрения автора книги) и Беларусь (с точки зрения автора рецензии) смогут проработать свое «неудобное прошлое», причем 1930--, так и 2020-e.
«Основная практическая задача этой книги – снабдить тех, кто осознает важность проработки советского прошлого, опытом стран, которые уже проходили подобный путь, преодолевая во многом схожие препятствия. <…> Более амбициозная задача этой книги – привлечь как можно большее внимание к созданию института проработки прошлого в России.»
И так, можно выделить 4 постулата о неудобном прошлом по Эппле:
1) объективного прошлого не существует;
2) «двоящееся прошлое» = «двоящееся настоящее»;
3) понятие нормы в понимании прошлого расплывчато;
4) «никогда» - синоним «снова».
Несмотря на то, что Советский Союз не существует уже 30 лет как, никуда не делась память о нем, выражаемая в таком культурном феномене, как «ностальгия по СССР». Одно дело, «Старые песни о главном», пивные советского образца, стилизация упаковки мороженного и т.д. Но вслед за этим относительно безобидным фронтом приходит вторая волна:
«Власть вызвала этот образ ненамеренно, но он зажил собственной жизнью, и уже весной 2014 года заметно большее, чем раньше, число россиян стало признаваться в сочувственном отношении к Сталину. Как в древнем сюжете про ученика чародея, выпущенные на свободу из утилитарных соображений силы оказались неподконтрольными тем, кто их выпустил. Нащупывая объединяющий язык, власть наткнулась на общую боль; она целила в чувствительные точки «тела нации», а попала в места травмы. Именно травма оказывается наиболее важным собирающим моментом реанимируемого конструкта. То, что на первый взгляд выглядит возрождением колосса, возвращением государственной модели СССР времен Сталина, при внимательном рассмотрении оказывается набором разнородных элементов, лишенных внутреннего единства.»
Если не бередить старые раны истории, то плохое рано или поздно забывается. Таково устройство нашей психики. Остается в памяти только хорошее, и возвращение в «такое» прошлое уже не кажется каким-то неразумным шагом. Вообще, тема «возвращения» в неизвестность и(или) иллюзию - важный мотив русской культуры.
Фундамент советского прошлого в общественном сознании:
«Советское и прежде всего сталинское прошлое влияет на современное российское настоящее посредством трех групп факторов: это материальная культура, система государственных и общественных институтов, и социальные механизмы.»
01 Материальная культура:
«В огромной степени, как правило, не осознаваемой нами до конца, теми, кто мы есть, делает нас материальная культура, в которой мы выросли и живем. Расположение комнат и высота потолков в квартире, в которой человек рождается и вырастает, определяют его куда больше, чем политическая система, социальные практики и даже идеи и идеологии общества и государства, в котором он живет. Материальная культура, в которой живут граждане большинства стран постсоветского пространства, унаследована от СССР и продолжает нести на себе его родовые черты.»
02 Система институтов:
«Родом из «сталинского проекта» почти все современные российские государственные институты. Прежде всего — сама вертикальная система управления, при которой правительство — скорее набор функционеров, выполняющих спускаемые сверху директивы, чем политический субъект. Именно Сталин отточил систему личной власти, сделав все окружающие его институты вторичными и бессмысленными (характерно, что в неформальную «четверку», а с 1945 года в «пятерку» членов сталинской руководящей группы не входил Михаил Калинин, занимавший должность главы государства). Система партийного строительства, при которой партия — не представительский институт, а идеологический и имитационный конструкт, отточена десятилетиями главенства КПСС.»
03 Социальные механизмы:
«Третья группа влияний — социальное наследие сталинизма. Главный пережиток советской модели — государственная монополия на коллективность. Именно она объясняет панический страх властей перед возникновением горизонтальных связей и способностей к гражданскому взаимодействию. Именно отсюда болезненная реакция власти на несистемную оппозицию и любую несистемную активность вообще, борьба с НКО и партийным строительством «снизу», попытки контролировать националистов и футбольных фанатов.»
Неоднозначность прошлого активно использует пропаганда (прием «воспаления памяти»), чтобы сформировать в обществе те или иные настроения.
«Госпропаганде даже не пришлось использовать сталинский язык напрямую. Она просто начала говорить про внешнюю и внутреннюю угрозу, про карателей и ополченцев, бандеровцев и национал-предателей, добавила в голос металла, стала грозить и демонстрировать силу. Оказалось, этого достаточно, чтобы запустить дремлющий в сознании россиян комплекс.»
Чем более воинственной становится риторика относительно «неприкосновенности» прошлого таким, каким его понимает власть, тем, кажется, дальше мы становимся от того момента, когда сможем в полной мере проработать это прошлое. Но это не совсем так, более того, Николай Эппле считает, что активизация «сталинского комплекса» может быть полезна. И похоже, как раз в 2022-м этот переломный момент для России трагическим образом наступил.
«Как ни парадоксально, в этой судорожной активизации «сталинского комплекса» можно увидеть важный обнадеживающий знак. Благодаря ей разбирательство с травматическим прошлым, затрудненное множеством политических, социальных и психологических факторов, может наконец дохлестнуть до всей страны: фактически принудить ее заняться серьезным переосмыслением трудного прошлого. До сих пор память о советском терроре оставалась во многом частной, запрятанной поглубже. Оттуда она невидимым образом окрашивала отношение к настоящему, либо прорабатывалась «экстерном» – ускоренно и по верхам. Теперь же она может пробудиться в полную силу.»
Книга Николая Эппле – это пример четко структурированной работы, написанной доступно и последовательно. Она состоит из трех частей: «Анамнез», «Анализ» и «Синтез». Такие медицинские термины здесь уместны, ведь автор рассматривает непроработанное прошлое как социальное расстройство (болезнь) общества.
В первой части «Анамнез» происходит постановка проблемы, знакомство с объектом исследования – сталинскими репрессиями и изменением отношения к ним как самого государства (власти), так и общества. Почему в 2010-х произошла реанимация «сталинского комплекса» и почему она привела к т.н. «буму памяти»? Эппле выделяет одиннадцать основных этапов в этом процессе. Сам «Анамнез» представляет собой краткий экскурс в историю СССР, начиная с революции 1917 года, и заканчивая постсоветскими годами времен Ельцина и Путина. Каждому этапу дана краткая характеристика и выведены его главные черты. Мы видим, как зародились репрессии, как они расширялись, как и из-за чего произошел откат, почему появились диссиденты, чем характеризуется путинская Россия и почему в российском обществе снова большой запрос на «сильное государство».
Интересно, что если проследить за всеми одиннадцатью этапами, то станет понятно, что придерживаться одной точки зрения относительно «(не)правильности» репрессий на протяжении всей истории СССР было опасно. На определенных этапах этой истории можно было впасть в немилость либо государства (власти), либо общества (большинства) за любую из позиций. Так что выгоднее всего было как в том анекдоте «колебаться с курсом Партии»… В общем, снова приспособленчество.
Давайте подробно рассмотрим этапы советской истории и тему сталинских репрессий в ней. Для удобства, этот КОНСПЕКТ-ЦИТАТНИК вынесен в отдельную статью по ссылке:
https://telegra.ph/pavelmazheikabooksreview---261-3-04-17
Во второй части, «Анализ», дается краткая история эпизодов с «неудобным прошлым» по шести странам и подробный анализ тех методов, которые использовали эти страны для их проработки. Перечислим их:
- Аргентина. Военная хунта, репрессии, пропажи людей. «Матери площади Мая», «суды правды», осуждающие «карнавалы». Пример важен тем, что разбирательство происходило с минимальным участием внешних сил.
- Испания. Гражданская война и режим Франко. «Прорыв памяти» и ARMH — Ассоциация восстановления исторической памяти, широко освещаемые эксгумации жертв гражданской войны. Пример интересен тем, что политика Франко имела свои очевидные экономические достижения, что сбивало некоторую часть волны критики. Также, это пример прорыва долгого молчания общества, навязанного ему государством, что близко к ситуации в России.
- ЮАР. Апартеид и предельно разделенное общество, теракты и незаконные аресты. «Комиссии правды и примирения». Пример интересен своей уникальной моделью «прощения вместо правосудия», что для многих звучит контринтуитивно.
- Польша. Полигон для Холокоста и насажденный коммунистический режим. Между бременем жертвы репрессий и виной за антисемитизм и пособничество Холокосту. «Солидарность» и «Круглый стол» переговоров. Польша близка к России, как посткоммунистическое государство, со всеми вытекающими отсюда нюансами.
- Германия. Преступления нацистов, Холокост и развязывание мировой войны. «Штази» и разделенная страна. Нюрнбергский процесс и долгий путь от вины к ответственности. Публичный доступ к архивам «Штази».
- Япония. Азиатский агрессор и жертва атомных бомбардировок. Балансирование между желанием сохранить традиции и поддаться «одемокрачивающей» оккупации США. Новое общество, рожденное оккупацией.
Как видно по этой выборке, здесь у нас присутствуют как бесчинства хунты (Аргентина), так и настоящая кровавая гражданская война между двумя частями одного государства (Испания и ЮАР), конфликт, основанный на культурных различиях и расизме (ЮАР) и геноцид (Германия), а также создание собственного мифа, хитрым образом совмещающем в себе и роль агрессора, и роль жертвы (Польша и Япония). Практически все методы проработки прошлого в первую очередь основаны на публичности и информировании, но об этом чуть ниже.
Давайте более подробно рассмотрим каждый пример. Для удобства, этот КОНСПЕКТ-ЦИТАТНИК вынесен в отдельную статью по ссылке:
https://telegra.ph/pavelmazheikabooksreview---261-4-04-17
Третья часть книги, «Синтез», самая важная. В ней рассматривается возможность применения опыта описанных выше стран к ситуации в России. Описываются различные механизмы проработки прошлого: «подведение черты», работа с семейной памятью, принятие ответственности (осуждение плохого + благодарение за хорошее), разработка инфраструктуры для работы комиссий, культурные проекты и просветительская работа. Давайте поговорим о том, каким образом подступить к проработке «неудобного прошлого» и что для этого необходимо.
Следует помнить, что проработка прошлого - это в том числе и политическая деятельность!
«Переосмысление прошлого» — деятельность политическая, а не только мемориально-просветительская. Ее задача — обеспечить гарантии невозможности возвращения к преступным практикам. Это не попытки «раскачать лодку», но стремление вернуть ее на верный курс, вытащив железный брусок из-под компаса. Для уверенного движения этим курсом необходимы, во-первых, согласие на него большей части общества, а во-вторых, системный характер предпринимаемых усилий. Такое согласие относительно движения вперед невозможно без консенсуса о прошлом.»
Соответсвенно, работа с прошлым напрямую влияет на политику, как, впрочем, и политика влияет на соответствующий запрос у общества. Тут важно выделить то, что эта работа – необходимый шаг на пути от авторитаризма к демократии.
«Проработка прошлого» призвана не столько организовать память о прошлом, сколько институциализировать переход от одной политической системы к другой, от авторитаризма (диктатуры) к демократии. Этот переход может происходить в результате полноценного слома прежней системы и прихода на смену ей другой (как в Германии), в результате перетекания из одной системы в другую с сохранением элементов старой конструкции (как в Испании, Аргентине или Польше) или складывания в рамках одной системы элементов другой (как в Японии). Исключительность российского случая не в том, что наш опыт гостеррора не имеет аналогов — опыт каждой страны по-своему уникален, — а в том, что он уникальным образом соединяет элементы разных моделей. Как в Германии, прежняя политическая система в России пережила крах, но произошло это без внешнего воздействия, а по естественным причинам. Как в Испании, перетекание из одной системы в другую застыло на полпути, с попыткой возрождения старой системы на новом историческом этапе. Как в Японии, старые элиты постарались адаптировать старую систему к новым условиям, оставшись при этом при власти.»
Культура является одной из самых важных областей для работы с трудным прошлым, в первую очередь потому, что именно художественные произведения позволяют осуществить т.н. «прорыв памяти». Примером тому могут послужить сериал «Холокост» Марвина Чомски или фильм Луиса Пуэнсо «Официальная версия» про аргентинских сирот. Почему так происходит? Потому что своей художественной выразительностью, подбором метафор и образов, эти произведения «пробивают» щит ложнорациональных оправданий и иных психологических уловок и заставляют задуматься любого.
«Тема работы с прошлым не сводится к политическим и общественным механизмам. В огромной степени эта работа производится культурой. Произведения изобразительного и монументального искусства, литературы и кино — не побочные продукты этой работы, а один из важнейших ее инструментов и «языков», без применения которого она не может считаться полноценной. Неслучайно не менее половины исследований, посвященных теме памяти о трудном прошлом, так или иначе концентрируются на роли искусства в работе индивидуальной и коллективной памяти.»
Важное замечание о «травме прошлого»:
«Травма — не просто тяжелые воспоминания, а опыт, полностью освободиться от которого невозможно; это события прошлого, которые нельзя повернуть вспять. Преодоление травмы — это обретение возможности жить с этим опытом так, чтобы он не отравлял жизнь, дезактивировать его разрушающие последствия.»
Теперь рассмотрим несколько популярных сценариев (подведение черты и обнуление) и подчеркнем их недостатки.
01 Практика «подведения черты»:
«Подведение черты привлекательно не только возможностью поставить заслон заразе преступных практик прошлого. Это еще и возможность «обезвредить» прошлое, освободив себя от ответственности за него. Этот аспект оказывается важен и для авторов компромиссных моделей договорного транзита (задача — максимально сгладить переход для всех договаривающихся сторон), и для авторов моделей реваншистских (задача — замаскировать отсутствие перехода правильными словами). Аргентинский «Закон о финальной точке» был «завершением прошлого» в смысле запрета на преследования за совершенные в прошлом преступления. Эта мера объяснялась необходимостью двигаться дальше, освободившись от бремени прошлого, но на деле служила интересам военных, виновных в преступлениях в годы правления хунты. «Жирная черта» Мазовецкого, формально обозначая прощание с коммунистическим прошлым, фактически гарантировала блокировку инициатив, касающихся люстрации в отношении коммунистического руководства. Оба случая обернулись отложенным эффектом: возвращением к судам над военными спустя двадцать лет в Аргентине и политизацией темы люстраций начиная с 2015 года в Польше.»
02 Практика «обнуления»:
«Образ «нуля» (Nullstunde, Zero Hour, Punto Null) как конца старого отсчета и начала нового достоин отдельного рассмотрения. Трудное прошлое хочется не просто изолировать; больше всего его хочется «обнулить», сделать небывшим. В этом вовсе не обязательно следует видеть нечто предосудительное. Именно императив забвения считался нормой большую часть человеческой истории вплоть до XX века. «Забыли», «проехали» — так говорят, примиряясь после конфликта, давая понять, что конфликт исчерпан и не мешает дальнейшему общению. Но реплика «забыли» исчерпывает конфликт, если ее произносит пострадавшая сторона после того, как виновник конфликта признает свою вину и попросит о прощении. И даже тогда «забвение» — метафора: причиненное зло не забыто, оно перестало быть активным, переведено в разряд прошлого и законченного. Между тем в политической практике предложение «забыть», как правило, исходит не от пострадавшего, а от виновника, причем именно тогда, когда он не готов брать ответственность за случившееся и просить прощения. Такое обнуление не исцеляет конфликт, а ретуширует его.»
Николай Эппле подчеркивает, что проработка прошлого должна быть произведена в полной мере: все зло, все преступления без всякого замалчивания и «смягчения углов» должны быть предъявлены обществу такими, каковы они есть. Автор называет это «принципом мертвой и живой воды» (сначала надо «доумертвить», а уже после «оживлять»):
«Двигаться в будущее, не покончив с прошлым, когда это прошлое отмечено преступлениями, — значит принадлежать двум мирам. Но образ вампира напоминает, что принадлежать двум противоположным мирам — значит не принадлежать по-настоящему ни одному из них. Чтобы ожить, нужно сначала умереть «вполне». Чтобы перестать быть губительным для будущего, прошлое должно обнаружиться во всей полноте, получить оценку, — и только тогда оно оказывается «завершено».
Почему для переосмысления прошлого важна демократия?
«Реальное переосмысление прошлого возможно только в ситуации демократизации общества. Выше уже говорилось, что в нормальном случае такое переосмысление сопровождает переход от диктатуры к демократии и служит гарантией от попятного движения. Но важный элемент, сопровождающий демократизацию, — активизация общественных сил, их самоорганизация. Процессы работы с прошлым, чтобы быть полноценными, а не данью моде или политической конъюнктурой, должны опираться на участие общества, его желание и готовность идти в этом направлении. Когда такого рода повестка спускается сверху, как в случае хрущевской десталинизации или работы комиссий правды и примирения в Чаде и Уганде, она становится лишь способом легитимации нового режима.»
Еще одно важное замечание. Многие считают, что главная задача проработки прошлого – это правосудие, поиск и наказание виновных. Но правосудие еще не приводит к ощущению «завершенности» прошлого. Главная цель такой работы – это объединение и примирение, и вот почему:
«Ориентация на объединение и примирение как конечную цель этих шагов позволяет сделать важное усилие: переместиться с позиции внешнего наблюдателя, обвиняющего, на позицию участника, принимающего ответственность.»
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-nikolai-epple-neudobnoe-proshloe-pamyat-o-gosudarstvennyh2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview