Войцех Орлинский «Лем. Жизнь на другой Земле» - рецензия П. Можейко
«Иногда мне кажется невероятным, что есть столько миллиардов людей, среди которых много тысяч одарены воображением и компетенцией в сфере гипотезотворчества, но никто не берётся за то, чем занимаюсь я». (Из «Бесед со Станиславом Лемом» Станислава Береся, 1981-1982 гг.)
НАЗВАНИЕ: Лем. Жизнь на другой Земле
АВТОР: Войцех Орлинский
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Lem. Zycie nie z tej ziemi
ISBN: 978-5-04-101996-9
ГОД ИЗДАНИЯ: 2019
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Fanzon»
СЕРИЯ: «Fanzon. Все о великих фантастах»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Июнь 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕМесто и время - две координаты, в которых живет биография. Порой, координаты эти совпадают с ключевыми точками на линии мировой истории, и рассказать о некоторых людях невозможно, не вписав их в контекст исторических процессов. Трудно представить себе более показательный случай, чем семья евреев из Львова первой половины ХХ века. Именно в такой семье 12 сентября 1921 года родился философ, футуролог и писатель Станислав Герман Лем.
В предыдущем предложении я пропустил слово «польский». Конечно, по сумме прожитых лет в Польше, да и в целом, по самоопределению, Лем писатель польский, и воспринимается принадлежащим к культуре именно этой страны, вот только родился он в семье еврейского врача-отоларинголога Самюэля Лема (Лехма) и Сабрины Воллер в городе, который за время его юности перестал быть польским, пережил оккупацию Красной Армии, затем гитлеровских войск и наконец, стал украинским и остается им до наших дней. В судьбе семьи Лемов было много развилок, где они могли остаться евреями, считать себя поляками или стать советскими людьми - жителями коммунистической Украины. Порой, эти развилки определяли выбор между жизнью и смертью. Так что польскость Лема – вопрос исторически сложившихся обстоятельств, впрочем, мало имеющий отношения к творчеству писателя, рассматривающее человечество в целом и носящее универсальный международный характер.
Каким бы известным писателем не был Станислав Лем в Западной Европе или на другом берегу Атлантики, трудно переоценить значимость его творческого наследия для нашего, центрально- и восточноевропейского региона. Если здесь провести опрос и попросить назвать несколько самых любимых писателей-фантастов, то первые строки списка у интеллигентной публики неизменно займут три фамилии и четыре имени: Аркадий и Борис Стругацкие, Иван Ефремов и, конечно, Станислав Лем. Произведения всех четырех авторов отличает философская глубина, научность, увлекательность, смелость в выборе тем и тревога за человечество. Эти авторы всегда оглядывались на науку, да и сами были тесно связаны с ней. Также у них у всех можно найти, как художественные произведения для широкого круга читателей, так и вдумчивые эссе. Осмелюсь сказать, что для русского читателя творчество Станислава Лема это гармоничное и логическое продолжение (если хотите – дополнение) к произведениям Ефремова и Стругацких, и хотелось бы верить, что польский читатель может сказать обратное. Поэтому неудивительно то, что Лема тепло встречали в каждый из его немногочисленных приездов в СССР, как не удивительно и то, каким спросом у читателя здесь до сих пор пользуются его произведения.
Глядя на самую растиражированную фотографию Станислава Лема, где он в очках, щуплый, сорокапятилетний, как будто замечтавшийся о новом сюжете на фоне книжного шкафа, игрушечных ракет и забавного астронавта в скафандре, создается впечатление, что это типичный тихий интеллигент, бесконечно пропадающий за письменным столом, заваленным справочниками и энциклопедиями. На самом деле, Лем был тем еще острословом и весельчаком, строптивым пижоном, любителем быстрой езды, автомобилей и горных лыж. А еще он любил водить за нос журналистов, редакторов, критиков и коммунистическую власть. Об этом, «другом» Леме эта книга.
Биография фантаста «Лем. Жизнь на другой Земле» (2017) польского журналиста, писателя и публициста Войцеха Орлинского – далеко не первая работа о жизни знаменитого писателя, но у нее есть одно очень важное отличие, которое автор подчёркивает литературным розыгрышем в предисловии. Пролог начинается как типичная биография: подробно, словно в романе, описывается один день из жизни писателя, вплоть до того эпизода, когда он тайком в подвале ест конфеты и прячет обертки за шкаф, ведь супруга запрещает ему вредить своему слабому здоровью лишним сахаром. На протяжении этих пятнадцати страниц возникает два противоречивых ощущения. Первое: как хорошо и увлекательно это написано! Второе: откуда автор знает все в таких подробностях, он что со свечой рядом стоял? И тут все обрывается, а Войцех Орлинский смеется над таким дотошным подходом к основанной на додумывании биографии и предлагает альтернативу:
«Частым явлением среди биографов является поддержание всего повествования в условности. Автор пишет с позиции всезнающего рассказчика. Он всё знает про своего героя, но не всегда известно откуда. Я так не сделаю. Единственная история, какую я могу вам рассказать честно, это моя история: современного журналиста, который пытается воссоздать жизнь Станислава Лема на основе доступных материалов. Казалось бы, что тот, кто поддерживал богатую переписку, кто к тому же написал автобиографическую книгу и дал кучу интервью, не имеет никаких тайн. Я же нашёл их множество».
Книга Орлинского состоит из девяти глав, названных также, как главные произведения, написанные Лемом в каждый период творчества. Главы рассматривают жизнь писателя последовательно, от детства, до самой смерти. Вот только автор не выстраивает собранную им информацию в последовательный художественный текст, наподобие повести, а наоборот, сначала описывает исторический и культурный контекст конкретного времени и места, а потом дает цитаты из писем, документов, воспоминаний близких, друзей и коллег писателя и связывает эпизоды из его жизни с этим контекстом и с этими цитатами. Поэтому после каждой главы можно увидеть обширный список источников, а в конце книги - развернутый комментарий автора к библиографии.
«Гением Лем становится в год оттепели. Это кажется невероятным, что важнейшие даты польской истории ХХ века – 1939, 1945, 1956, 1968, 1981 – также являются самыми важными датами его биографии. Одновременно, если присмотреться ближе, также невероятным кажется и то, что эти великие социально-политические события являются лишь фоном событий, которые для Лема в каждый из этих лет были намного важнее».
Можно образно сказать, что взгляд Войцеха Орлинского на биографию Лема проходит через три линзы. Первая – это история и культура не только Польши, но и региона в целом, включая СССР, ГДР, Австрию и Чехословакию. В фокусе второй линзы – конкретные события в жизни писателя, которые можно верифицировать по документам и иными способами. Третья линза – это отражение истории и событий жизни писателя на его творчестве и переписке. Используя такой многофокусный подход, Орлинский позволяет читателю провести линии взаимосвязей между творчеством и историческим контекстом, между историей и жизнью творческого человека, между перипетиями государства и скрытой между строк произведений критикой режима. На удивление, этот прием делает чтение очень объемным и информационно насыщенным, а главное, основанным на фактах, а не художественных домыслах. Текст пестрит фамилиями, описанием быта и досуга поляков середины ХХ века, интересными нюансами взаимодействия авторов с редакциями, цензурой и властью. Поверьте, читать это даже веселее и интереснее, чем хорошо написанную беллетризованную биографию.
Главное, что используя цитаты из писем и произведений Лема, Войцех Орлинский дает возможность говорить за себя самому писателю, не искажая его слова. И даже читая после цитаты комментарий Орлинского, мы благодаря этому приему можем либо согласиться с авторской позицией, либо наоборот, выработать свое, отличное от мнения автора мнение.
Стоит сказать, чего меньше всего в этой книге, так это анализа самих произведений Станислава Лема. И это хорошо, потому что «Жизнь на другой Земле» все-таки биография, а не труд литературоведа или филолога. Конечно, здесь есть несколько слов о каждом из значимых произведений фантаста, но это информация о том, КАК было написано то или иное произведение, что сподвигло автора на его написание, какие эпизоды из своей жизни он зашифровал в нем и как сам относился к результату. Забегая вперед, скажу, что свои художественные произведения, даже такие, как «Солярис», Лем ценил не очень высоко, а некоторые и вовсе писал, ради заработка. Это не помешало им стать классикой мировой фантастики, что лишний раз говорит о таланте писателя.
Читая «Жизнь на другой Земле» невольно знакомишься с историей и культурой соседней страны исторически близкой для моей родной Беларуси, которая, к сожалению, давно «потерялась» на фоне активно насаждаемой здесь русской культуры. Удивительно, насколько мало мы порой знаем. А ведь здесь оживают такие известные люди, как Славомир Мрожек, Александр Сцибор-Рыльский, Ян Юзеф Щепаньский, Анджей Вайда, Кшиштоф Теодор Тёплиц, Вислава Шимборская и др. Мы «слышим» их слова и их речь в приведенных цитатах, и создается образ голоса поколения Лема, его наставников, друзей, коллег…
Генеральная линия этой биографии – это комплексная трагедия юности «Сташека», которую он пронес через всю жизнь: две оккупации, война, многочисленные эпизоды близкой смерти, вынужденный отъезд из родного города, трудности в получении образования из-за своих еврейских корней, недостаточное внимание со стороны отца… В общем-то этим трагическим годам книга Орлинского обязана своим названием, а точнее их отражению в романе «Возвращение со звезд»:
«Эл Брегг провёл в путешествии двадцать два биологических года, то есть в момент вылета ему было восемнадцать. Столько, сколько Лему, когда перестала существовать его планета под названием Львов. Ниже монолог Брегга:
«Хорошо, что от города, который я некогда покинул, не осталось камня на камне. Как будто я жил тогда на другой Земле, среди других людей; то началось и кончилось раз навсегда, а это было новое».
Эти слова мог бы сказать и сам Лем. Разумеется, почти все львовские камни остались на своих местах, но Лем вёл себя так, будто этого города уже нет на карте. Он отбрасывал все приглашения оттуда и предложения общих поездок от польских журналистов. После того как он покинул Львов, писатель жил на какой-то другой Земле, среди других людей. Того уже нет, есть только послевоенный мир, который руководствуется совсем другими правилами».
Много в книге и разных удивительных фактов: как Лем чуть не стал частью российской политики, как спецслужбы хотели организовать для писателя «Нобеля», как супруга Лема случайно дала взятку австрийским полицейским, как юного Лема чуть не расстреляли из танка, как он случайно раскрыл то, что носил желтую звезду Давида во время оккупации, как неаккуратно водил, оставляя вмятины в стенах гаража, как избегал далеких поездок из-за состояния здоровья, как долгие годы боролся с раком, как был скрытым оппозиционером и как эта скрытность помогла ему спокойно выезжать из страны в неспокойные 1980-е и многое, многое другое… С некоторыми интересными фактами можно будет познакомиться в цитатнике ниже.
Станислав Лем в книге Войцеха Орлинского предстает перед читателем человеком интересным и несовершенным, а значит живым, таким, каким он скорее всего и был. Мы видим его то веселым, то отчаявшимся, то на краю гибели, то стремящимся насладиться отдыхом на горнолыжном курорте, то бесконечно искренним с друзьями, то увёртливым при разговоре с цензорами и журналистами, то трогательно заботливым отцом, то Мастером, забывшим о своей семье, то глубоким мыслителем, то легкомысленным шутником. Лем был разным, как и то стремительное противоречивое время, в которое он жил. Войцех Орлинский дает возможность по достоинству это оценить, не оставляя никаких шансов поклонникам «краковской Кассандры» пропустить эту книгу.
Как-то Лем сказал: «Будущее всегда выглядит иначе, нежели мы способны его себе вообразить». Похоже, это правомерно говорить и о прошлом.
А теперь я приглашаю вас подробнее ознакомиться с интересными фактами из жизни Станислава Лема на основе цитат из книги Войцеха Орлинского.
ЦИТАТНИКПро еврейство и польскость семьи Лемов:
«Самюэль Лем и Сабина из семьи Вольнер поженились 30 мая 1919 года. Имя отца уже объясняет, почему Станислав Лем так сильно юлил в этом вопросе – всю жизнь он избегал разговоров про свои еврейские корни. Самюэль Лем где-то с 1904 года пользовался польской версией фамилии, но его родственники до самой войны подписывались фамилией «Лехм». Время от времени он использовал старое правописание, скорее всего чтобы не было расхождения в документах. Лемов и Лехмов до 1939 года во Львове проживало много. У Герша или Германа Лехма, отца Самюэля, было семеро братьев и сестёр, что практически исключает установление личности всех «дядей и тёть» из «Высокого Замка», тем более что, как я подозреваю, часть из них некровные «друзья семьи». Однако известно, что они отличались своим подходом к вопросу ассимиляции. Некоторые из них придерживались еврейской самоидентификации, другие же считали себя поляками еврейского происхождения, хотя бы как, собственно, и Самюэль Лем, о чем свидетельствует выбор имени для первенца. Станислав! Почему не Адам, Ян или Пётр? Почему это должно было быть имя, которое наряду с Войцехом или Ядвигой однозначно приписывали к Центрально-Восточной Европе, даже после замены на западный эквивалент? Это был не случайный выбор, это было свидетельство польскости».
Вот как Лем вспоминает свой родной Львов после отъезда в Краков, где проживёт большую часть послевоенной жизни:
«Много городов, как и мою Варшаву, сровняли с землёй. Львов уцелел. Или скорее уцелел бы, если считать, что город – это только здания. Этот Львов сохранился, но потерял свои человеческие ресурсы. После 1945 года коммунистическая власть выгнала поляков и провела чистку среди украинцев. Раньше из города сбежали немцы, которые перед этим успели уничтожить почти всех евреев. Вероятно, отчасти потому так хорошо сохранилась недвижимость. Некому было её разрушать. Семьдесят лет назад Львов был городом прекрасно сохранившихся заброшенных домов».
Пока отец пропадал на работе, Лем в детстве скучал и ломал игрушки:
«Но в то, что Самюэль Лем переутомлялся, я верю безоговорочно, потому что в воспоминаниях Лема появляется картинка счастливого детства, но немного грустного. Счастливого, потому что родители (в основном отец) охотно удовлетворяли все капризы сына. Грустного, потому что, скорее всего, они не так много им занимались, и он много времени проводил в одиночестве. Отсюда и забавы, которые в другой семье закончились бы гневной головомойкой, но этого, скорее всего, не допустили бы родители, потому что выходки маленького Лема – это очевидные игры ребёнка, преждевременно предоставленного самому себе. В «Высоком Замке» мы читаем: «Извлечённые из шкафов костюмы отца я переделывал на манекены, восседающие на стульях и креслах, в поте лица своего набивая свёрнутыми в рулоны журналами их болтающиеся рукава, а внутрь запихивая что под руки попадало». Сташек неистово уничтожал те игрушки, которые родители дарили ему, может быть, затем, чтобы он оставил в покое их одежду:
«Калейдоскопами, которые я вскрывал, можно было одарить целый приют, а я ведь знал, что в них нет ничего, кроме цветных стекляшек», «Волшебный фонарь фирмы Патэ с французским эмалированным петушком на стенке мне пришлось обрабатывать тяжёлым молотком, и толстые линзы объектива долго сопротивлялись его ударам. Жил во мне какой-то бездумный, отвратительный демон разрушения и порчи; не знаю, откуда он взялся, так же как не знаю, что с ним сталось позже».
Как отец я немного ориентируюсь в этой демонологии, поэтому знаю, что имя этого чудовища – скука. Она уходит, когда ребёнок чем-то заинтересуется».
Уже в детстве Лем - читатель и изобретатель:
«Вооружённый базовыми знаниями в науке и технике, Лем заменил демона разрушения на демона созидания. Собственными руками он создавал машины, про которые читал в научно-популярных книгах или которые покупал за свои карманные: катушка Румкорфа, машина Уимсхёрста, генератор Теслы. Всё это оборудование имело небольшую практическую ценность, но впечатляющий эффект. Оно позволяло генерировать высокое напряжение, исчисляемое в тысячах и десятках тысяч вольт, но с такой незначительной силой тока, что можно было спокойно позволять играться ребёнку, он не причинит себе вреда. Зато в тёмном помещении можно было любоваться электрическими зарядами и ощущать себя Зевсом Громовержцем. Кроме того, Лем заполнял тетради проектами собственных изобретений, таких как: велосипед с передним приводом, самолёт с паровым приводом (для производства пара использовался солнечный свет), двигатель внутреннего сгорания из кресальных камней зажигалок вместо свечей зажигания и планетарную передачу, которую, честно говоря, ещё до Лема придумали античные изобретатели, но он этого не знал и тем более не знал, что это изобретение уже имело название».
А вот интересный эпизод, который, возможно, впервые заставил Лема задуматься об искусственном разуме:
«Он часто гуляет по известным львовским торговым пассажам. По пути к пассажу Хаусмана его манит интригующая реклама: «Счётная печатная машинка «Burroughs» – складывает и отнимает автоматически!» Рекламу можно прочитать и сегодня, хотя сейчас пассаж носит имя «Кривой Липы» в честь липы, которая выросла посредине. К слову, совпадение в имени не является случайным – известный писатель Уильям С. Берроуз II был внуком изобретателя и конструктора этих машинок, Уильяма С. Берроуза I, и, собственно, семейное состояние позволяло ему вести эксцентричный образ жизни. Интересующийся техникой Сташек не мог не обратить внимание на эту рекламу. А если обратил, то доморощенный изобретатель машин, зарисованных в «тетради идей», не мог не задуматься над секретами этого изобретения. Самосчётная машинка, которая прибавляет и отнимает автоматически! Это так, словно она сама думает! Кто знает, может, в сенях пассажа Хаусмана в воображении Станислава Лема появился первый зародыш сюжета science fiction, хотя он ещё даже не знал, что существует такой вид литературы».
Про 1 сентября 1939 года, начало войны:
«Станислав Лем описывает Фиалковскому, что видел фургон, вывозящий трупы:
«Я стоял на балконе на Браеровской, парень после школы, и видел, как по нашей улице проехал фургон с наваленными горой трупами. Тогда я в первый раз видел трупы. Помню дрожащие от встряски фургона тела, бёдра женщин, убитых немецкой бомбой».
Семья Лема во время войны принимает решение остаться в городе. Все родственники, кроме Гемара и семьи Станислава – погибнут.
«В семье Станислава Лема, кроме его родителей, выжил только Мариан Гемар, который в сентябре 1939 года сделал то, что мой презентизм подсказывал бы как единственно верное решение: сел в автомобиль и погнал по шоссе в Залещики. Самюэль Лем с семьёй принял решение остаться в городе. Причины легко понять. Ему было шестьдесят, и он уже болел. В 1936 году врач, который выявил у него стенокардию, порекомендовал ему избегать стресса и перенапряжения, и даже не наклоняться, чтобы завязать ботинки».
Лем о советской оккупации:
«Так началась первая из трёх оккупаций в жизни Станислава Лема. Он описывал это как смесь ужаса и гротеска. Советские оккупанты были культурно ниже львовских жителей. Первый раз в жизни они видели капиталистические магазины, элегантные рестораны и даже ванные с проточной водой, но коммунистическая идеология не позволила им в этом признаться. Популярным львовским развлечением в то время было втягивание русских шутки ради в разговоры о том, что в Советском Союзе есть всё – и разумеется, лучше, больше и прекраснее, чем во Львове. Лем вспоминал это так: «А ископаемая шерсть у вас есть?», на что каждый русский отвечал автоматически: «Конечно, есть». <…> Лем с удовольствием вспоминал, как русские пытались есть косметику или нафталиновые шарики, потому что те выглядели аппетитно и иногда даже хорошо пахли, поэтому они принимали их за сладости. В других интервью я прочитал о первом контакте красноармейцев с детскими погремушками, зубными щётками и сантехникой. Львовян смешили жены русских командиров, щеголявшие по городу в шёлковых ночных сорочках, которые они принимали за вечерние платья».
Лемам повезло с «подселенным» чекистом:
«Лемам очень повезло со «своим» энкавэдэшником, который довольствовался лучшей комнатой на Браеровской – гостиной, в которой не так давно маленький Сташек строил манекены из отцовской одежды и конструировал экспериментальные машины. Когда Смирнов убежал из Львова перед наступлением немецких войск, семья зашла в комнату и нашла там много страниц со стихами, написанными от руки, которые Лем не успел прочитать. Тогда у него были другие дела».
Еврей или поляк? Время наложило свой отпечаток на ответ на этот вопрос.
«Во многих разных архивах Лем и его семья фигурировали как «евреи» или «еврейского происхождения». В гимназии предмет «религия» был обязательным, и Лем изучал заповеди Моисея, что было достаточным аргументом, чтобы признать его евреем – с точки зрения и нюрнбергского закона, и национальной политики СССР. Новая власть благосклонно относилась к зачислению студентов непольского происхождения, потому хорошо было предъявить любую бумагу, подтверждающую еврейское или украинское происхождение, – процент поляков в этих документах занижен, хотя всё тут зависит от определения «настоящего поляка».
Лем и еврейские погромы:
«Станислав Лем находился среди жертв погрома. К счастью, не среди смертников, он был в группе евреев, которых сначала отправили выносить трупы, а потом неожиданно отпустили по немецкому приказу, который и остановил погром. О том, что Лем тогда пережил, он не рассказывал даже ближайшим родственникам, но оставил шокирующее описание в повести «Глас Господа». Один из героев, математик Раппопорт, который после войны эмигрировал в США, в один момент довольно неожиданно – необоснованно по сюжету – делится с рассказчиком романа, профессором Хогартом, своими военными воспоминаниями. «Глас Господа» – это история о шифрах, в которой Лем закодировал очень много автобиографических данных. Вероятно, это самая автобиографическая повесть автора из всех существующих. Лем не хотел говорить, что был жертвой погрома, потому что это привело бы к разговорам про его еврейские корни, про которые он никогда не говорил публично».
О «желтой метке» во время оккупации:
«Станислав Лем какое-то время носил такую метку, но никогда в жизни не признал этого публично. Он рассказал об этом только своей жене, и тоже не прямо. Он начал с того, что какой-то немец дал ему пощёчину за то, что Лем не снял в его присутствии шапку. Поляки во Львове не должны были этого делать, поэтому Барбара Лем догадалась, что её будущий муж должен был тогда носить звезду Давида».
Дважды на волоске от смерти, спасла случайность:
«Лем описывал Фиалковскому, что дважды за это время совершал поступки, равные самоубийству. В какой-то момент в подвале он вспомнил, что на кухне осталась кастрюля холодного борща. Он поднялся наверх, чтобы поесть, но как только зачерпнул из кастрюли – бабахнуло, а когда он пришёл в себя, то держал в руке только ручку от кастрюли, которую уничтожил взрыв, вместе с другим кухонным инвентарём.
«Если бы я встал на метр дальше, то погиб бы», – вспоминает Лем, добавляя, что «несколько дней назад» (!) он выскользнул из этого подвала, чтобы наконец помыться, но услышал, как взрывы звучат всё ближе, «закончил купание со сверхъестественной скоростью». Этот взрыв, скорее всего, стал причиной его проблем со слухом, которые мучили писателя всю жизнь. Когда выстрелы стихли, он отправился в центр города, чтобы наконец увидеть родителей. Это было где-то 22 июля. Львов оказался занят тем же львовско-сандомирским наступлением, которое привело к взятию Хелма и Люблина, а также к символической дате основания ПНР. Лем вспоминал Фиалковскому:
«По мере продвижения к центру города, я встречал всё меньше людей. А когда дошёл до Иерусалимского сада, не было вообще никого. Однако я шёл дальше и вдруг услышал характерный звук мотора «Пантеры» и грохот гусениц по мостовой. Я обернулся и, естественно, увидел, что, правда вдалеке, ко мне приближается немецкая «Пантера» […]. Я хотел забежать в какой-то подъезд, но все двери были закрыты. Я мог только забиться в нишу и ждать, что будет дальше. От танка не убежишь».
К счастью для Лема, прежде чем экипаж «Пантеры» успел подстрелить его, сам уже полыхал живьём из-за меткого выстрела замаскированного русского противотанкового отряда.
«Я слышал страшные крики людей, горящих внутри», – вспоминает Лем. И это был последний крик немецкого оккупанта, который он слышал».
Яркая картина освобожденного Львова...
«Раздел о военном кошмаре закончим грустным воспоминанием, рассказанным Фиалковскому. Сразу после того, как немцы ушли, во Львове начался «грохот и стук, как в Клондайке». Это новые жители еврейских камениц (также и той, что на Браеровской, 4) разбивали кирками стены подвалов в поисках еврейского золота. Такова голая правда об этом своеобразном виде, который наблюдался «Граммплюссом в самом тёмном закоулке нашей Галактики, – Monstroteratum Furiosum (тошняк-полоумник), называющийся Homo Sapiens».
Главный учитель Лема:
«После прибытия в Краков Лем продолжил изучать медицину, только искал какого-то настоящего учёного, который оценил бы его гениальную работу. Так он попал к доктору Мечиславу Хойновскому (1909–2001), что было для нас чрезвычайно удачным стечением обстоятельств. Лем описывает Хойновского как человека компульсивного, который всегда говорил всю правду в лоб, неспособный или просто не желающий ходить вокруг да около условностей, – «правдолюб», как Лем лаконично это обозначил. Доктор оценил «Теорию функции мозга» как полную чушь, но, видя запал и образованность двадцатидвухлетнего студента, пригласил его сотрудничать в возглавляемых им науковедческих лекториях, в рамках которых молодые ассистенты Ягеллонского университета навёрстывали отсталость от мировой науки. «Хойновский оказал влияние на всю мою жизнь», – вспоминал Лем Бересю, а Фиалковскому добавлял: «Хойновскому я обязан своим самым важным научным образованием». Благодаря участию в лекториях Лем понял, как работает наука, – это знание отличало его как писателя science fiction от большинства его коллег по цеху и дало нам такие шедевры, как «Солярис» или «Глас Господа». Хойновский отругал Лема за незнание английского, объясняя ему, что это лишает его возможности читать важнейшие публикации. Что он блестяще наверстал, прогрызаясь со словарём в руках через рекомендованные книги. Как самоучка Лем обычно произносил английские слова на польский манер (например, «Прин-ци-тон», вместо Принстон), он овладел языком зрительно, а не на слух».
Лем и коммунизм:
«После 1989 года стало модным разыскивать произведения известных писателей, чтобы из их творчества вытаскивать разнообразные компрометирующие цветочки, но в случае Лема эти цветочки достаточно ненадёжны. Кроме «Яхты “Парадиз”» и попытки написания типичного «рассказика», например «Истории о высоком напряжении», соцреалистическое творчество Лема сводилось главным образом к идеологическим вставкам в романах «Астронавты» и «Магелланово облако». Действие в этих романах происходит во времена, когда глобальная победа коммунистической партии открыла перед человечеством эру межпланетных («Астронавты») и межзвёздных путешествий («Магелланово облако»). Самой коммунистической партии в этих романах, однако, мы не видим. Лем умело тут спрятался за марксистской доктриной, согласно которой конечной целью коммунистической партии должно быть сделать саму себя лишней. Это была, конечно же, уловка, потому что ортодоксальный марксистский критик сказал бы в таком случае, что обязанностью Лема было описание того процесса. Его тем временем больше интересовало воображение космического полёта, чем построение социализма. Лаконичные заметки, что это всё происходит после триумфа коммунизма, Лем добавил, чтобы к нему не приставали, на что ему пытливые критики и указывали. А кто говорит, что в «Магеллановом облаке» есть соцреалистический раздел под названием «Коммунисты», то это лишь доказывает, что он прочёл только содержание. Прочитайте остальное!»
Лем о компартии и (не)возможности ее трансформации в нечто лучшее:
«…партия фактически состоит в большинстве своём из дрянных людей, потому что ТАКОЙ БЫЛ КРИТЕРИЙ ВЕРБОВКИ во времена сталинизма, что тот, кто Думал, Хотел Быть Честным, Нести Ответственность За Судьбы, тот получал пинок, а кто был Послушный, Менял Мнение 10 раз в сутки, если такие Веяния Шли с Верхушки, кто лез наверх и срал на массы, тот влезал в Аппарат и, как воздушный шар, шуровал вверх, сам это знаешь, так зачем мне тебе объяснять? Личностный состав партии […] нельзя сегодня поменять на 100 % […], это было бы то же самое, что попытаться заменить части автомобиля на новые ВО ВРЕМЯ ГОНКИ, на ходу…»
Важный и этапный документ:
«Свидетельство, выданное Лему Краковским Союзом польских писателей от 21 сентября 1953 года:
«Настоящим удостоверяется, что гр. Станислав Лем, проживающий в Кракове, по адресу ул. Силезская, 3, является членом Правления Союза польских писателей. Он является писателем, автором научно-фантастических романов, драматургом и публицистом, популяризирующим научные темы. Специфика его творческой деятельности, связывающая его с краковской литературной и научной средой, требует его постоянного пребывания в г. Кракове. Свидетельство выдано его жене Барбаре с целью предоставить Комиссии по Трудоустройству. /Адам Полевка/ директор».
Забавное о критике «Астронавтов»:
«Трепка в «Ilustrowany Kurier Polski» обвинял Лема в нарушении этикета марксизма-ленинизма. В польском тексте герои обращаются друг к другу на «пан»: «Там никто не говорит «вы». Слово «товарищ» – такое дорогое для нас сейчас – по мнению автора, уже не находит себе место через 50 лет», – комментировал Трепка».
Про славу «Магелланова облака»:
«Магелланово облако» было популярным, но его чтение в кругах интеллигентов не было de rigueur. Наоборот – они воспринимали это как вид стыдливого удовольствия, как чтение романов или детективов. Тот же Адам Влодек, который теперь восхищался сепульками, ещё не так давно написал фельетон под названием «Почему я не читал «Магелланова облака».
Про «Эдем»:
«Своим «Эдемом» Лем положил начало целому течению аллюзийной фантастики, описывающей реалии восточного блока, переодетые в инопланетный костюм. Так потом поступали Стругацкие и Булычёв».
Как реальность превращалась в фантастические сюжеты произведений Лема? Вот пример:
«Ниже приведена страшная сцена, представляющая вынос каких-то зловонных, полуразложившихся останков из особого подвала, появившегося, когда ракета врезалась в планету Эдем. Если исключить фантастическую сценографию, это чистые воспоминания самого Лема. Только делать это его просил не какой-то Доктор извиняющимся тоном, а бандеровские боевики, которые подгоняли таким образом Докторов, Инженеров, Химиков, Адвокатов и Редакторов, чтобы потом большинство из них убить на месте, а некоторых – как Раппопорта в «Гласе Господа» или Станислава Лема 1 июля 1941 года – выпустить на свободу:
«Машинное отделение выглядит, увы, как бойня. Нужно немедленно выносить и закапывать всё, в ракете слишком тепло, и поспешность в самом деле необходима – особенно при такой жаре. […] Доктор наконец вылез из туннеля. Поверх резинового халата на нём был надет второй, белый, снизу доверху в красных пятнах. – Мне очень неприятно, это действительно может вызвать тошноту. Но что делать? Иного выхода нет. Идёмте. Доктор повернулся и исчез. Остальные переглянулись и поочередно нырнули в туннель. Похоронные работы, как назвал это Химик, закончились только после полудня. Работали полуодетые, чтобы не перепачкать комбинезоны. Расчленённые останки закопали в двухстах шагах от ракеты, на вершине холма, и, несмотря на призывы Координатора экономить воду, истратили на мытье пять ведер».
Про «Солярис»:
«Правда, что я тут усираюсь (уж простите, Уважаемый Пан, мне, хаму, такие словечки в Официальном Письме), но с 1 июня я уже 120 страниц написал, но они держатся кучи и не плавают среди говна в канализации только потому, что я до сих пор трушу их прочесть».
Получается, что писал он в среднем по шесть страниц в день! Шесть страниц одного из самых важных романов science fiction в истории жанра! Лем, однако, не чувствовал тогда, что создаёт шедевр».
И еще о реальности, вписанной в прозу Лема:
«Брегг как пилот не мог пойти на такой риск и оставил Вентури умирать: «Когда я ждал Ардера, доктор, и кружил вокруг этого солнца, я повыдумывал для себя всяких людей и разговаривал с ними, говорил за них и за себя, и под конец поверил, что они рядом со мной. Каждый спасался как умел. Вы подумайте, доктор. Я сижу тут, перед вами, я нанял себе виллу, купил старый автомобиль, я хочу учиться, читать, плавать, но всё, что было, – во мне. Оно во мне, это пространство, эта тишина и то, как Вентури звал на помощь, а я, вместо того чтобы спасать его, дал полный назад».
Это, вероятно, недалеко от чувств самого Станислава Лема. Для выживших в холокосте самые худшие воспоминания не о тех людях, с которыми вдруг оборвалась связь, и даже не тех, кто у них на глазах совершил самоубийство, а о тех, кто молил о помощи, но им нельзя было помочь. Нужно было «дать полный назад», чтобы спасти себя и свою семью».
Из письма про «Непобедимого»:
«Эту чушь я пишу из отчаянья и обязанности, не забавы ради, потому что мне уже претит это всё, эти темы, которые я себе набросал, я не могу развивать, потому что уже не могу позволить себе написать вторую книгу, которую не пропустит цензура. Тиражи низкие теперь, денег мало, с фильма какие-то гроши, потому нужно делать что-то, что принесёт деньжат».
Про встречу с русскими студентами и каверзный вопрос:
«В ноябре 1962 года Лем приехал в СССР с делегацией польских писателей. Советские читатели знали его по русским переводам «Астронавтов», «Магелланова облака», рассказов о Тихом и Пирксе и по первым фрагментам «Солярис», которые, разумеется, поддерживали заинтересованность писателем, так как книга затягивала, даже если начать читать её с середины. Тем больше нам тогда хочется понять загадку океана и созданий F! Всё это привело к тому, что Лема отделили от польской делегации и воспринимали как звезду рок-музыки. Он много раз рассказывал, как «в огромной аудитории университета Ломоносова собрались две тысячи молодых людей». Встречу вёл «какой-то профессор физики, специалист по лазерной оптике, очень милый». Собравшиеся могли задавать Лему вопросы на листочках бумаги, ведущий тихо спросил Лема, нужно ли отбирать вопросы, Лем отказал.
Пришёл вопрос: «Разве вы коммунист?» Лем уже много лет имел дежурный, испытанный ответ: «Нет, потому что не думаю, что заслуживаю этого почётного звания». Но как только он успел сказать: «Нет, я не коммунист», невероятный шум аплодисментов, «от которых просто затрясся зал», не дал ему продолжить заготовленный ответ».
Лем о своей поездке в Россию:
«Я был там три недели, и, как мне кажется, не потерял ни одного дня даром. И хоть вернулся уставший как собака, я ни о чём не жалею. Я оставил там множество знакомых – таких, как будто знал их всегда, – обеспечил себе «информационные каналы» тамошней научной и всякой другой литературы. Оттуда на Польшу смотрят как на Европу, как на страну прекрасной свободы, как на страну красивую и немного парижскую, и даже мои несмелые попытки развеять хоть немного этот мираж не дали ни малейшего результата!»
Специфика страны и времени (о гонорарах):
«Кроны, ожидающие Лема в Праге, нужно было забрать, но нельзя было привезти назад, да и в Польше они бы не представляли никакой ценности. Оставалось только потратить их на месте. Так что Лемы отправились в невероятное путешествие».
Про «Сказки роботов» и «Кибериаду»:
«Загадка состоит также в том, когда Лем всё это написал. «Сказки роботов» и «Кибериада» – это удивительный результат его проблем со сном, которые заканчивались обычно тем, что около четырёх часов утра из его спальни слышался стук печатной машинки, которую с детства помнил Михал Зых. Вероятно, во время, когда мозг Лема боролся с очень серьёзной условностью «Суммы…», а также с менее существенными вопросами – такими, как «чем заменить «Вартбург»?» и «откуда взять деньги на подключение дома к городской канализации?» – он расслаблялся, обдумывая шуточные истории о средневековье роботов. Для «Сказок роботов» Лем выдумал оригинальный «старороботский» язык, который своему английскому переводчику Майклу Канделю описал как «Пасек, пропущенный через Сенкевича и высмеянный Гомбровичем».
Про сожженную рукопись «Гласа господа»:
«В 1967 году Лем, хоть и вернулся к прерванной традиции июньских писательских марафонов в Закопане, но на этот раз даже они не дали результата. В июне он закончил первую версию «Гласа Господа», но был так ею недоволен, что осенью уничтожил её и написал всё заново. Окончательную версию он отправил в издательство «Czytelnik» 10 января 1968 года. Поскольку он её уничтожил, то неизвестно, чем первичная версия отличалась от окончательной, однако у меня есть некоторая гипотеза. В следующих письмах появляется идея, которой в описаниях с 1967 года ещё не было. Речь идёт о том, чтобы в личности выдуманных учёных, работающих над передачей из космоса, зашифровать реальных людей – самого Лема (как рассказчика, математика и физика Хогарта, человека «старого, сухого, язвительного, философствующего, неприятного, хмурого и рафинированного»), а также Блоньского, Щепаньского и Януша Вильгельма, исключительно зловредного человека, который горячо занимался успокоением польской культуры с подачи натолинцев, которых тогда называли мочаровцами – от их вождя, всемогущего министра внутренних дел). В совете проекта заседали шестеро человек. Питер Хогарт, Вильгельм Ини, Саул Раппопорт, Айвор Белойн, Дональд Протеро и Тайхемер Дилл. Хогарт – это Лем, Белойн – это Блоньский, Протерo – это Щепаньский, a Раппопорт – это тоже Лем, только если речь идёт об опыте геноцида. Лем рассказал это Мрожеку в 1969 году. Не знаю, кем является Тайхемер Дилл – имя и фамилия такие странные, что под ними может скрываться какой-то шифр».
Станислав Лем как отец:
«С образом отца, который читает двухлетнему ребёнку на ночь стихи собственного сочинения, контрастирует замечание Томаша, что в трёхлетнем возрасте, когда он наконец научился говорить, то использовал женские грамматические окончания глаголов («была, сделала»), потому что так говорили те два человека, с которыми он проводил бо́льшую часть времени, – мама и бабушка. Все эти противоречия, как мне кажется, показные. Я думаю, что у Станислава Лема просто не было хороших образцов отцовства. Из «Высокого Замка» виден образ детства – удобного, потому что одинокого. Когда Станислав Лем появился на свет, Самюэлю Лему было сорок два года. Это много, как для первого ребёнка. Когда на свет появился Томаш Лем, Станиславу Лему было ещё больше – сорок семь. В таком позднем отцовстве легко допустить ошибку, которую и допустили оба Лема – Самюэль и Станислав – ошибку воспринимать ребёнка как «маленького взрослого».
Про конфликт с Андреем Тарковским:
«Лем, должно быть, накричал на Тарковского и обозвал его «дураком». Бересю он описал это так: «он вообще снял не «Солярис», а «Преступление и наказание». […], и уж совершенно ужасным было то, что Тарковский ввёл в фильм родителей Кельвина и даже какую-то его тётю. Но прежде всего – маму, а мама – это мать, а мать – это Россия, Родина, Земля. Это меня уже совсем рассердило».
После столь категоричного порицания фильма, который, к слову, позже был награждён в Каннах, странным кажется заявление (в том же разговоре с Бересем), что Лем оценивает фильм без просмотра («кроме двадцати минут второй части»), на основе «знакомства со сценарием». С этой «второй частью» возникла, скорее всего, какая-то ошибка, так как речь, возможно, идёт о телевизионном показе «Соляриса» в ноябре 1974 года. Лем тогда писал одному из своих русских переводчиков, что видел первую часть, но выключил телевизор, потому что не смог выдержать до конца. Похоже, что скандал Тарковскому он устроил даже до того, как увидел сценарий.
Прашкевич и Борисов в биографии Лема описывают этот инцидент детально, на основании рассказа одного из свидетелей скандала – Лазаря Лазарева (1924–2010), критика и литературного коллеги Тарковского (в титрах «Соляриса» и «Андрея Рублёва» он числится редактором сценария). В разговоре с писателем об адаптации его книги должен был участвовать сценарист, то есть в данном случае Фридрих Горенштейн (1932–2002). Это он ввёл в «Солярис» новые линии. Проблема в том, что Горенштейн – даже больше, чем Тарковский, – не имел дипломатического таланта, вероятно, в отличие от Лазарева, которого режиссёр сам попросил присутствовать во время встречи с Лемом в надежде на его умение улаживать споры. Лем, очевидно, не мог понять, зачем в разговоре принимает участие кто-то, кто не является ни режиссёром, ни сценаристом. Ему казалось, что Лазарев выступает представителем «Мосфильма», то есть кто-то наподобие политрука.
Причины введения новых линий в фильм Лазарев объяснил просто – речь шла не о «матери России», а об экспозиции. Фильм – не роман, у него свои правила. И одно из них состоит в том, что если зритель абсолютно ничего не знает о герое, то в итоге потеряет к нему интерес. Особенно если всё начало фильма действие сводится к перемещению по пустым помещениям (именно так начинается книга «Солярис»).
Про вторую экранизацию «Соляриса»:
«В 1993 году к нему обратились из Голливуда – на этот раз с просьбой купить права на «Солярис» за скромные пятьдесят тысяч долларов. Результатом этого проекта, как известно, стал фильм Содерберга 2002 года с Джорджем Клуни и Наташей Макэлхон в главных ролях. Помня о ссоре с Тарковским, мы, журналисты, тогда боялись, что Лем снова устроит какой-то скандал. Моя тогдашняя коллега по редакции – Агнешка Минкевич – провела с Лемом разговор, в котором он сделал очень мягкое заявление, которое звучало следующим образом: «Художественное видение Содерберга кажется продуманным и последовательным, однако оно оторвано от оригинала». Для Лема – это просто комплимент! Бедный Тарковский никогда не дождался даже этого».
Про «Абсолютную пустоту» и критиков:
«Войцех Журковский на страницах «Nowе Książki» назвал её «умственной мастурбацией», закончив своё высказывание утверждением, что книгу рекомендует, но ему она не понравилась. Ян Вальц в издании «Współczesność», в свою очередь, назвал «Абсолютную пустоту» «несмешной шуткой». Время проголосовало за писателя, а не критиков. Сегодня это классика».
Про «Насморк»:
«Можно сказать, что Лем все эти двадцать лет сражался с желанием написать «Насморк». Он всегда хотел написать детективный роман, в котором убийцей окажется случай – к его собственным жизненным перипетиям это подходило больше, чем классический детектив с Холмсом или Пуаро. Во время войны люди погибали потому, что, возвращаясь домой, выбирали не ту улочку. Лем выжил во львовском погроме потому, что, когда его группа должна была быть расстреляна, как остальные, немцы резко отменили операцию».
Лем и Нобелевская премия:
«Если бы он ещё получил Нобелевскую премию! Власти в начале семидесятых, казалось, питали эту надежду, что вылилось в один из самых загадочных эпизодов из серии «Лем и ПНР», которым был неожиданный визит Францишека Шляхцица в дом писателя в Клинах в ноябре 1972 года.
Из интервью, данного Бересю десять лет спустя, получается, что Лем никогда так и не узнал, что произошло. Он запомнил только странные слова Шляхцица, который, рассматривая полки с заграничными изданиями книг Лема, прокомментировал, что карьера Лему удалась «на удивление хорошо, несмотря на то что мы не помогали и даже немножко мешали». Это загадочное «мы» в устах шефа безопасности означало «мы, ведомство». Шляхциц в шестидесятых был в МВД «вторым после Мочара» (который, в свою очередь, был «вторым после Гомулки»). В 1970 году он неожиданно поддержал партийных «либералов», что дало ему повышение и он стал «вторым после Герека». <…>
На самом деле Лем столько достиг в жизни, что его нельзя было переманить талоном на «Фиат», но Нобелевской премии у него до сих пор не было. Шляхциц, вероятно, поверил своим людям в управлении, что они в состоянии это организовать. Кажется, он как-то расплывчато предложил это Лему – по крайней мере, так показалось самому писателю».
Лем и его «Мерседес»:
«В январе 1973 года всё было готово, писатель принял окончательное решение, касающееся версии и комплектовки автомобиля. Он стоил 19 144 марки (ввиду инфляции тогдашней марки можно пересчитать их почти 1:1 на сегодняшний евро), не считая польской ввозной пошлины. В полном восторге, Лем описывал это Сцибору-Рыльскому:
«Я решился на такую до чёртиков дорогую машину, понимая, что такие разрешения [необходимо было получить разрешение Министерства Финансов. – Прим. авт.] не раздают направо и налево, так что я пошёл ва-банк и обчистил все валютные счета […]. Ну что ж… модель 250, объём 2778 см, 130 лошадок, 190 – максимальная скорость […], цвет нежной, бледно-жёлтой срачки, потому что Бася не дала согласия на более броские раскрасы – не годится, мол. Да и за те другие доплачивать надо было, например есть IKONEN GOLD, то есть можешь иметь ЗОЛОТОЙ МЕРСЕДЕС!!! […] но придётся доплатить 900 марок сверху».
«Бледно-жёлтая срачка» базовой модели называлась «Ahorngelb». С момента, как Лем в апреле 1973 года сел за руль «Мерседеса», он уже никогда не пересядет на машину другой марки».
Стиль вождения Лема:
«Машина была с нами, постоянно мокла и была ужасно грязной, но мыть было некогда. Ездит как-то, ничего. Хоть и не разрешают мне ехать быстро – 120 как максимум, когда с Семьёй. Пока что никаких проблем с ней не было, но всего 4000 км прошла […], в гараже помещается еле-еле – приходится к самой стене аккуратно прижиматься». «Аккуратное прижимание к самой стене» обычно выглядело как удар декоративными бамперами «Мерседеса» в эту самую стену, в которой до сих пор (до 2015 года по крайней мере) остались памятные углубления».
Про конфликт с Филипом Диком:
«Когда в 1991 году были опубликованы письма Филипа Дика, а среди них и его параноидальные доносы в ФБР, донос на Лема стал в Польше настоящей сенсацией. Написанный в сентябре 1974 года (до конца неизвестно, был ли он выслан в Бюро расследований), он предупреждал об «обезличенной группе» со штаб-квартирой в Кракове, действующей под криптонимом «Л.Е.М.» и имеющей цель внедриться в американскую научную фантастику. <…> Это всё звучало так сенсационно, что можно лишь обижаться на Лема – почему он не рассказал эту историю Фиалковскому или Бересю или не описал её в одном из автобиографических фельетонов. Если, однако, посмотреть на это в более широком контексте, то для Лема, кажется, вся эта ситуация не имела ни малейшего значения. Важнее для него тогда были проблемы со здоровьем и цензурой. Насколько я его знаю из писем и комментариев родных и друзей, он посвящал намного больше внимания покупке «Мерседеса», чем переписке с Диком».
Про «Мир на Земле»:
«Идея этой предпоследней книги пришла Лему в голову ещё в 1969 году, когда вместе с большой частью населения Земли он смотрел трансляцию посадки «Аполлона‐11» на Луну. Как писал он тогда в письме к Чепайтису, его всё время мучила одна мысль: «разместив соответствующий суперлазер на Луне, можно было бы им уничтожать целые города и земные континенты? Ведь тогда военные действия получили бы следующий пункт и вошли бы в совершенно новую Эпоху». Его веселило то, что хоть его лично и не было на Луне, но там был «Lunar Excursion Module – то есть что-то мне близкое».
Новелла развила идею, намеченную ранее в одном из последних апокрифов Лема, «Weapon Systems of the Twenty First Century or the Upside-down Evolution», согласно которому гонка вооружений в конце концов приведёт к тому, что суперимперии вместо «суперлазеров» начнут выдумывать микроскопическое, самореплицирующееся, дешёвое оружие, напоминающее некросферу из «Непобедимого». В «Мире на Земле» мир восстановился только благодаря тому, что суперимперии перенесли свои гонки на Луну – там можно было постоянно уничтожать оппонента нужным «суперлазером», а к тому же наслаждаться сладким чувством того, что на его территории нет никаких боеголовок или бункеров».
Лем в свободной Польше:
«В свободной Польше его называли краковской Кассандрой. В печатаемых с 1992 года фельетонах в «Tygodnik Powszechny» и «Odrа» он постоянно жаловался, что мы впустую тратим чудом обретённую свободу. Ему ничего не нравилось – ни в политике, ни в технологиях, ни в экономике. В 1990 году в президентской избирательной кампании он поддержал, что правда, Тадеуша Мазовецкого, но – как говорили по телевизору – главным образом потому, что его пугали те, кто стоял за Валенсой (тогда это были братья Качинские). Лем даже если когда-то был за кого-то или что-то, то всегда только потому, что был против кого-то или чего-то другого. «Мне не нравятся правые, меня воротит от левых, но мне не подходит и центр», – как-то так выглядел типичный политический комментарий Лема. Подобным образом он сформулировал это и в книжном интервью с Фиалковским, который был его редактором в «Tygodnik Powszechny». Лем так же оценивал и прогресс цифровых технологий, высказываясь на эту тему в фельетонах, печатаемых в польскоязычном «PC Magazine» в 1993 году. Во времена, когда все восхищались благами интернета и компьютеризации, Лема пугали их последствия».
Приглашение от Горбачева:
«В 1992 году Лем получил шанс политической карьеры. Бывший Генсек СССР Михаил Горбачёв написал ему письмо, в котором говорил, что «Сумма технологии» стала одной из самых важных прочитанных им книг, и приглашал его в правление своего «Горбачёв‐Фонда». Лем почёл это за честь, но вернулись проблемы со здоровьем. Он снова был вынужден провести какое-то время в больнице, на этот раз из-за скачков давления».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Хорошее издание, основанное на переписке писателя и воспоминаниях его близких.
Формат стандартный (125x200 мм), твердый переплет, без суперобложки, 480 страниц, без иллюстраций.
Достоинства издания: научный редактор (В. Борисов); хорошее качество печати; твердый переплет; колонтитулы; хорошо выделенные заголовки и цитаты; подробное оглавление; примечания автора к каждой главе со списком источников; дополнительная библиография; цитаты из романов даны согласно классическим переводам из всеми любимых изданий.
Недостатки издания: в книге очень не хватает фотографий из разных периодов жизни С. Лема.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Книга знакомит читателя не только с жизнью известного писателя, но и с историческим и культурным контекстом, при этом основывается на конкретных документах.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Всем поклонникам Станислава Лема, польской литературы и научной фантастики.
ТЕГИ: Биография, мемуары, письма, история, Польша, ХХ век, научная фантастика, коммунизм, цензура, интеллигенция, литература.
ВИДЕО В ТЕМУ: Фильм режиссера Эдуарда Жебровского «Больница преображения» (1978) снят по одноименной повести Станислава Лема, в которой, в свою очередь, есть много отсылок к биографии самого автора.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":