Джозеф Конрад «Сердце тьмы. Тайфун. Фрейя Семи островов» - рецензия П. Можейко
«Единственным пределом наших завтрашних свершений станут наши сегодняшние сомнения». (Франклин Делано Рузвельт)
НАЗВАНИЕ: Сердце тьмы. Тайфун. Фрейя Семи островов
АВТОР: Джозеф Конрад
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Hotshot. The Freeze Frame Revolution. Giants. The Island
ISBN: 978-5-389-25826-6
ГОД ИЗДАНИЯ: 2024
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Азбука»
СЕРИЯ: «Мировая классика»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Июнь 2025
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕИзвестный с XIV века в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой частный герб «Наленч» (польск. Nałęcz) использовало около 400 родов. Белая, завязанная в узел повязка на нем не придает гербу воинственности, однако, среди дворянства, использовавшего этот герб, встречались яркие революционеры и борцы за независимость. Одним из таких был польский дворянин, поэт и переводчик Аполлон Наленч-Коженёвский, участник Польского восстания (1863—1864 гг). Но, пожалуй, самым известным представителем рода Наленч-Коженёвских на сегодня является его сын, Юзеф Теодор Конрад Коженёвский (1857-1924), на поколении которого, в вихре исторических событий закончится классическое польское дворянство.
Joseph Conrad, именно под таким сокращенным и слегка измененным именем в 1894 году войдет в историю мировой литературы новый английский писатель польского происхождения, человек удивительной судьбы, достойной отдельного романа. Его принято считать мастером морского романа, однако не спешите делать поспешные выводы, и ставить его произведения на одну полку с приключенческими романами Жюля Верна или Роберта Льюиса Стивенсона. Эти прекрасные авторы пишут иначе, а точнее произведения Конрада, атмосферные, мрачные, психологические, отличны от наполненных азартом авантюризма романов его коллег. Если бы мне в детстве первым в руки попалось не собрание Жюля Верна, а сборник Конрада, то скорее всего мой путь читателя пошел бы совсем по другой траектории.
Друзья и родственники вспоминают, что Джозеф Конрад с достоинством нес свое не столько внешнее, сколько внутреннее дворянство, был очень сдержанным и спокойным человеком, и на этом спокойствии не отражались ни извилистый жизненный путь, ни донимающие с самого детства хронические болезни, ни лично увиденная в пору плаваний по морям половина колониального мира, ни годы бедности в чужой стране. Лишь на бумаге во второй половине его жизни начали отражаться его переживания и глубокая озабоченность судьбой мира, где империи насаждают свои порядки.
Когда Конрад был совсем маленьким, их семью за оппозиционные дела отца сослали в Вологду. После переезда в Чернигов от болезни умирает мать Джозефа. Вместе с отцом мальчик переезжает в Краков (тогда Австро-Венгрию), но там, в свои 11 лет, он теряет и отца, после чего его забирает на воспитание дядя Тадеуш Бобровский из Одессы. Любимым предметом на занятиях у осиротевшего Йозефа становится география, его влекут карты и море, благо в Одессе до него рукой подать. Вот только с другими предметами дела идут не очень, и вот, с согласия дяди, 17-летний Юзеф отправляется в Марсель, чтобы стать профессиональным моряком. Он пройдет весь карьерьный путь, от простого моряка до капитана судна, побывает в странах Азии и Африки, и даже примет участие в контрабанде оружия. Одно из путешествий в Конго потом ляжет в основу его романа «Сердце тьмы», который вошел и в этот сборник. Разочаровавшись в жизни, он сделает неудачную попытку самоубийства в двадцать лет (выстрелит в себя), а в старости откажется от почетных степеней Кембриджского, Даремского, Эдинбургского, Ливерпульского и Йельского университетов, а также рыцарского титула. В 1880-х Конрад переезжает в Англию, и она становится его новой родиной, а после того, как в 1894 году он завершит карьеру моряка, местом, где напишет свои произведения, на том языке, которого не знал первые двадцать лет своей жизни…
Как это часто бывает, литературная слава к начинающему писателю придет далеко не сразу. Из-за этого Конрад долгое время будет бедствовать и постоянно брать деньги в долг. Но постепенно его оригинальные произведения найдут своего читателя. А последующую их славу можно оценить хотя бы потому, на скольких (и каких!) писателей повлияло творчество Конрада: Грэм Грин, Эрнест Хемингуэй, Т.С. Элиот, Уильям Фолкнер, Уильям Голдинг, Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, Джон ле Карре, Томас Пинчон, Салман Рушди и др. Не менее ярок список друзей и хороших знакомых Конрада, среди которых были Генри Джеймс, Бернард Шоу, Джон Голсуорси, Бертран Рассел, Поль Валери, Морис Равель, Герберт Уэллс, Андре Жид…
Выбор английского языка как основного, на котором написаны все главные произведения Конрада на первый взгляд выглядит странным. Он свободно говорил на родном польском и выученном французском языке, неплохо понимал русский, немецкий и украинский. Но именно на английском написаны все произведения этого сборника. Сам Конрад объяснял свой выбор так: «…чтобы писать по-французски, нужно его знать. Английский язык такой пластичный — если у вас нет нужного слова, вы можете его создать, но чтобы писать по-французски, нужно быть художником, как Анатоль Франс». А потом так отвечал на претензии, почему он не пишет на родном польском: «Я слишком ценю нашу прекрасную польскую литературу, чтобы привносить в нее свои неуклюжие усилия. Но для англичан моих даров достаточно, и они обеспечивают мне хлеб насущный». Звучит не очень приятно для англичан, но разве они не проявили к творчеству Конрада искреннюю любовь?
Пластичность английского языка действительно максимально подходила для литературного стиля Конрада, за который его будут называть как «поэтом-прозаиком», так и «писателем-импрессионистом». В его прозе важна не общая канва, не то, куда приводит сюжетная линия, а те впечатления, та густая атмосфера, которую он ловко задает точно подобранными деталями и метафорами. Те, кто знал писателя, утверждали, что он, как и его коллега по цеху Густав Флобер, долго и старательно подыскивал «то самое слово». Как писал в одном письме сам Конрад, он старается словом «возбуждать размытые эмоции». Вы убедитесь в этом чуть ниже, когда мы рассмотрим сами произведения.
Сын ссыльного революционера и представитель той нации, чья родина была коварно разделена на части несколькими европейскими империями, Джозеф Конрад с юности обречен был интересоваться политикой и разбирался в ней неплохо. К слову, в своих эссе он указывал на Пруссию, как на агрессора в грядущей войне (Первой мировой), а также предсказал переход в России от самодержавия к диктатуре (что и произошло после Октябрьской революции). Не слишком лестно Конрад отзывался и о демократии, считая, что она дает слишком много возможностей демагогам и шарлатанам. Но главная политическая, культурная, историческая травма, которую писатель всю жизнь нес в себе – это разделенная и потерянная Польша, где его род был когда-то влиятелен, уважаем и счастлив. «Помни, куда бы ты ни плыл, ты плывешь к Польше!» Этого я никогда не забывал и никогда не забуду!» - вспоминал Конрад. Он отлично понимал на примере собственной семьи, что значит, когда сильный насаждает свои порядки у слабого. Благодаря этому, наравне с опытом морских путешествий, в его произведениях так много колониальной темы и эпизодов из заваеванных земель. Ужасы колониализма – это основа сюжета «Сердца тьмы».
Конрад был чужим для английской культуры, как и культура эта была чужда ему. Трудно представить себе неангличанина, который так бы описал повседневность жизни в Англии, чтобы это достойно приняли сами англичане. Поэтому Конрад и не пытался, перенося сюжеты своих произведений в далекие страны. Критики писателя резонно подчеркивают, что при этом Конрад писал о голландских и бельгийских колониях, но не об английских, как будто боялся критикой последних навлечь на себя нежелательное внимание той страны, которая его приютила. С другой стороны, это не отменяет универсальности того зла, которое творилось «белым человеком» во всех доступных ему колониях «черной Африки» и «пряной Азии».
За психологизм в произведениях Конрада, многие сравнивают его с Ф.М. Достоевским, однако сам писатель не только был не согласен с таким сравнением, но и в целом говорил, что «русская литература для него чужда наследственно и лично». Корни своей прозы Конрад видел в произведениях Адама Мицкевича и Юлиуша Словацкого, двух великих польских романтиков. К слову, недавно вышел перевод на белорусский язык пьесы Словацкого «Миндовг, король литовский», важного произведения не только для польской, но и белорусской культуры. «Польскость моих произведений идет от Мицкевича и Словацкого. Отец читал мне вслух «Пана Тадеуша»... <…> Знаете, почему Словацкий? Он — душа всей Польши» - так объяснял Джозеф свою любовь к этим авторам.
Конрад считал себя носителем «бремени мыслящего человека», сравнивая его с каторгой, и отмечая, что у нас нет другого выбора, кроме унизительной вилки между идиотизмом или каторжным бесконечным размышлением. Принять это бремя – значит взять на себя ответственность за человечество. Отсюда неизменная трагичность, пронизывающая его произведения, несмотря на встречающиеся в них примеры героизма, отваги, искренней любви и дружбы, сострадания и взаимопонимания. Практически во всех произведениях Конрада кто-то из главных персонажей умирает, и не всегда своей смертью. Здесь обстоятельства испытывают человека, и, как и в жизни, он далеко не всегда проходит это испытание. Давление обстоятельств буквально подчеркивается писателем всегда ограниченным местом действия: река среди непролазных джунглей, палуба небольшого парохода в сердце тайфуна, веранда поместья, где образовался любовный треугольник… Конрад подчеркивал неидеальность мира, в котором он жил и творил, и показывал, какие кризисы преодолевает в этом мире думающий и рефлексирующий человек. Своим творчеством он помог сначала англичанам, а потом и читателям всего мира увидеть, что человечество уверенно продвигается вглубь тупика, где его не спасут ни настоящая любовь, ни крепкая дружба, ни отчаянная смелость отдельных людей. Вопреки большинству приключенческих романов того времени, эта проза не вдохновляющая, а отрезвляющая.
Сердце писателя остановилось на 66-м году жизни. В браке у него родилось два сына. За исключением нескольких поездок во Францию, Италию и родную Польшу, всю вторую половину своей жизни Конрад прожил в Англии, занимаясь писательством.
На надгробии Конрада высечены строки из романа Эдмунда Спенсера, которые он выбрал эпиграфом к своему последнему завершенному произведению, и похоже, в них как раз и отражается его жизнь, и то желание покоя, после преодоления очередного кризиса, которым проникнуты его сочинения:
«Сон после игр, порт после штормовых морей, покой после войны, смерть после жизни, все это очень радует».
Теперь поговорим о произведениях этого сборника. В него вошло три повести: «Сердце тьмы» (1899), «Тайфун» (1902) и «Фрейя Семи Островов» (1912). Первая повесть посвящена путешествию по реке Конго на станцию по добыче слоновой кости. Это философская одиссея, посвященная теме столкновения цивилизаций, «праву силы», насилию, неограниченности зла, лицемерею «белого человека». Вторая повесть рассказывает про пароход, попавший в тайфун и не потонувший лишь благодаря упорству и вере в себя капитана. Можно сказать, что это «производственный роман», раскрывающий опасности морского дела. Наконец, третья повесть посвящена трагическому любовному треугольнику на островах в Малайзии. Таким образом, благодаря таким разнородным произведениям, мы познакомимся с Джозефом Конрадом, выступающим в трех амплуа: философа, моряка и романтика. Отличный способ познакомиться с творчеством автора и основными темами его творчества.
«СЕРДЦЕ ТЬМЫ»
В 1890 году как капитан парохода «Руа-де-Бельж» Джозеф Конрад совершил путешествие по реке Конго. Во время него он заболел малярией и ревматизмом, которые сильно подорвали его здоровье. Впечатления от этого путешествия лягут в основу повести «Сердце тьмы», увидевшей свет сначала в отдельных выпусках журнала «Blackwood's Magazine» в 1899 году, а затем в составе сборника прозы автора 1902 года. Интересно, что самый известный на сегодня роман Конрада при его жизни не снискал большой славы, а сам писатель считал его не очень удачным.
Концептуально повесть представляет из себя сюжет в сюжете. Моряк Чарльз Марлоу на борту плывущего по Темзе корабля вспоминает своё путешествие в Центральную Африку, где он по заданию одной «Компании», занимающейся добычей слоновой кости, должен был отправиться по реке Конго за неким «агентом Куртцем» и вывезти его оттуда. Для начала он отмечает, что Великобритания была диким краем, пока сюда на штыках не принесли цивилизацию римляне, а потом углубляется в историю своей африканской одиссеи. Он рассказывает, как прибыв на место, столкнулся с рядом проблем, но постепенно, по мере продвижения вглубь материка на небольшом судне, перед ним все больше открывалась картина творящегося вокруг беззакония и ужаса. В беседах с местными жителями и работниками у Марлоу создается таинственный и пугающий образ Куртца. Здесь его одновременно боготворят и боятся. Он – самый успешный и результативный добытчик слоновой кости в регионе, но методы его спорны. Это только распаляет интерес посланца к его персоне. Марлоу хоть и с трудом, но все-таки добирается до далекой станции и находит там Куртца – бога запуганных им туземцев. Через сопротивление Марлоу забирает Куртца к себе на корабль и пытается доставить его на Центральную станцию, ближе к морю, но изможденный болезнью «агент Компании» умирает в пути. Его последние слова были таковы: «Ужас! Ужас!»
«Сердце тьмы» не может похвастаться виртуозным сюжетом, обилием персонажей и многочисленными локациями. Главное здесь не это, а та удушающая атмосфера колониальной Африки, которую рисует Конрад в своей прозе.
«Слова «слоновая кость» звенели в воздухе, звучали в шепоте и вздохах. Можно было подумать, что они обращаются к ней с молитвами. Над ними, словно запах разлагающегося трупа, витал аромат нелепого хищничества. Ей-богу, в этом не было ничего похожего на реальную жизнь! А немая глушь, подступившая к этому расчищенному клочку земли, казалась мне чем-то великим и непобедимым, как зло или истина, терпеливо ожидающим конца этого фантастического вторжения».
Нет никакого секрета в том, что река Конго в конце XIX века протекала по территории т.н. «Свободного государства Конго» - «личного владения короля Бельгии Леопольда II», т.е. колонии. Несмотря на весь внешний лоск Леопольда II, это было одно из самых страшных мест на планете в то время, поскольку изматывающая людей и природу добыча каучука и слоновой кости накладывала свой отпечаток на порядки в этом регионе. К слову, эта территория оставалась под контролем Бельгии вплоть до 1960-х.
Для того, чтобы понять, какие жестокости творились в «свободном» Конго тех лет, я приведу одно воспоминание:
«Невыполнение квот на сбор каучука каралось смертью. Между тем, Force Publique были обязаны предоставить руку своей жертвы в качестве доказательства, когда они стреляли и убивали кого-то, так как считалось, что в противном случае они использовали бы боеприпасы (импортированные из Европы по значительной цене) для охоты или для складирования их для мятежа. По словам Форбата: «Корзины с отрубленными руками, поставленные к ногам европейских командиров постов, стали символом Свободного государства Конго... Сбор рук стал самоцелью. Солдаты Force Publique привозили их на станции вместо каучука; они даже выходили собирать их вместо каучука... Они стали своего рода валютой. Их стали использовать для восполнения дефицита квот на каучук, для замены... людей, которых требовали для бригад принудительного труда; и солдатам Force Publique выплачивали премии в зависимости от того, сколько рук они собирали».
Казалось бы, что может оправдать такое живодерство от лица «цивилизованного европейца»? Джозеф Конрад дает четкий и короткий (всего-то четыре буквы) ответ:
«Завоевание земли — большей частью оно сводится к тому, чтобы отнять землю у людей, которые имеют другой цвет кожи или носы более плоские, чем у нас, — цель не очень-то хорошая, если поближе к ней присмотреться. Искупает ее только идея, идея, на которую она опирается, — не сентиментальное притворство, но идея. И бескорыстная вера в идею — нечто такое, перед чем вы можете преклоняться и приносить жертвы».
Хотя, можно ли считать «идеей» обыкновенную алчность монархов?
В последней четверти XIX века происходили события, которые определили не только судьбу Африки на ближайшие десятилетия, но и всего мира, который теперь самовыражался через колониальные империи. «Колониальный раздел Африки» - так называют этот исторический процесс, прошел стремительно даже по меркам человеческой жизни, и ирония истории в том, что отправной точкой в нем стала конференция, которая прошла вообще на другом континенте, в европейском Берлине. Произошедший раздел надолго отодвинул политическую и экономическую субъектность стран Африки, а азарт захвата земель сделал искушение безнаказанного насилия над местными народами практически абсолютным.
Для простого европейца ужасы колониальных территорий – дело далекое и малоинтересное. Он узнает об этой жизни только через искажающую призму газетных заголовков и рассказов путешественников. Так и для Чарльза Марлоу путешествие в Конго – это лишь еще одна обычная работа. Но по прибытии, мрачная реальность вносит свои коррективы, стоит лишь перестать отворачиваться…
«Я видел демона насилия и демона алчности, но, клянусь небом, то были сильные, дюжие, красноглазые демоны, а распоряжались и командовали они людьми — людьми, говорю вам! Теперь же, стоя на склоне холма, я понял, что в этой стране, залитой ослепительными лучами солнца, мне предстоит познакомиться с вялым, лицемерным, подслеповатым демоном хищничества и холодного безумия. Каким он мог быть коварным, я узнал лишь несколько месяцев спустя на расстоянии тысячи миль от этого холма. Секунду я стоял устрашенный, словно мне дано было предостережение».
Конрад умело погружает нас в мрачную атмосферу страдающего африканского континента, постепенно подсовывая новые детали. Вот лежит труп туземца с дыркой от пули в голове, вот трава проросла через побелевший скелет, вот обветшавшие дома заброшенной деревни, вот потопленный корбаль посреди русла реки, вот группа изможденных строителей железной дороги, прячущихся в тени от зноя, а вот головы, насаженные на частокол забора…
«Я направил бинокль на дом. Там не заметно было признаков жизни; виднелась разрушенная крыша, длинная стена из глины, поднимающаяся над травой, три маленьких четырехугольных дыры вместо окон; бинокль все это ко мне приблизил, и я, казалось, мог рукой прикоснуться к дому. Затем я резко повернулся, и один из уцелевших столбов изгороди попал в поле зрения. Вы помните, я вам говорил, что еще издали удивился этой попытке украсить столбы, тогда как дом имел такой запущенный вид. Теперь я всмотрелся и отпрянул, словно мне нанесли удар. Потом стал наводить бинокль на все столбы по очереди и окончательно убедился в своей ошибке. Эти круглые шары были не украшением, но символом, выразительным, загадочным и волнующим, пищей для размышления, а также — для коршунов, если бы таковые парили в небе; и, во всяком случае, они служили пищей для муравьев, не поленившихся подняться на столб. Еще большее впечатление производили бы эти головы на кольях, если бы лица их не были обращены к дому. Только первая голова, какую я разглядел, была повернута лицом в мою сторону.
Возмущен я был не так сильно, как, быть может, думаете. Я отшатнулся потому, что был изумлен: я рассчитывал увидеть деревянный шар. Спокойно навел я бинокль на первую замеченную мною голову. Черная, высохшая, с закрытыми веками, она как будто спала на верхушке столба; сморщенные сухие губы слегка раз двинулись, обнажая узкую белую полоску зубов; это лицо улыбалось, улыбалось вечной улыбкой какому-то нескончаемому и веселому сновидению.
Я не разоблачаю секретов торговой фирмы. Как сказал впоследствии начальник — метод мистера Куртца повредил работе в этих краях. Своего мнения по этому вопросу я не имею, но я хочу вам объяснить, что никакой выгоды нельзя было извлечь из этих голов, насаженных на колья. Они лишь свидетельствовали о том, что мистер Куртц, потворствовавший разнообразным своим страстям, нуждался в выдержке, что чего-то ему не хватало, какой-то мелочи в критический момент, несмотря на великолепное его красноречие. Знал ли он об этом своем недостатке, я не могу сказать».
Нагнетают страх и диалоги в романе:
«Старик доктор пощупал мне пульс, думая, видимо, о чем-то другом.
— Так-так… прекрасно, — пробормотал он, а затем, вдруг оживившись, попросил разрешения измерить мой череп.
Несколько удивленный, я дал свое согласие; тогда он извлек какой-то инструмент, напоминавший калиберный кронциркуль, и снял мерку спереди, сзади и со всех сторон, заботливо отмечая результаты измерений. Доктор был небритым маленьким человечком в поношенном сюртуке, похожем на длиннополый кафтан; на ногах у него были туфли, и он произвел на меня впечатление безобидного идиота.
— В интересах науки я всегда прошу разрешения измерить черепа тех, кто туда отправляется, — сказал он.
— И вы делаете то же, когда они возвращаются? — спросил я.
— О, мне больше не приходится с ними встречаться, — заметил он. — А кроме того, перемены происходят внутри.
Он улыбнулся с таким видом, словно мило пошутил.
— Итак, вы туда едете. Замечательно. И очень интересно.
Он бросил на меня испытующий взгляд и сделал еще какую-то отметку.
— Бывали ли случаи помешательства в вашей семье? — осведомился он деловито.
Я рассердился:
— Этот вопрос вы тоже задаете в интересах науки?
— С научной точки зрения, — сказал он, не обращая внимания на мое раздражение, — любопытно было бы наблюдать там, на месте, психическую перемену, происходящую в индивидууме, но…
— Вы психиатр? — перебил я.
— Каждый врач должен быть им — до известной степени, — невозмутимо ответил этот оригинал».
Читатель вместе с главным героем совершает многослойное путешествие. С одной стороны, это буквально перемещение по руслу реки вглубь континента. С другой стороны, это погружение в ту правду, которую многие предпочли бы не знать. А с третьей стороны, это метафизическое путешествие до тех границ, где заканчивается мораль, а вместе с ней и Человек, перерождаясь в Чудовище.
«А душа его была одержима безумием. Заброшенная в дикую глушь, она заглянула в себя и — клянусь небом! — обезумела. Мне пришлось — должно быть, в наказание за мои грехи — подвергнуться испытанию и самому заглянуть в его душу».
Своей повестью Джозеф Конрад показывает, как за зыбким фасадом благопристойности и «насаждения цивилизации» как раз эта самая цивилизованность «белого человека» растворяется в грехе вседозволенности. Для автора дикая первобытность заключается отнюдь не в уровне технологий и культуры, а в неограниченности, в полной опьяняющей свободе действий, которая сближает колонизаторов с дикими племенами.
«Все-таки он был великим человеком, так как нельзя было угадать, чем можно обуздать его. Этого секрета он так и не выдал. Быть может, он ровно ничего собой не представлял. Такое поведение заставляло призадуматься, ибо там не было ничего, что могло бы его сдерживать».
Агент Куртц – одна из самых загадочных фигур в литературе ХХ века. Конрад довольно конкретен лишь в описании его внешности в то время, когда тот уже находился присмерти.
«Я не мог расслышать ни одного звука, но в бинокль я видел повелительно простертую худую руку, видел, как двигалась его нижняя челюсть, мрачно сверкали запавшие глаза и чудовищно раскачивалась костистая голова. Куртц… Куртц… кажется, по-немецки это значит — короткий? Ну что ж! В фамилии этого человека было столько же правды, сколько в его жизни и… смерти. Он был не меньше семи футов ростом. Его одеяло откинулось, и обнажилось тело, словно освобожденное от савана, страшное и жалкое. Я видел, как двигались все его ребра, как он размахивал костлявой рукой. Казалось, одушевленная статуя смерти, вырезанная из старой слоновой кости, потрясала рукой, угрожая неподвижной толпе людей из темной сверкающей бронзы. Я видел, как он широко раскрыл рот… в этот момент он выглядел прожорливым и страшным, словно хотел проглотить воздух и всех людей, стоявших перед ним».
В остальном же мнения о Куртце противоречивы. Кто-то, из встреченных Марлоу людей, считает его самым успешным агентом, поставляющим больше всего слоновой кости.
«— В глубине страны вы, несомненно, встретите мистера Куртца.
На мой вопрос, кто такой мистер Куртц, он ответил, что это один из первоклассных агентов, а заметив мой разочарованный вид, медленно произнес, кладя ручку на стол:
— Это замечательная личность.
Я стал задавать вопросы и выяснил, что мистер Куртц заведует одной из очень важных торговых станций в самом сердце страны слоновой кости.
— Он присылает сюда слоновой кости больше, чем все остальные станции, вместе взятые».
Но кто-то, наоборот, считает, что Куртц с его методами доставляет Компании проблемы, показывая ее истинное лицо. В целом, Марлоу, как и читателю, трудно сформировать целостное и однозначное мнение о его персоне.
Куртц прибыл в Конго с благими целями, нести «дикарям» цивилизацию, так, как он ее понимает. Но как это было тогда, цивилизация приносилась белым человеком с громом стрелкового оружия.
«Он пришел к ним и принес с собою гром и молнию… Ничего похожего на это они раньше не видели. И он был страшен. Он умеет быть страшным. Нельзя судить о мистере Куртце, как вы стали бы судить о заурядном человеке».
Исследователи творчества Конрада имеют несколько версий, кто послужил прообразом Куртца. Так, в то время, когда Конрад был капитаном судна, на его борту умер агент Жорж-Антуан Кляйн (точно также, как сам Куртц в романе на борту парохода Марлоу). Другие критики считают прообразом Куртца торговца Артура Ходистера. Однако, ничто не отменяет возможности считать этот образ сборным, олицетворяющим бескомпромиссного колонизатора «в целом».
Образ «Компании» в романе выведен через начальника Центральной станции и ее бухгалтера.
«У этого человека была самая обыкновенная физиономия, манеры, голос. Роста он был среднего, сложен пропорционально. Пожалуй, в глазах его весьма обычного цвета было что-то необычно холодное, а взгляд его падал на вас острый и тяжелый, как топор. Но даже в такие минуты весь его вид, казалось, противоречил впечатлению, какое производил этот взгляд. Иногда губы его складывались как-то странно — было в этом что-то мимолетное, ускользающее: улыбка не улыбка, — я ее помню, но не могу объяснить. Она появлялась помимо его воли, через секунду после того, как он договаривал фразу, появлялась в конце его речи, словно печать, скрепляющая слова и делающая банальную фразу загадочной. Он был самым обыкновенным торговцем и с ранних лет работал в этих краях. Его слушались, однако он не внушал ни страха, ни любви, ни даже уважения. В его присутствии люди ощущали неловкость. Вот именно! Не то чтобы недоверие, а просто неловкость. Вы не можете себе представить, какое значение имеет такая… такая способность вызывать ощущение неловкости. Он не умел организовывать, проявлять инициативу или хотя бы поддерживать порядок. Это видно было по тому, в каком плачевном состоянии находилась станция. У него не было ни ума, ни образования. Почему же в таком случае занимал он этот пост?»
Обозначенная выше «неловкость» возникала из-за расхождения слов с делом. С одной стороны, Компания порабощала туземцев, эксплуатировала их, и пыталась эту экплуатацию выдать за заботу. Это обыкновенное лицемерие, которое Конрад сделал синонимом европейского «прогресса». Агент Куртц же проникнувшись духом места, решил пойти дальше, не только подойти к черте, но и переступить ее. Он отказался от морали, и вдохновленный подкрепленным страхом поклонением, вывел эксплуатацию на новый уровень. Как сказали бы сейчас, сбросил маски и перестал стесняться. Он не стал ограничивать себя чем-либо, он использовал все инструменты, чтобы стимулировать добычу слоновой кости.
«Туземцев он не боялся; они не двинутся с места до тех пор, пока мистер Куртц не отдаст распоряжения: его влияние безгранично. Эти люди расположились лагерем вокруг станции, и вожди каждый день его навещали. Они пресмыкались…»
Неспроста в одной из цитат выше говорится о том, что Куртца нельзя судить «как обычного человека». Для себя и других он стал существовать вне этой модели. Можно сказать, что Куртц принял на себя роль Бога местного сообщества, его главного Судьи и Палача, т.е. сделал то, на что другие не осмелиливась, предпочитая лицемерно скрываться за маской добродетели и «соблюдения порядка».
«Как этот человек говорил! Он мог наэлектризовать толпу. У него была вера — понимаете? — вера. Он мог себя убедить в чем угодно… в чем угодно. Из него вышел бы блестящий лидер какой-нибудь крайней партии».
— Какой партии? — спросил я.
— Любой! — ответил тот».
Идея Куртца, изложенная им в личных записях, проста и прямолинейна:
«Куртц развивал ту мысль, что мы, белые, достигшие известной степени развития, «должны казаться им (дикарям) существами сверхъестественными. Мы к ним приходим могущественными, словно боги» — и так далее и так далее. «Тренируя нашу волю, мы можем добиться власти неограниченной и благотворной…» Начиная с этого места он воспарил и прихватил меня с собой. Заключительные фразы были великолепны, но трудно поддавались запоминанию. У нас сохранилось впечатление о мире экзотическом, необъятном, управляемом могущественной благой силой. Я преисполнился энтузиазма. Такова неограниченная власть красноречия — пламенных, благородных слов. Никакие практические указания не врывались в магический поток фраз, и только в конце последней страницы — видимо, спустя большой промежуток времени — была нацарапана нетвердой рукой заметка, которую можно рассматривать как изложение метода. Она очень проста, и, после трогательного призыва ко всем альтруистическим чувствам, она вас ослепляет и устрашает, как вспышка молнии в ясном небе: «Истребляйте всех скотов!»
Можно сказать, что Куртц – это олицетворение той колонизирующей Африку Европы, которая была бы видна, если бы оказалась до конца честной сама с собой. В «Сердце тьмы» есть прекрасный образ, каррикатура на прогрессорство Европы относительно стран Африки: ослепленная женщина факелом в руке! В таком положении она способна с помощью этого бесполезного для нее факела лишь сжечь все вокруг до тла. Пожалуй, этому образу нужно отдать первое место во всем этом сборнике.
«Я поднялся, и тут взгляд мой упал на маленький эскиз масляными красками на тонкой доске, изображающий закутанную женщину с завязанными глазами, которая держит в руке горящий факел. Фон был темный, почти черный. Женщина казалась величественной, и что-то зловещее было в ее лице, освещенном факелом.
Я приостановился, а он вежливо стоял подле меня, держа пустую бутылку из-под шампанского (медицинское снадобье) с воткнутой в нее свечкой.
На мой вопрос он ответил, что картина писана мистером Куртцем на этой самой станции больше года тому назад, пока он ждал оказии, чтобы добраться до своего поста».
Один из местных жителей сказал Марлоу, что «люди, которые приезжают сюда, не должны иметь внутренностей», т.е. должны быть «пусты» внутри, безэмоциональны и бесстрастны, иначе, они просто не выдержат. Но природа не терпит пустоты, и в опустошенное сердце в той среде, которая сложилась в колониальном Конго на рубеже веков, могла проникнуть только Тьма.
Агент Куртц стал для туземцев жестоким, но умирающим Богом. Тьма высасывала из него силы, но и покинуть ее сердце он уже немог. Взаимосвязь Человека и Места в романе подчеркивается тем, что окончательно силы покидают Куртца по мере удаления парохода от его станции. В агонии он произнес всего два последних слова: «Ужас! Ужас!», и похоже, это был момент полного осознания, ЧТО произошло, и НАСКОЛЬКО это было бессмысленно.
Конрад заканчивает роман остроумной и на первый взгляд доброй финальной сценой, где Марлоу уже в Великобритании передает супруге Куртца его письма. Но даже здесь, мы видим неспособность свидетеля жестокостей быть честным и последовательным, видим, как снова множится ложь, конечно же «во благо»…
«— Я был с ним до конца, — сказал я дрожащим голосом. — Я слышал его последние слова… — И в испуге я умолк.
— Повторите, — прошептала она надрывающим сердце голосом. — Мне нужно… мне нужно что-нибудь… что-нибудь… чтобы с этим жить.
Я чуть было не крикнул: «Да разве вы не слышите?» Сумерки вокруг нас повторяли это слово настойчивым шепотом, — шепотом угрожающим, как первое дыхание надвигающегося шквала: «Ужас! Ужас!»
— Последнее слово… чтобы жить с ним, — настаивала она. — Поймите, я его любила, любила, любила!
Я взял себя в руки и медленно проговорил:
— Последнее слово, какое он произнес, было ваше имя».
Своим романом Джозеф Конрад показывает, что любая колониальная империя стоит либо на лицемерии, либо на бескомпромиссном саморазрушающем насилии таких вот Куртцев «на местах». Оба подхода не позволяют поставить колонизатора выше колонизируемых, «цивилизованных» выше «дикарей». Приходя в далекие страны, европейцы, со всеми своими технологиями и культурой, могли стать кем-то вроди богов для туземцев, но богов кровожадных, чей авторитет держится лишь на насилии и страхе. В отличии от добра, любви и уважения, они имеют свой предел и цену.
«ТАЙФУН»
Как и роман «Сердце тьмы», новелла «Тайфун» сначала была издана частями в журнале «Pall Mall Magazine», а затем уже отедльным томом в 1902 году. Сюжет в «Тайфуне» снова же весьма незамысловат. Капитан Мак-Вир отправляется в плавание на небольшом пароходе «Нянь-Шань». На его борту возвращающиеся домой сезонные китайские работники «кули». Капитан – человек, в первую очередь полагающийся на свой опыт и на текущее положение вещей. Путь «Нянь-Шаню» преграждает огромный разрушительный циклон, но Мак-Вир не привык «обходить горы» и решается пройти циклон насквозь. Все оставшееся повествование займет подробнейшее описание преодоления тайфуна в открытом море на скромном судне, которое прибыв в порт назначения будет иметь такой вид:
«Пароход, казалось, был использован как плавучая мишень для батарей крейсера. Град мелкокалиберных снарядов не мог бы сильнее разбить, изодрать и опустошить его надводную часть; он казался изношенным и усталым, как будто побывал на краю света. И в самом деле, несмотря на короткий рейс, судно пришло издалека: поистине оно видело берега той великой страны, откуда не возвращается ни один корабль, чтобы предать земле свой экипаж. Оно было инкрустировано серой солью до самых клотов мачт и верхушки трубы, словно (как заявил один веселый моряк) «экипаж выудил его откуда-то со дна моря и привел сюда, чтобы получить вознаграждение». И, в восторге от своей шутки, он предложил за судно «в том виде, как оно есть» пять фунтов».
Перед вами не что иное, как «производственный роман». К слову, в нем Конрад одним из первых подробно описал слаженную работу команды на пароходе (до этого «героями» таких произведений в основном становились парусные суда). Как всегда, в основу истории положен личный опыт автора, а капитан Мак-Вир существовал в реальности, и под его началом некоторое время ходил будущий писатель.
«Я попытался почти что с сыновним чувством передать пульс жизни, бьющийся в безбрежном океане, в сердцах простых людей, которые от века бороздят морские просторы, а также живую природу кораблей — создание их рук и предмет их неустанной заботы».
В этой новелле есть ряд отличных образов. Чего только стоит портрет самоуверенного капитана Мак-Вира в один абзац:
«Воображения у него было ровно столько, сколько требовалось на каждый текущий день, и потому он был спокойно уверен в себе. По этой же причине в нем не было ни капли тщеславия. Только наделенное воображением начальство бывает обидчиво, высокомерно, и ему трудно угодить, но каждое судно, каким командовал капитан Мак-Вир, было плавучей обителью мира и гармонии».
Не менее интересно и описание его семейных отношений:
«Капитан, верный фактам, — только они и доходили до его сознания, — добросовестно трудился, излагая их на многих страницах. Дом с красивым портиком, куда адресовались эти письма, находился в северном пригороде; перед окнами был крохотный садик, а в парадной двери красовалось цветное стекло. За этот дом он платил сорок пять фунтов в год и не считал арендную плату слишком высокой, ибо миссис Мак-Вир — претенциозная особа с тощей шеей и презрительной миной — считалась леди и была признана соседями за таковую. У нее была одна тайна: она смертельно боялась, как бы ее супруг не вернулся с намерением навсегда остаться дома. Под той же крышей проживали еще дочь Лидия и сын Том. Эти двое были едва знакомы с отцом. Они знали его как редкого гостя, привилегия которого — курить по вечерам в столовой трубку и спать в доме. Долговязая девочка, пожалуй, стыдилась его, а мальчик был к нему откровенно равнодушен и проявлял это чувство с восхитительной прямотой, свойственной его возрасту. А капитан Мак-Вир писал домой с берегов Китая двенадцать раз в год и выражал странное желание, чтобы о нем «напоминали детям»; подписывался он всегда — «твой любящий супруг» — с таким спокойствием, словно эти слишком привычные слова совершенно стерлись от употребления и потеряли всякий смысл».
Ни добавить, ни убавить…
А вот и кредо капитана - идти напролом:
«Никто еще не слыхивал от него такой длинной тирады. Джакс, держась руками за притолоку, походил на человека, созерцающего чудо. В глазах его отражалось безграничное изумление, а физиономия казалась недоверчивой.
— Буря есть буря, мистер Джакс, — резюмировал капитан, — и пароход должен встретить ее лицом к лицу. На свете немало бурь, и нужно идти напролом, без всякой «стратегии бурь», как выражается старый капитан Уилсон с «Мелиты». Недавно на берегу я слыхал, как он рассказывал о своей стратегии компании судовладельцев, они сидели за соседним столиком. Мне это показалось величайшим вздором… Маневрируя, — кажется, именно так он выразился, — ему-де удалось увернуться от ужасного шторма и все время держаться от него на расстоянии не менее пятидесяти миль. Он это называет мастерским ходом. Откуда он знал, что на расстоянии пятидесяти миль свирепствует шторм, — никак не могу понять. Это походило на бред сумасшедшего».
Уникальная особенность этого произведения заключается в том что, то время, которое вы потратите на прочтение этой стостраничной новеллы, практически совпадет со внутреннем временем в ней, за которое хрупкий «Нянь-Шань» под управлением своего дерзкого капитана будет преодолевать бурю. Это короткий роман в стиле «real-time», и этот прием усиливает впечатления от него. Забавно, что когда «романное» время совпадает с реальным, это отсылает нас к определению «порнографии» по Умберто Эко, но сегодня не об этом…
Борьба команды корабля со стихией достойна восхищения. Конрад скрестил в «Тайфуне» трагедию с оттенком эпического жанра, и отсраненность от лишних эмоций настоящих профессионалов своего дела.
«Он сознавал свое спокойствие, неумолимое спокойствие; в действительности же это был страх, — правда, не тот гнусный страх, который заставляет человека порядочного испытывать отвращение к себе самому. Скорее это было вынужденное духовное отупение. Оно вызывается длительным напряжением во время бури, предчувствием надвигающейся катастрофы; тут играет роль и физическая усталость: человек устает цепляться за жизнь среди этого хаоса. Усталость, пронизывающая и предательская, которая проникает глубоко в сердце человека и заставляет это сердце сжиматься, — сердце неисправимое, выбирающее из всех даров земли, включая и жизнь, только покой».
И напоследок, самое удачное предложение романа, показывающее стремительность начала тайфуна:
«Когда Джакс вытер с лица соленую воду, все звезды на небе уже исчезли».
«ФРЕЙЯ СЕМИ ОСТРОВОВ»
Повесть «Фрейя Семи Островов» (завершенная в марте 1911 года) была вдохновлена историей, рассказанной Конраду старым малайцем и поклонником Конрада, капитаном Карлосом М. Маррисом. Здесь автор выступает в роли романтика и рассказывает историю любовного треугольника.
Отошедший от дел старый торговец Нельсон поселился на одном из островов в Малайзии, в одной из колоний голландцев. Он был британским подданным, но решил поселиться вдали от родной страны. В своем особняке он жил вместе с юной дочерью, которую звали Фрейя, а за красоту – «Фрейя Семи Остовов». К Нельсону периодически заезжал капитан брига «Бонито» Джэспер Эллен – порядочный молодой человек, который души не чаял в своем корабле и не обладая благородным происхождением, что называется «сделал себя сам». Джэспер и Фрейя проявляют симпатию друг к другу, и между ними завязываются романтические отношения. Они договариваются, что как только Фрейя достигнет того возраста, когда отец готов будет отпустить ее из дома, они уплывут на его корабле в далекие страны.
«Те двое забавлялись очень тихо и, несомненно, от всей души. Какое более поглощающее и менее шумное развлечение могли они найти, чем строить планы на будущее? Сидя рядышком на веранде, они, должно быть, смотрели на бриг - третьего участника в этой увлекательной игре. Без него не было и будущего. Он был для них и счастьем, и домом, и великим свободным миром. Кто это сравнивал корабль с тюрьмой? Пусть меня с позором повесят на ноке, если это справедливо. Белые паруса этого судна были белыми крыльями пожалуй, «крылами» звучит поэтичней, - белыми крылами их парящей любви. Парящей - относится к Джесперу. Фрейя, как все женщины, крепче держалась мирских условностей».
Но была одна проблема… Не реже Джэспера к старику Нельсону заглядывал лейтенант Химскирк – высокомерный голландец, коммендант местной группы островов. Старик лебезит перед офицером, поскольку боится попасть к нему в немилость, а как следствие – быть изгнанным как британцу из голландских владений. За плечами отца, Химскирк нагло домогается его дочь, но та отказывает голландцу во взаимности.
Все кардинально меняется, когда снова посетив Нельсона, Химскирк замечает на задней веранде воркующих Джэспера и Фрейю. Его ревности и ненависти нет предела. Теперь он вынашивает план мести, который, в резульате разрушит судьбы каждого из них…
Повесть «Фрейя Семи Островов» — это хорошо написанная история трагической любви, когда обстоятельства стали сильнее самых благих побуждений. Экзотики этой повести добавляет атмосфера колониального мира и морская тема, а главный поэтический образ, воспетый Конрадом в этом произвдении, это проведенная параллель между любовью моряка к своему кораблю и красивой девушке.
«В его сердце чувства к бригу и к девушке были неразрывно слиты: так можно сплавить в одном тигле два драгоценных металла. А пламя было горячее, могу вас уверить. Оно вызвало в нем какое-то неистовое внутреннее волнение, проявлявшееся как в поступках, так и в желаниях».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Бюджетное серийное издание классической литературы.
Формат стандартный (130x205 мм), твердый переплет, без суперобложки, 384 страницы, без иллюстраций.
Достоинства издания: хорошее качество печати; плотная бумага; твердый переплет; колонтитулы; хорошо выделенные заголовки; краткая информация об авторе.
Недостатки издания: бумага хотя и плотная, но серая; «позолота» на обложке со временем может стереться.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Конрад интересный и самобытный автор, умеющий создавать атмосферу зыбкой реальности и страха, используя выверенные детали и удачные метафоры. Его произведения больше интересны создаваемым впечатлением, нежели сюжетом.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кого интересует тема колониализма, а также произведения про море и мореплавателей.
ТЕГИ: Художественная литература, приключения, море, корабли, мореплавание, Африка, Азия, Конго, джунгли, колониализм.
ВИДЕО В ТЕМУ: Наиболее близкой к тексту экранизацией «Сердца тьмы» является одноименный фильм режиссёра Николаса Роуга 1993 года. Думаю, интересно будет сравнить эту ленту с переосмыслением романа Конрада в кополловском «Апокалипсисе сегодня», благо и здесь есть отличные актеры, такие, как Джон Малкович и Тим Рот.
https://www.youtube.com/watch?v=_145YJhi7f4
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":