Сьюзан Линди «Разум в тумане войны: Наука и технологии на полях сражений» - рецензия П. Можейко
«Поскольку нам, учёным, уготована трагическая участь — ещё более повышать чудовищную эффективность средств уничтожения, наш самый торжественный и благородный долг состоит в том, чтобы всеми силами воспрепятствовать использованию этого оружия для тех жестоких целей, для которых оно было изобретено». (Альберт Эйнштейн, послание Международному конгрессу интеллектуалов о защите мира, 27 августа 1948)
НАЗВАНИЕ: Разум в тумане войны: Наука и технологии на полях сражений
АВТОР: Сьюзан Линди
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Rational Fog: Science and Technology in Modern War
ISBN: 978-5-00139-710-6
ГОД ИЗДАНИЯ: 2022
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Апрель 2025
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ«Как-то раз мы повторно смоделировали конкретную атаку при немного других предположениях и обнаружили, что вместо 36 млн человек при взрыве погибнут только 30 млн. Все вокруг закивали: „О, прекрасно, всего 30 млн“ – а я вдруг услышал, что мы говорим. И взорвался: "Стоп, я только что услышал, как мы сказали – «Всего 30 млн!» Всего 30 млн человек, убитых в одно мгновение?" В комнате повисла тишина. Все молчали. Они даже не смотрели на меня. Это было ужасно».
Это слова ученого-физика, занимавшегося моделированием последствий от ядерного удара. Как известно, после определенного значения трагедия превращается в статистику, но… Хотите более яркий пример? Представьте, в 1942 году, в разгар Второй мировой войны, в лаборатории Принстонского университета группа изучения раневой баллистики экспериментировала на находящихся под наркозом кошках. Всю силу своего интеллекта ученые в лаборатории направили на то, чтобы найти параметры оптимальной пули. Действительно ли наука создана для этого?
Многие предсказуемо скажут, что нет. И будут правы. Но наука не существует вне людей, а значит, не существует вне общества и истории, витки которой порой настолько непредсказуемы, что вчерашняя технология, созданная для развлечения и искусства, со временем становится полноценным военным инструментом, в корне меняющим стратегию войн. Пример? Фотоаппарат и спутниковая разведка. Еще? Фейерверк и артиллерия.
Причина того, что сегодня мы по старинке не воюем камнями и палками, в общем-то одна: знание и наука. Как ни крути, но вслед за первым кремниевым рубилом появился и первый боевой каменный топор, отливка плуга позволила отливать мечи и доспехи, вслед за автомобилем появился и танк, а атомная энергетика идет рука об руку с ядерным оружием.
Как так получилось? Возможно ли было этого избежать? Может ли наука оставаться на созидательной светлой стороне? Правильно ли восхищаться инженерным совершенством нового образца оружия? И каждый ли изобретатель чего-то военного делит лавры мясника? На эти и многие другие вопросы о войнах и технологиях в этой книге пытается найти ответы профессор истории и социологии науки в Пенсильванском университете Сьюзан Линди.
«Военная наука и техника – это продукт человеческого разума, нередко созданный выдающимися мыслителями своего времени, проявление удивительного таланта. Я призываю читателей, с одной стороны, не сопротивляться этому обольщению, позволить ему присутствовать в восприятии этого повествования, а с другой стороны, не поддаваться его силе и напору, то есть оставаться беспристрастными. Это, можно сказать, проект развенчания ореола, окружающего танки и ракеты».
Главный объект исследования автора в этой книге – это источники и природа запретного знания об уничтожении людей:
«Фактически я пытаюсь ответить в ней на один вопрос: почему мы знаем то, что знаем? Почему мы знаем, сколько нужно плутония, чтобы уничтожить большой город? Почему мы знаем, как направить снаряд в цель с учетом кривизны земной поверхности? Почему мы знаем, с какой именно скоростью должна лететь пуля, чтобы полностью разрушить головной мозг кошки?»
Сьюзан Линди приходит к выводу, что военные технологии развиваются во многом благодаря тому, что ученые и инженеры в своем труде находятся в своеобразном «тумане войны», подобном тому, который упоминал еще фон Клаузевиц. Они часто оказываются заложниками обстоятельств, случая и простой недальновидности, решают задачи в полной неопределенности и подверженные сильнейшим эмоциям (страху, отчаянию, злости, жажде реванша). Трудно поверить, что кто-то, за исключением самых отъявленных фанатиков, хотел бы сознательно стать «отцом» устройства, способного стирать с лица Земли целые города, или заставлять в траншеях зазевавшихся солдат выплевывать свои легкие, пораженные хлором. Но это происходило, происходит и, судя по всему, будет происходить. В контексте войны, наука нерациональна и прагматична, лицемерна и нередко абсолютно аморальна. Что это, если не нравственная катастрофа?
«Современные милитаризованные наука и техника представлены в книге как нравственная катастрофа, связанная с использованием способностей человеческого разума для причинения людям наибольших страданий. <…> В этом повествовании объектом моего внимания является не грань между добром и злом, правым и виноватым, другом и недругом. Меня интересует грань между благоразумием и жестокостью. На анализ именно этой размытой границы нацелен данный проект».
Сьюзан Линди подчеркивает, что любая военная технология неотделима как от людей, ее использующих, так и от людей, ее создавших. С этой точки зрения, она предлагает рассматривать историю науки на службе у войны через призму «человек-знание-технология».
«Поиски ответа стоит начать с рассмотрения политической структуры, поддерживающей научно-техническое знание и нуждающейся в нем: технологии нужны для реализации того, что она считает необходимым и делает необходимым. Социальный и политический уклад обеспечивает в определенной мере эффективность технических решений. Большинство технологий фактически представляет собой комбинацию людей и технических элементов. Например, электроэнергетическая система – это провода и энергия, нормы и протоколы, государственные организации, создающие эту систему, рабочие, которые ее обслуживают, потребители, которые ею пользуются, и юристы, которые решают споры, касающиеся безопасности. Хотя отношения между людьми и техническими структурами в каждой системе свои, вести разговор без их учета – значит упускать из виду нечто важное».
Но важно не только то, кто создает и кто использует военные технологии. Важно и то, против кого они направлены. И это иногда говорит намного больше о том, какую новую грань на военном поприще перешла наука, чем сухие тактико-технические характеристики устройств. Сьюзан Линди выдвигает свою концепцию «конечных потребителей» военных технологий:
«Я же рассматриваю людей, подвергшихся воздействию любых видов оружия (не только атомных бомб), как потребителей, чтобы в полной мере включить их в индустриальную «цепочку поставок» в качестве законных участников, которых следует учитывать при оценке технологии и ее историческом анализе. Я считаю, что люди, подвергшиеся воздействию оружия, напрямую ощущают последствия создания, накопления, испытания и использования подобных технологий. В этом смысле они являются (невольными) потребителями этих технологий, и пережитое ими играет ключевую роль при реконструкции истории науки, техники и войны».
Поле боя автор рассматривает в первую очередь как научный полигон:
«Современное поле боя, по крайней мере с 1940-х годов, служило местом широкомасштабных полевых исследований. Например, изучение шока в реальном времени на итальянском фронте во время Второй мировой войны велось на солдатах с настолько тяжелыми ранениями, что они считались обреченными и поэтому передавались ученым для исследования. Хиросима и Нагасаки стали послевоенными полигонами для получения информации о физике, раке, психологическом воздействии и влиянии на наследственность – и руины, и выжившие превратились в объекты широкого спектра долгосрочных научных исследований. Война в Корее в 1950 году началась с разработки плана полевых исследований с целью испытания одежды и экипировки, процедур эвакуации и работы полевой медицинской службы. Боевые действия в Корее в большей степени, чем предшествующие баталии, рассматривались как возможность для исследования, шанс собрать данные в реальном времени на активном фронте. Поля сражений и разрушенные города все больше рассматривались как высокоинформативные натурные эксперименты, которые подлежали всестороннему изучению военными специалистами и учеными. Появилась возможность встраивать научное исследование в план вторжения, и знания становились одним из результатов насилия точно так же, как насилие являлось результатом применения знаний».
Но главное поле боя между рациональной наукой и эмоциональным стремлением создания технологий уничтожения находится в другом месте. Именно сегодня, в век, перенасыщенный информацией самого разного толка, наш разум — это главное место, где рождаются идеи мира и войны.
«Разум стал полем сражения нового типа, местом, где сходятся геополитические силы и технические средства разрушения. Человеческий разум – это ресурс для нанесения человеку еще большего урона, учитывая, что специалисты при финансовой поддержке государства продолжают изобретать все более эффективные способы уничтожения тел, умов, городов и среды обитания. Вместе с тем сам разум – крайне уязвимая цель, во многих отношениях более важная для войны XXI века, чем фабрики или военные объекты. Террористическая война превращает человеческий разум в оружие. Страх и гнев, вызываемые пропагандой, могут наносить социально-экономический и политический ущерб».
Следует отметить несколько важных моментов о содержании книги. Во-первых, Сьюзан Линди сосредотачивает свое внимание главным образом на истории США, но рассматриваемые ей в контексте истории своей родины события, показывают, как менялась война и технологии во всем мире. Конечно, в каждой отдельной стране на определенном историческом этапе была своя специфика (например, в Японии долго не приживалось огнестрельное оружие), но в целом общие тенденции автором подмечены верно, и они универсальны.
Во-вторых, целью данной книги не является поиск конкретных виновников в создании и применении тех или иных технологий.
«Я показываю, что трансформация войны, обусловленная техническими знаниями, – это результат поглощения таланта и творческих способностей человека ради уничтожения людей. Она не являлась «неизбежной» или «естественной», а была продиктована обстоятельствами и историческим контекстом».
И немного о структуре книги. Всего в ней девять глав, каждая из которых содержит иллюстрации, схемы и описывает конкретные исторические события, военные конфликты и технологии. В целом, история проходит поэтапно периоды от появления огнестрельного оружия, до террористических атак последних десятилетий и применения беспилотников. В каждой главе Сьюзан Линди выделяет ключевое изменение в концепции войны и влияние тех или иных технологий на нее.
В первой главе мы проследим за развитием огнестрельного оружия, появлением потребности в муштре и изучении человеческого тела как цели. Узнаем, как потребность в селитре и порохе меняла экономику и логистические цепочки. Увидим, как огнестрельное оружие стало символом и инструментом проявления имперских амбиций великих держав.
Вторая глава посвящена промышленной революции и индустриализации, которые породили тотальную войну и сделали объекты промышленности легитимной целью. Массовое производство военных изделий в свою очередь породило запрос на взаимный контроль и соответствующие институты.
Третья глава переносит нас на фронт Первой мировой войны, с ее траншеями, танками и химическим оружием. Здесь мы узнаем, как застывший фронт спровоцировал армии на разработку и применение химического оружия, а еще вызвал у солдат новое психическое заболевание: «снарядный шок». Развитие химвооружения в совокупности с запретом на его применение создало проблему утилизации. Более того, Первая мировая война показала, что война, помимо прочего, теперь наносит огромный урон экологии.
Четвертая глава посвящена явлению мобилизации ученых во время Второй мировой войны, т.е. работе определенных институтов и бюро по конкретным запросам государства через оплачиваемые контракты. Это еще больше размыло границу между «гражданским» и «военным». Выяснилось, что теперь научные услуги можно получать по требованию.
Пятая глава рассказывает о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, о создании и применении ядерного оружия. Исследование результатов этих бомбардировок стало крупнейшим научным полигоном, где ущерб стал объектом научных исследований.
Шестая глава рассматривает человеческое тело как арену противостояния между средствами уничтожения и способностями медицины восстанавливать здоровье раненного.
Седьмая глава посвящена информационной войне. Отсюда мы узнаем, как психология стала военной дисциплиной и оружием массового поражения.
Восьмая глава рассказывает о глобализации, развитии стратегических вооружений и космических технологий. Последствием этих процессов стало то, что вся планета стала потенциальным полем боя, где ракеты долетают почти до любой точки планеты, а вся ее поверхность постоянно находится под наблюдением разведывательных спутников.
Заключительная девятая глава посвящена вопросам секретности и защиты информации. Таким образом подчеркивается еще одно новое поле боя: киберпространство.
В конце книги Сьюзан Линди подводит итоги и делает общий вывод:
«За последнее столетие ученые и инженеры нашли много способов поражения человека. Это был не самый очевидный способ использования человеческого интеллекта, но очень важный. Описывая, как и почему это произошло, я обращаюсь к эффективности и разуму – идеям, центральным в тех самых моделях рациональности, которые рассматриваю, – и показываю, что как минимум часть этих научных начинаний представляет собой пустую растрату человеческих способностей и талантов. Я не вижу простого способа переориентировать знания на «благополучие человечества», однако считаю, что ясное представление проблемы – первый шаг к ее решению».
К сожалению, об этом не прочитают и не задумаются лидеры некоторых государств сегодня.
КОНСПЕКТ-ЦИТАТНИКА теперь я предлагаю познакомиться с интересными фактами, ключевыми этапами развития военных технологий и постепенным изменением концепции войны, а также ролью ученых в этом процессе.
Социальная роль огнестрельного оружия:
«История огнестрельного оружия проливает свет на технологии как системы замысла, воплощения, практики и социального порядка. Ружье – нечто намного большее, чем устройство для стрельбы. Это символический объект, оказывающий воздействие, как многие другие технологии, через социальные отношения. Это еще и критически значимая технология в истории тела. С появлением огнестрельного оружия стало возможным причинение новых и более тяжелых повреждений на расстоянии.
Предыстория и пионеры технологии:
«Ориентировочно после 1200 года китайские оружейники создали настоящее огнестрельное оружие. По определению оно должно было включать в себя ствол, высоконитратный порох и снаряд. Примерно в то же время пушки, гранаты, ракеты и другое зажигательное оружие стали обычными средствами ведения войны в Китае. Эти технологии широко использовались при осадах и морских сражениях в период постоянных междоусобиц монголов и династий Сун и Чжурчжэнь Цзинь. На китайских полях сражений господствовала пороховая технология, и китайские вооруженные силы применяли новаторские стратегии. По существу, характер войны в начале современной эпохи определялся китайскими разработками примерно 1200–1400-х годов, как убедительно показал историк Питер Лодж. Важно заявить это со всей определенностью, поскольку значительная часть литературы европейских историков за последние два столетия об огнестрельном оружии умалчивает или минимально освещает историю пороховой войны в Китае. Огнестрельное оружие сыграло в европейской истории как реальную, так и (набившую оскомину) символическую роль в качестве олицетворения европейского превосходства».
Почему огнестрел «бесславный»?
«По предположению одного историка, он не мог принять огнестрельное оружие как важную военную и политическую инновацию, хотя ее внедрение происходило у него на глазах, поскольку это подорвало бы его модель воинских добродетелей. Пушки и ружья не воспринимались как оружие славы: некоторые командиры ненавидели мушкеты и карали захваченных в плен вражеских стрелков отрубанием рук. В отличие от рукопашной схватки и рыцарской войны, огнестрельное оружие несло смерть так, что это не отражало ни характера, ни социального или нравственного уровня бойца. Любой крестьянин мог убить из мушкета».
Про роль пороха:
«Огнестрельное оружие – это как минимум две технологии: ствол со спусковым крючком и порох, взрывчатое вещество, использовавшееся в арабском мире и в Китае за несколько столетий до появления огнестрельного оружия. Изготовить ствол и спусковой крючок было относительно просто, а вот порох – нет. Потребность в порохе преобразовала торговлю и стимулировала создание империй».
Про стратегическое значение селитры (и навоза соответственно):
«С появлением оружия на основе пороха получение селитры стало высочайшим приоритетом для европейских государств. Селитру можно было извлекать из навоза скота, мочи людей и животных, помета летучих мышей и птиц и других естественных субстанций, поддающихся бактериальному разложению. Потребность в селитре сделала экскременты настолько ценными, что отношение к ним стало показателем изменения статуса права на личную собственность в процессе формирования современного государства. Государства просто конфисковывали навоз, содержимое отхожих мест, свиной и голубиный помет. Эти вещества были военным эквивалентом современной нефти или урана, играющего ключевую роль в обеспечении мощи государства. Например, яркое повествование Дэвида Кресси о бродячих селитроварах в елизаветинской Англии показывает, что сбор фекалий осуществлялся именем королевы. Подданные короны обязаны были передавать урину и фекалии государству и разрешать безжалостно перекапывать свои владения (иногда без предупреждения) с целью извлечения этих ценных материалов. <…> Практика набегов на английские дома, церкви и фермы и изъятия экскрементов была прекращена лишь с открытием залежей селитры в Индии примерно в 1630 году».
Огнестрельное оружие спровоцировало появление муштры:
«Систематическая муштра стала одним из ответов европейцев на проблемы, связанные с новой технологией. Процесс заряжания фитильного ружья включал от восьми до 42 действий, в зависимости от того, как разделять движения. Постоянная отработка последовательности движений ладони, рук и головы повышала вероятность того, что молодые солдаты не растеряются под огнем. <…> Строевая муштра в стиле Морица стала нормой в армиях России, Испании, Швеции и Италии в XVII и XVIII веках».
Экономную прицельную стрельбу сделали популярной ... индейцы!
«Как продемонстрировали Патрик Мэлоун и Дэвид Силверман, в понимании ружья американскими индейцами в XVII веке отражался их опыт пользования луком и стрелами. Если европейские стрелки открыто маршировали по полю боя, слаженно выполняя заученные приемы и, скорее всего, не прицеливаясь (в строевой подготовке Морица не было команды «Целься!»), то коренные американцы прятались за деревьями и камнями, ждали в засаде и тщательно целились, чтобы попасть в конкретных людей. Колонисты были потрясены и критиковали эту «войну исподтишка» как трусливую и немужественную. Позднее они сами переняли эту стратегию лесной войны, когда боролись с британцами во время Войны за независимость. В классических учебниках по американской истории можно встретить жалобы британцев на то, что бесчестные американцы прятались за деревьями и целились в конкретных людей. Это не согласовывалось с нормами европейской войны и считалось трусостью. Однако те же самые претензии первые колонисты предъявляли индейцам. По существу, индейские способы ведения войны были эффективно встроены в военные стратегии нового государства».
Общий вывод по огнестрельному оружию:
«История огнестрельного оружия заставляет предположить, что даже относительно простая военная технология сложна в социальном смысле, что правила ее применения определяют последствия, к которым она приводит».
Влияние индустриализации на общество и военное дело:
«Историки не зря уделяют индустриализации большое внимание. Ее нельзя назвать безобидным прогрессом человечества. Я бы охарактеризовала ее как процесс втягивания в сложное положение. Она сыграла свою роль в вовлечении людей в хитросплетение правил, машин, трудовых отношений, социальной дисциплины и эмоционального участия. Попутно индустриализация вызвала огромные изменения человеческого опыта от рождения до смерти, от домашнего очага до фабрики, от законодательного собрания до поля боя. <…>
В Брюссельской декларации 1874 года и Гаагских конвенциях 1899 года ведущие европейские государства пытались коллективно взять под контроль чрезвычайно деструктивные силы современной технологии. Важнейшей частью этих обсуждений был вопрос о том, что такое гражданское лицо. Идея принять согласованное, официальное понятие гражданского лица – человека, имеющего неотъемлемое право не быть мишенью в войне, – появилась одновременно с той самой новой технологией, которая повысила уязвимость гражданского населения. Важно помнить, что во многих военных системах на протяжении истории человечества некомбатанты рутинно становились военными целями. В Древнем Риме некомбатантов в пределах империи обычно щадили, но во всех остальных местах нет. Это правило сохранялось в той или иной форме и в более поздних европейских войнах (где гражданских лиц соседних стран могли пощадить), но почти никогда не соблюдалось в колониальных войнах, где европейцы просто уничтожали людей, чьи земли или ресурсы они хотели контролировать. Да и в самой Европе во время войн нередко сжигались деревни и уничтожались замки, полные женщин и детей. По всему миру женщин и детей запросто убивали или обращали в рабство. Иначе говоря, нет оснований утверждать, что война, как ее ни определяй, когда-либо предполагала исключение тех или иных групп людей из числа целей насилия. Это делает дебаты XIX века особенно интересными, поскольку они развернулись в тот самый момент, когда убийство фабричных рабочих (изготавливавших технику, позволявшую врагу продолжать войну) начало приобретать стратегический смысл. <…>
Индустриализация сильнее привязала людей к государству и к воображаемым сообществам, основанным на эмоциональной вовлеченности (потребительских предпочтениях, лояльности, национализме и определенных формах отваги). Кроме того, индустриализация породила тотальную войну, а заодно положила конец существованию юридически установленной социальной роли «штатского человека. <…> В вооруженных силах эти изменения преобразовали характер управления и снабжения. Европейские армии еще больше увеличились в размерах, повышение по службе стало более эгалитарным и меритократическим, а география военных действий расширилась благодаря новым железным дорогам, облегчившим перемещение людей и припасов. Переход от ручного, ремесленного изготовления ружей к массовому производству упростил и ускорил перевооружение армий. <…> Понятие гражданского лица как субъекта, защищаемого законом, возникло именно тогда, когда уничтожение гражданского населения стало рациональной стратегией».
Меняется понимание роли солдата:
«Вместе с пониманием гражданского лица изменялось и понимание солдата. В условиях индустриализованной войны во взглядах на солдата произошел серьезный сдвиг – из дешевого расходного материала он превратился в многократно используемый и ценный ресурс».
А отсюда и появление развитой военно-полевой медицины:
«Появление профессиональной военной медицины породило проблему «двух господ»: врачу на передовой приходилось сталкиваться с противоречием между врачебным долгом перед пациентом и обязательствами перед вооруженными силами, требующими быстро вернуть солдата в бой. Не случайно и то, что погибших стали опознавать именно в XX веке после чудовищной бойни Первой мировой войны, когда многие солдаты получили штампованные металлические идентификационные жетоны с указанием имени, номера и даже вероисповедания. Многие солдаты в предыдущих европейских войнах так и оставались во многих смыслах неизвестными, поскольку редко имели официальную государственную регистрацию и стандартное текстовое свидетельство своего существования».
Массовое производство породило запрос на взаимный контроль:
«С процессом индустриализации войны непосредственно связан родственный процесс контроля того, что сделала возможным индустриализация. Попытки установить правила войны – достичь договоренности между «цивилизованными» нациями, – которые начали предприниматься в XIX веке в Европе, в XX столетии стали частью постоянного глобального процесса. <…> В 1925 году, был предложен Женевский протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых и других подобных газов и бактериологических средств, принятый в 1928 году. Первоначально его подписали 38 государств, Соединенные Штаты присоединились к нему лишь в 1974 году».
Застывший фронт Первой мировой войны сделал логичным применение химического оружия:
«Неподвижность траншей, после того как линии фронта стабилизировались и участники военных действий окопались, толкала на крайние технологические решения. Одним из них стало химическое оружие. Война 1914–1918 годов была единственным мировым военным конфликтом, в котором все стороны регулярно применяли химическое оружие. Химики обещали, что химическое оружие станет выходом из тупика, однако этого не произошло, а все участники стали широко применять химическое оружие. Использование в стратегических целях иприта, хлора, фосгена и других удушающих и отравляющих химических веществ, наблюдавшееся во время Первой мировой войны, никогда больше не повторялось по неясным причинам».
Взгляд на химическое оружие во время Первой мировой войны:
«Фриц Габер полагал, что химическое оружие – законное средство войны, причем более гуманное, чем огнестрельное оружие. Как показали послевоенные споры о химическом оружии, так считал не только он. Даже некоторые ветераны Первой мировой предпочитали химические боеприпасы пулеметам, утверждая, что они не делают людей калеками».
Интересный факт!
«Слезоточивый газ (общее обозначение раздражающих веществ, вызывающих слезотечение) является одним из тех особых видов химического оружия, которые до сих пор могут легально использоваться странами против собственных граждан в случае бунтов или массовых беспорядков, хотя их применение в условиях войны остается противозаконным».
Результаты применения химоружия:
«К концу войны ее участники испытали потенциал боевого применения 3000 химических веществ. В общей сложности 35 рецептур были реально применены на поле боя, и командиры пришли к выводу, что 12 из них «работают». В совокупности во время войны было использовано 125 000 тонн химических продуктов. От химического оружия погибли примерно 90 000 и пострадали 1,3 млн человек. Наибольшее распространение получил иприт. Смертность от него была относительно низкой, но он действовал быстро и вызывал сильное раздражение. Хлор и фосген также широко использовались. Фосген был очень токсичным, но убивал долго – один-два часа. Менее токсичный хлор действовал быстрее».
Проблема захоронения накопленного химоружия:
«Одна печально известная программа получила название CHASE, что означало «дырявим и топим» (cut holes and sink 'em). Это было короткое обозначение процедуры затопления списанных кораблей ВМС США, груженных химическим оружием. В то время военные, отвечавшие за планирование, утверждение и осуществление этих операций, считали океан местом, которое может поглотить все что угодно. В конце 1960-х годов Министерство обороны США публично признало, что у вооруженных сил страны есть сведения о 74 случаях захоронения химического оружия в океане, а точнее – о 32 случаях у американских берегов и 42 случаях у берегов других стран. По армейским данным, последняя операция по захоронению проводилась в 1970 году в 400 км от побережья Флориды. В общей сложности оружие затапливалось в водах 11 государств, а информация о точных местах затопления отсутствует».
Особенности последствий войн в ХХ веке:
«В определенном смысле войну XX века можно рассматривать как историю систематического промышленного причинения катастрофического вреда окружающей среде. Это постоянная война против планеты как таковой».
Новые психологические проблемы у солдат:
«Термин «снарядный шок» впервые появился в британском медицинском журнале Lancet в феврале 1915 года. Психолог Чарльз Майерс (1873–1946), входивший в состав добровольческой медицинской части во Франции, предположил, что столкнулся с чем-то новым. Как следует из названия, причиной расстройства были взрывы снарядов (а не переживания). Майерс не дал точного объяснения механизма происходящего. Симптомы, на его взгляд, были похожи на те, что наблюдаются у женщин, которым ставят диагноз «истерия», и он заключил, что они могли быть следствием физического повреждения нервной системы или психологической травмы. Майерс первым использовал этот термин в печатном издании, однако, по некоторым данным, он позаимствовал его у солдат в окопах: название, возможно, предложили те, кто реально побывал под артиллерийским обстрелом. На следующий год британский психиатр Фредерик Мотт высказал мнение, что это органическое состояние, то есть прямое следствие повреждения головного мозга при взрыве снаряда или, возможно, вдыхания окиси углерода, выделяющейся при взрывах. Симптомы снарядного шока были удивительно разнообразными».
Про мобилизацию ученых на помощь военным:
«Мобилизация науки во время Второй мировой войны отличалась от той, что происходила в Первую мировую войну. В период Первой мировой войны ученые часто уходили из своих лабораторий на фронт. Они были не гражданскими лицами, а военнообязанными учеными, офицерами и рядовыми запаса. Например, математик Освальд Веблен участвовал в подготовке исследования в должности главы отдела экспериментальной баллистики вновь созданного Абердинского испытательного полигона. <…> Однако в конце 1930-х годов модель действительной военной службы интеллектуальной элиты была предана анафеме Вэниваром Бушем, на тот момент президентом Института Карнеги, который сам занимался в качестве военнослужащего исследованиями в области противолодочной защиты в годы Первой мировой войны. Именно он 20 лет спустя получил власть над мобилизацией науки. <…>
Мобилизация науки и технологии во время Второй мировой войны сделала границу между «гражданским» и «военным» еще более неопределенной. Любые знания и опыт легко переходили из одной категории в другую. Все было мобилизовано и находилось в движении. Как оказалось, почти любые знания о природе имели потенциальное оборонное (или наступательное) применение».
Знания и война:
«Несмотря на законность вопросов об отношениях между гражданской и военной системами знания – и нравственной ответственности тех, кто создавал бомбы или отказывался их создавать, – при внимательном рассмотрении истории программ научных разработок становится понятно, что во многих случаях знания как таковые нельзя относить к чисто военным или чисто гражданским. Причем это не зависит от источника финансирования или от того, считает ли автор открытия, что работает на нынешнюю или будущую войну. Иногда открытие или догадка десятилетиями выглядит как нечто сугубо гражданское или относящееся к «чистой науке», но в критический момент используется в военных целях. Идея или технология может быть результатом военной программы, а затем стать важной гражданской технологией. Случалось, что финансируемый военными проект оказывался бесполезным для военных действий. Технологии же, кажущиеся сугубо гражданскими, например каяки эскимосов, становились частью военных систем и средств доставки оружия, как это было в рейдах каяков-невидимок в Средиземном море в годы Второй мировой войны. Представление о военной технологии как о чем-то особом, находящемся за пределами обычных профессиональных знаний, не выдерживает критики. Дело не в том, что военные знания невинны в каком бы то ни было смысле, а в том, что многие формы знания, профессионального опыта и технологии многофункциональны, подвижны, универсальны».
Военные исследования принимают институциональный характер:
«В 1939 году, когда немецкие войска вторглись в Польшу, Вэнивар Буш предложил Рузвельту создать структуру, которая способствовала бы привлечению внимания военных стратегов к научному знанию. В июне 1940 года Рузвельт поставил Буша во главе вновь созданного Национального комитета по оборонным исследованиям «с целью координации, контроля и осуществления научных исследований проблем, мешающих разработке, производству и использованию механизмов и устройств военного назначения». Год спустя комитет превратился в более масштабное Управление научных исследований и разработок (OSRD). Именно это агентство больше всего занималось мобилизацией науки для нужд войны в Соединенных Штатах».
О появлении контрактов между военными и учеными и последствиями этого нововведения:
«OSRD работало хорошо в определенной мере благодаря контракту, который Буш использовал как бюрократический способ установления правильных отношений между учеными и государством. Буш не хотел, чтобы ученые находились на действительной военной службе в качестве солдат и офицеров. Ему была не нужна и их зависимость, которая появляется при получении грантов или стипендий (в сущности, «подарков») и сопровождается необходимостью испрашивать одобрения чиновников. Он выбрал контракт как способ уравнивания сил. С точки зрения Буша, контракт устанавливал равноправные отношения двух независимых сторон. Он был ближе к рыночному соглашению, чем спонсорство, и защищал всех участников от возможного произвола политиков, бюрократов или генералов. Все контракты заключались на основе принципа неизменности размеров вознаграждения во избежание впечатления, что ученые наживаются на войне. Контракты четко определяют, что должна делать каждая сторона. Цель заключалась в обеспечении честности договоренности. <…>
Однако вопрос о том, что именно должно быть создано по контракту, оставался не совсем ясным. Постепенно OSRD стало делать контракты гибкими. Подрядчики соглашались трудиться ради открытия, а не создания конкретного объекта в конкретные сроки. Иначе говоря, конечный срок не устанавливался. Такие контракты было проще продлевать или пересматривать с учетом реальных достижений, инноваций и неудач. Контрактная стратегия Буша подпитывала локомотив, двигавшийся в направлении холодной войны, и, возможно, даже обусловила усиление позиций военно-промышленного комплекса, что впоследствии беспокоило президента Эйзенхауэра».
Химия и война (интересные цифры):
«Насколько известно, с XVIII века до Первой мировой войны болезни нередко уносили больше жизней, чем боевые действия. Среди комбатантов соотношение уровней смертности от заболеваний и ранений составляло 110:15 во время Американо-мексиканской войны, 65:33 во время Гражданской войны в США, 27:5 во время Испано-американской войны и 19:53 во время Первой мировой войны (если не считать смертности от эпидемии гриппа в 1918 году). Этот показатель в определенной мере отражает смертоносность вооружений Первой мировой войны. В то же время он отражает развитие медицины и рост внимания к предупреждению болезней. На войне в Корее, по официальным данным сухопутных сил США, одна смерть от болезни приходилась на 126 смертей от ран. Важным элементом снижения остроты проблемы заболеваемости стала борьба с насекомыми, в которой немалую роль сыграл ДДТ».
Итого: последствия мобилизации ученых в середине ХХ века.
«Мастерская мобилизация науки, срежиссированная OSRD, показала, что научные услуги можно получать по требованию. Если у вас есть подходящие люди и достаточно денег, то вы получите все что угодно. Ученые и инженеры, работавшие с OSRD, создали великое множество полезных технологий – от радиолокатора до камуфляжа. Они доказали, что эксперты способны решать военные проблемы. Попутно наука была основательно милитаризована, что создало проблемы этического, нравственного и профессионального характера в научном сообществе после 1945 года».
Хиросима и Нагасаки:
«Спустя 70 с лишним лет Хиросима и Нагасаки остаются единственными городами, испытавшими ядерный удар в военное время, а Соединенные Штаты – до сих пор единственная страна, применившая атомное оружие в объявленной войне. Если бы на эти два города сбрасывали зажигательные бомбы, как практически на каждый город в Японии, их названия ничего бы не символизировали. Они были бы сожжены и уничтожены так же, как Токио, Иокогама, Ивакуни, Нагоя, Кобэ, Мацуяма и Осака. Однако они стали символами едва ли не разрыва времен. <…>
Ущерб стал научным ресурсом, релевантным для широкого спектра рисков и задач. Те, кто изучал произошедшее в Хиросиме и Нагасаки, выбирали, на что обращать внимание и описывать как проблему, а на что закрывать глаза. USSBS осенью 1945 года сосредоточилась на том, что эти два города могут сказать о будущей ценности военно-воздушных сил. Инженерный округ Манхэттен (MED) интересовали воздействие энергии, высвободившейся при взрыве бомб, и физический ущерб, причиненный ударной волной, радиацией и огнем. В отчете MED неоднократно подчеркивалось, как хорошо физики сделали свою работу. Специалисты в области медицины сначала в составе Объединенной комиссии, затем Комиссии по изучению последствий атомных взрывов составили отчеты о том, когда и от каких причин погибали люди, и начали изучать долгосрочные генетические последствия среди потомков выживших. Даже в XXI веке эксперты Фонда исследования радиационных эффектов продолжают штудировать данные об этих городах с целью оценки рисков радиации для населения. Когда японские ученые осмыслили последствия бомбардировок, то обнаружили свидетельства бесчеловечности союзников. Вместо выводов относительно применения авиации и использования науки в военных целях или будущего биологического риска они увидели нравственный кризис, вызванный наукой».
Тут я еще хочу порекомендовать книгу «Черный дождь» от свидетеля этих событий Масудзи Ибусэ. Моя рецензия ТУТ.
Важное замечание о том, что на самом деле значат слова об «эффективности» той или иной военной технологии:
«Любое утверждение относительно эффективности военной технологии следует понимать (в определенной мере) как обоснование будущих инвестиций и приоритетов».
Человеческая плоть как арена сражения:
«На войне человек является как оружием, так и мишенью. Война – это сфера интенсивного взаимодействия, где физические возможности человека доводятся до предела, а ранение служит ключевой формой доказательства, как научного, так и политического. Раненый человек – это свидетельство победы или поражения. Это еще и научное свидетельство возможностей и ограничений организма. В биологии и медицине, сосредоточенных на возможностях человека с точки зрения войны, очень ясно видна двойственная природа знаний о том, как исцелять и поражать. Они сплетены так тесно, что их бывает трудно разделить. В XX веке ученые и врачи, стремящиеся решить задачи современных вооруженных сил, начали создавать детальную картину человеческого организма как мишени. Они выискивали наилучшие способы как его разрушения, так и поддержания функционирования, чтобы позволить человеку продолжить уничтожение других людей».
Пропаганда и битва за умы:
«Научное представление умонастроения как арены сражения интерпретировало ментальные состояния как защитные ресурсы. Изменение умонастроения стало ключевым государственным проектом. Научные и социологические исследования пропаганды и коммуникаций, психологической войны, промывки мозгов или контроля сознания, а также подчинения власти зачастую финансировались военными, особенно в десятилетия холодной войны, с 1940-х по 1980-е годы. Они часто ориентировались на поиски путей научного изменения чувств и мыслей с целью контроля экономических и политических отношений. Эти исследования сделали состояние духа важнейшим полем битвы в научно-технической войне. <…>
В XX веке гуманитарные науки – психология, социология и политология – стали техническими ресурсами для формирования важных в военном отношении психических состояний: безнадежности, страха, высокого морального духа и храбрости. Разум или сознание стали местом, где можно срывать революции, свергать диктаторов и поддерживать современную капиталистическую систему. Пропаганда могла препятствовать распространению идей коммунизма среди уязвимых групп населения и мобилизовывать собственных граждан. Новый технический инструментарий опирался на социологические исследования, теории сознания и ожидание, что эмоциональное состояние можно изучать, отслеживать и контролировать».
Подробнее о методах пропаганды читайте работы «Формирование общественного мнения» и «Пропаганда» Эдварда Бернейса - человека, который это все довел до совершенства. Мои рецензии с конспектами-цитатниками ТУТ и ТУТ.
Глобализация и повсеместное распространение милитаризации:
«В 1945–1975 годы милитаризация распространилась на все уголки мира. Результатом гонки вооружений эпохи холодной войны стало размещение технологий, вооружений, людей, авиабаз, ракет и проведение испытаний в местах, которые были когда-то невидимыми, необитаемыми, никчемными, неизвестными, – в райских уголках и ледяных просторах, в пустынях и на далеких островах, а также в космосе, верхних слоях атмосферы и глубинах океана. Часто эти места рассматривались военными стратегами как пустые, не имеющие никакой ценности, никому не принадлежащие, никем не занятые, отдаленные и представляющие собой расходный материал. Географические пространства, воспринимаемые подобным образом, превратились в места технических и научных экспериментов ошеломляющих масштабов и стоимости. Среди них и ракетные шахты в движущихся льдах Гренландии (Кэмп-Сенчури), и подземные бункеры (Гринбрайер), и новые спутники (CORONA), фотографирующие из космоса даже самые недоступные уголки СССР».
Случай преднамеренного выброса радиации военным объектом:
«После испытания Советами атомной бомбы осенью 1949 года участники мониторинга ядерных рисков поняли, что технологии детектирования радиоактивной пыли могут также использоваться для оценки состояния советского арсенала. Поэтому в конце 1949 года комплекс в Хэнфорде стал преднамеренно выбрасывать в атмосферу высокоактивный йод-131. Цель заключалась в сборе экспериментальных данных, которые могли помочь ВВС США оценивать аэрозольные радиоактивные материалы, происходящие предположительно из советских источников. Эти выбросы были названы зелеными утечками, поскольку йод выпускали «зеленым», высокоактивным, а не после выдержки и фильтрации. В декабре 1949 года из дымовой трубы в Хэнфорде выбросили в атмосферу йод-131 суммарной активностью около 8000 кюри. Это был, по-видимому, крупнейший разовый выброс в истории комплекса. Эксперимент 1949 года, детали которого были обнародованы лишь в 1986 году, привел к загрязнению большой территории. Он поставил под угрозу местную дикую природу и домашний скот и представлял существенную опасность для населения и для работников Хэнфорда».
Война сегодня:
«Теория воздушной войны с 1930-х до 1980-х годов оперировала понятием неподвижного врага, чьи средства производства можно было уничтожить бомбами. Предполагалось, что уничтожение средств производства приведет к разгрому государства, поскольку оно не сможет продолжать войну из-за отсутствия промышленных товаров и технологий. Это уже не относится к насильственному конфликту XXI века. Все меньше людей и ресурсов сегодня нужно для причинения ущерба даже такой сильной и хорошо обороняемой стране, как Соединенные Штаты. Хотя средства причинения ущерба во многом остаются научно-техническими, сами технологии необязательно производятся на заводах, контролируемых противником. Они даже необязательно должны являться оружием. Они могут предназначаться для других целей и использоваться теми, кто хочет вызвать хаос. Гражданские самолеты, врезавшиеся в башни Всемирного торгового центра в 2001 году, были созданы для коммерческих перевозок. Они стали физическим эквивалентом бомб из-за способа их использования. Негосударственные группы, вроде ИГИЛ, с ограниченными производственными ресурсами и отсутствием постоянных или охраняемых оружейных заводов могут подбирать крошки, ежедневно падающие со стола глобального технического арсенала. Они могут превращать сотовые телефоны, созданные для потребителей, в самодельные взрывные устройства и использовать захваченную военную технику вроде американских армейских вездеходов и пушек M198, китайских полевых орудий и старых советских АК-47. На руку таким группам играет изобилие оружия».
О кибервойне:
«Война в прошлом требовала ресурсов для организации и снабжения армий, преодоления больших расстояний для ведения активных боевых действий, а также для сопутствующих исследований, технологий, производства и обучения. Теперь, с появлением кибертехнологий войны, потенциальные атакующие могут обойтись ограниченными ресурсами и малым числом людей и безнаказанно нападать на кого угодно где угодно. «Характеристики открытого глобально, не знающего ограничений, непрозрачного киберпространства не только создали больше богатства, но и демократизировали преследование чужаков по собственному усмотрению при слабом или отсутствующем государственном или общественном контроле, который обуздывает аппетиты или ограничивает успех». Эта «виртуальная анархия» Всемирной паутины, отмечает ученый, «привела не к войне в нашем привычном понимании, а к конфликту промежуточного характера между миром и войной, в котором участвуют не только государства, но и любой, кто имеет доступ, время и минимально необходимое оборудование». Кибервойна не требует солдат, одетых в военную форму, видимых всем вторжений или физически очевидной военной мощи».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное издание в традиционном для «АНФ» оформлении.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, 390 страниц, ч/б иллюстрации.
Достоинства издания: научный редактор (Александр Гольц); хорошее качество печати; белая бумага; твердый переплет; наличие колонтитулов; хорошо выделенные заголовки; подробное оглавление; примечания; информация об авторе; многочисленные черно-белые иллюстрации с подписями; список литературы; предметно-именной указатель.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Интересный исторический срез о том, как технологии меняли войну, а война – технологии. Книга показывает, что сегодня практически нет каких-либо способов избежать использование обычных знаний гражданского применения в военных целях.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто интересуется историей науки и технологий, а также взаимосвязью науки и военного дела.
ТЕГИ: Нон-фикшн, история, война, наука, технологии, эволюция, этика, мораль.
ВИДЕО В ТЕМУ: Предлагаю быстро пробежаться по истории вооружений за последние 40 000 лет и оценить масштаб изменений.
https://www.youtube.com/watch?v=oQajs_sIryA
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":