Виктор Франкл «Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере» - рецензия П. Можейко
«— Странно — вдруг оказаться одним, правда, Рут?
— Да. Такое чувство, будто мы — последние люди на земле.
— Нет, не последние, а первые». (Э.М. Ремарк «Искра жизни»)
НАЗВАНИЕ: Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере
АВТОР: Виктор Франкл
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Trotzdem Ja zum Leben sagen
ISBN: 978-5-91671-838-6
ГОД ИЗДАНИЯ: 2022 (9-е издание)
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Альпина нон-фикшн»
СЕРИЯ: ---
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Февраль 2024
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ«Все кругом серо – серое небо, серый в слабом предутреннем свете снег, серые отрепья на стоящих рядом товарищах, и лица их – тоже серые. И ты снова ведешь свой мысленный диалог с любимым человеком, снова посылаешь свои жалобы небесам, снова, в тысячный раз, ищешь ответа на вопрос о смысле твоего страдания, твоей жертвы, твоего медленного умирания. Но вот в каком-то последнем порыве все в тебе восстает против безнадежности смерти, и ты чувствуешь, как твой дух прорывается сквозь этот серый туман, сквозь безнадежность и бессмысленность, и на твой вопрос «есть ли смысл?» откуда-то звучит твердое, ликующее «да!».
Сегодня название этой книги звучит до пошлого банально и больше созвучно заголовкам псевдонаучных мотивационных продуктов, но тогда, когда она появилась на свет, в 1946 году, это высказывание звучало как нравственный подвиг и триумф воли человека, который будучи евреем и интеллектуалом, смог пережить три года ада нацистских концентрационных лагерей.
Однако, в первую очередь Виктор Франкл не писатель, а всемирно известный профессиональный психотерапевт, получивший докторскую степень еще в 1930 году, и автор методики логотерапии. В своей профессиональной деятельности он исследовал психологию депрессий и самоубийств, что и сыграло важную роль в появлении этой книги.
С приходом к власти нацистов, для Франкла, потомственного еврея, возможности для работы неустанно сокращались, пока он не был вынужден покинуть все занимаемые им посты и заняться частной практикой. Каток репрессий все равно догнал его семью и 25 сентября 1942 года Франкл с женой и родителями был депортирован в концентрационный лагерь Терезиенштадт. Дальше судьба родственников сложится трагически и пути их разойдутся. Мать психотерапевта погибнет в концлагере Аушвиц, отец скончается в Терезинштадте, жена будет убита в Берген-Бельзене, а сам Франкл сменит несколько лагерей, в том числе два самых страшных: Аушвиц и Дахау, из последнего он будет освобожден американскими войсками 27 апреля 1945 года.
Совсем небольшая книга «Сказать жизни «Да!» (карманный формат, 200 страниц) представляет по сути набор очерков с воспоминаниями автора о жизни в концлагере. Для читателей, которые уже успели прочитать много художественной и исторической прозы на тему Холокоста и просмотрели ряд документальных и художественных фильмов, страшно сказать, эта книга не откроет ничего нового (что никоим образом не умаляет труд автора и подвиг его стойкости). Но давайте вспомним, что впервые эта работа была издана всего через год после окончания войны! Тогда она не снискала большой славы. Ужас концлагерей еще не стал известен широким массам, да и поверить в существование такого расчеловеченного места на Земле было трудно. Популярность к книге Франкла придет после переиздания в США в 1959 году, где за последующие годы она станет бестселлером и будет продана миллионными тиражами. Интересно, что Франкл планировал издать книгу анонимно, но друзья убедили его, что у такого свидетельства должно быть конкретное лицо.
«В начале 1990-х годов в США по заказу библиотеки Конгресса проводился общенациональный опрос с целью выяснить, какие книги сильнее всего повлияли на жизнь людей, американское издание книги Франкла вошло в первую десятку!»
Так что же такого уникального в этой книге? А то, что она обращает внимание читателя в первую очередь на эмоциональное состояние узников, создает психологический портрет заключенного, рисует тот событийный фон, который влияет на самоощущение, поведение и желание жить (или наоборот, покончить с собой). Несмотря на то, что в очерках много конкретных ужасающих фактов и бытовых историй, все они присутствуют здесь с целью описания того мира, в который насильно были ввергнуты неугодные нацистам люди.
«Зачем я рассказываю обо всем этом? Каков вообще смысл этой книги? Ведь уже опубликовано достаточно фактов, рисующих картину концлагеря. Но здесь факты будут использованы лишь в той мере, в какой они отразились на душевной жизни заключенного; психологический аспект книги посвящен переживаниям как таковым, внимание автора направлено на них».
Ценной эту работу делает то, что психологический портрет заключенного составлял дипломированный и опытный психотерапевт, что в определенной степени, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах, позволяло оставаться исследователю объективным. Он сам проживал то, о чем писал. Франкл вел заметки еще в лагере на обрывках бумаги стенографическими знаками и после освобождения надиктовал первый вариант книги по памяти всего за девять дней. Так что перед читателем не только профессиональная работа, но и живое, «горячее» свидетельство величайшего преступления ХХ века.
Заметки в книге разделены на три части, которые автор называет «фазами»: «прибытие в лагерь», «жизнь в лагере», «после освобождения». Первая фаза посвящена шоку от новых условий жизни, в которые попадали заключенные, и инерционности мышления, сопровождаемой надеждой на лучшее. Вторая фаза описывает суровый лагерный быт, подавляющий волю и желание жить, наполненный страданиями и потерей индивидуальности. Третья фаза описывает реакцию доживших до освобождения на внезапное завершение своего заключения, их попытку встроиться в мирную жизнь и переосмыслить пережитое в лагере.
Как известно, главная идея, которую вывел Виктор Франкл из своего лагерного опыта, заключается в том, что поиск и нахождение смысла в своей жизни, в своем труде способно поддерживать надежду и силы, побуждать в человеке жажду жизни даже несмотря на тяжелые обстоятельства. Это легло в основу метода логотерапии. Что касается существования в концлагере, то главная проблема была в том, чтобы найти смысл в тех ужасных страданиях, которым ежедневно подвергались узники концлагерей. В книге можно проследить, как автор постепенно приходит к своей идее и высказывает ее основные тезисы.
«После того как нам открылся смысл страданий, мы перестали преуменьшать, приукрашать их, то есть «вытеснять» их и скрывать их от себя, например, путем дешевого, навязчивого оптимизма. Смысл страдания открылся нам, оно стало задачей, покровы с него были сняты, и мы увидели, что страдание может стать нравственным трудом, подвигом».
Тут необходимо сделать важное замечание для тех, кто слышал о Викторе Франкле и его идеях, но не углублялся в подробности. Дело в том, что эта книга не научный труд о том, как искать смысл в жизни и мотивировать себя. Об этом другая работа психотерапевта, под названием «Человек в поисках смысла», которая перекликается с этой книгой. «Сказать жизни «Да!» - это лишь предыстория, если хотите, базовый фактический материал, на котором основаны практические и теоретические выводы автора. С этой точки зрения, данная книга не совсем работа по психологии, а лишь набор базовых тезисов. Но это не значит, что книга бесполезна. Как видно по популярности и влиянию на читателей в США, это не так. Просто надо понимать, что книга рассказывает о том «что», а не «как».
Конкретно это издание – уже девятое на русском языке. Оно отличается тем, что содержит перевод полного немецкого издания 1977 года. Также, в книгу включена небольшая пьеса Виктора Франкла под названием «Синхронизация в Биркенвальде» (1948), изданная на русском языке впервые. В этой остроумной пьесе автор в художественной форме пересказывает свои основные идеи о стойкости и поиске смысла даже в страданиях. По сюжету философы Спиноза, Кант и Сократ приходят в концлагерь и наблюдают за заключенным Францем, alter ego самого Франкла, и его братом Карлом. В диалогах между философами и их оценкой того, как братья и другие узники противостоят пыткам, раскрывается главный посыл человека, нашедшего смысл своей жизни:
«ФРАНЦ. Пауль!
ПАУЛЬ. Да, я здесь! Тебе лучше?
ФРАНЦ. Не смейся над тем, что я тебе скажу, но я кое-что понял – и это здорово.
ПАУЛЬ. Что? И что ты понял?
ФРАНЦ. Я все сделаю лучше. Я приговорен – приговорен к жизни.
ПАУЛЬ. Не будь дураком!
ФРАНЦ. Да, уверяю тебя! Я приговорен продолжать эту вонючую жизнь, но (почти торжественно) она не должна оставаться вонючей! Я сделаю ее лучше, сделаю плодотворной, я закончу то, что когда-то начал. И я не кончусь до тех пор, пока этого не сделаю. Теперь я уверен!
ПАУЛЬ. Не болтай глупостей.
ФРАНЦ. Я знаю, что говорю, и знаю, что мне делать».
А теперь, я приглашаю Вас побыть «психологом в концлагере» и прикоснуться к тому аду, в страданиях которого Виктор Франкл смог найти смысл, сохранивший ему волю к жизни.
ФАЗА ПЕРВАЯ: ПРИБЫТИЕ
Первые минуты: психологическая защита - «бред помилования».
«Психиатрам известна картина так называемого бреда помилования, когда приговоренный к смерти буквально перед казнью начинает, в полном безумии, верить, что в самый последний момент его помилуют. Вот и мы озарились надеждой и поверили – это не будет, не может быть так ужасно».
Номер:
«Поскольку «номер 119104» предпринимает здесь попытку описать, что он пережил и передумал в лагере именно «как психолог», прежде всего следует отметить, что находился он там, конечно, не в качестве психолога и даже – за исключением последних недель – не в качестве врача. Речь пойдет не столько о его собственных переживаниях, не о том, как жил он, сколько об образе, вернее, о способе жизни обычного заключенного. И я не без гордости заявляю, что был именно не более чем обычным заключенным, номером 119104».
Смех как реакция:
«Рушились иллюзии, одна за другой. И тогда явилось нечто неожиданное: черный юмор. Мы ведь поняли, что нам уже нечего терять, кроме этого до смешного голого тела. Еще под душем мы стали обмениваться шутливыми (или претендующими на это) замечаниями, чтобы подбодрить друг друга и прежде всего себя».
Пик первой фазы:
«Я хочу сохранить эту рукопись, спрятать ее куда-нибудь, это труд моей жизни». Он, кажется, начинает меня понимать, он усмехается, сначала скорее сочувственно, потом все более иронично, презрительно, издевательски и наконец с гримасой полного пренебрежения злобно ревет мне в ответ единственное слово, самое популярное слово из лексикона заключенных: «Дерьмо!» Вот теперь я окончательно усвоил, как обстоят дела. И со мной происходит то, что можно назвать пиком первой фазы психологических реакций: я подвожу черту под всей своей прежней жизнью».
Про мысли о самоубийстве:
«Самоубийство здесь теряло смысл, потому что вообще было невозможно рассчитывать на сколько-нибудь долгую жизнь. Рассуждая чисто логически или узнавая некоторые цифры, заключенный вынужден был признать, что едва ли ему удастся попасть в то незначительное число счастливчиков, которые ускользнут от всех селекций и других способов уничтожения. В Аушвице заключенный, находящийся еще в состоянии первичного шока, совсем не боится смерти. Даже газовая камера уже через несколько дней не вызывает у него страха. В его глазах это просто нечто, что избавляет от заботы о самоубийстве».
ФАЗА ВТОРАЯ: ЖИЗНЬ В ЛАГЕРЕ
Апатия:
«Через несколько дней психологические реакции начинают меняться. Пережив первоначальный шок, заключенный понемногу погружается во вторую фазу – фазу относительной апатии, когда в его душе что-то отмирает. Помимо рассмотренных выше разнообразных аффективных реакций, человека, попавшего в лагерь, мучают и иные душевные переживания, которые он пытается в себе заглушить. Прежде всего это безграничная тоска по близким и родным, оставшимся дома. Она может быть такой жгучей, что захватывает все его существо».
Бесчувственность:
«Обхватив свою миску, я грею об нее окоченевшие руки и, хлебая суп, оборачиваюсь к окну. Оттуда на меня широко раскрытыми глазами смотрит этот труп. Еще два часа назад мы с ним разговаривали! Я продолжаю хлебать… Если бы я чисто профессионально не удивился тогда собственному бесчувствию, то, наверное, этот эпизод даже не запомнил бы – настолько мало была окрашена чувствами вся та жизнь в целом».
Что причиняло боль?
«Причиняемая побоями телесная боль была для нас, заключенных, не самым главным (точно так же, как для подвергаемых наказанию детей). Душевная боль, возмущение против несправедливости – вот что, несмотря на апатию, мучило больше. В этом смысле даже удар, который приходится мимо, может быть болезненным».
Голод:
«Лучшие из нас тосковали о времени, когда они смогут нормально питаться, не ради этой вкусной еды, а ради того, чтобы избавиться от недостойного человека состояния, когда невозможно думать ни о чем, кроме еды».
Сигареты – лагерная валюта:
«Сигаретами невероятно дорожили, берегли их и буквально надрывались из последних сил, чтобы получить премиальный талон, ибо это сулило пищу, а значит, продлевало жизнь. Когда мы видели, что наш товарищ вдруг закурил до того бережно хранимую им сигарету, мы знали – он уже полностью отчаялся, он не верит, что выживет, да и не имеет на это шансов. И обычно так и случалось. Люди, почувствовавшие близость своего смертного часа, решали напоследок получить каплю хоть какой-то радости…»
Отсутствие сентиментальности:
«У подавляющего большинства заключенных преобладание примитивных потребностей, необходимость сконцентрироваться на себе, на сохранении своей жизнеспособности приводило к обесцениванию всего того, что не служило этим исключительным интересам. Этим объясняется полное отсутствие сентиментальности, с которым заключенные воспринимают окружающее».
Политика и религия:
«В общем, все, что относится к области человеческой культуры, впало в некий род зимней спячки. Исключением из этого более или менее закономерного состояния были две области – политика (что понятно) и, что очень примечательно, – религия. О политике говорили повсюду и почти беспрепятственно, но это было в основном улавливание, распространение и обсуждение слухов о текущем положении на фронте. <…> Религиозные устремления, пробивавшиеся через все здешние тяготы, были глубоко искренними. Вновь прибывших заключенных буквально потрясала живучесть и глубина религиозных чувств. И самыми впечатляющими в этом смысле были молитвы и богослужения, совершаемые нами в каком-нибудь уголке барака или в вагоне для скота, в котором голодные, измученные и замерзшие, в своем мокром тряпье, мы возвращались обратно в лагерь после работы».
Про «уход в себя»:
«Хотя лагерная действительность отбрасывала заключенного назад, к примитивности не только внешней, но и внутренней жизни, все же пусть изредка, пусть у немногих, но развивалось стремление уйти в себя, создать какой-то свой внутренний мир. Чувствительные люди, с юных лет привыкшие к преобладанию духовных интересов, переносили лагерную ситуацию, конечно, крайне болезненно, но в духовном смысле она действовала на них менее деструктивно, даже при их мягком характере. Потому что им-то и было более доступно возвращение из этой ужасной реальности в мир духовной свободы и внутреннего богатства. Именно этим и только этим можно объяснить тот факт, что люди хрупкого сложения подчас лучше противостояли лагерной действительности, чем внешне сильные и крепкие. <…> Фантазия была постоянно занята восстановлением прошлых впечатлений. Причем чаще всего это были не какие-то значительные события и глубокие переживания, а детали обыденной повседневности, приметы простой, спокойной жизни. В печальных воспоминаниях они приходят к заключенным, неся им свет».
Обесценивание человеческой жизни:
«Только тот, кто сам пережил лагерь, может представить себе, сколь неуклонно эта лагерная действительность вела к обесцениванию отдельной человеческой жизни. Даже самый отупевший заключенный не мог не осознавать это пренебрежение к индивидууму, к человеческому существу в ситуации, когда из лагеря отправляли больных. Изможденные тела буквально сваливали на двухколесные тачки, и те, кто был не намного сильнее, должны были их катить, иногда многие километры, на ветру, в дождь, в метель – всегда. Если кто-то из назначенных на отправку был уже мертв, в общую кучу сваливали и его: число должно соответствовать списку! Список – вот что важно, человек же важен лишь постольку, поскольку, мертвый или живой, он – номер. «Жизнь» этого «номера» ничего собой не представляет, и что стоит за этим номером – судьба, биография, имя – еще менее существенно».
Жизнь по воле случая:
«Человек терял ощущение себя как субъекта не только потому, что полностью становился объектом произвола лагерной охраны, но и потому, что ощущал зависимость от чистых случайностей, становился игрушкой судьбы. Я всегда думал и утверждал, что человек начинает понимать, зачем то или иное случилось в его жизни и что было для него к лучшему, лишь спустя некоторое время, через пять или десять лет. В лагере же это иногда становилось ясно через пять или десять минут».
Притча о гонке со Смертью (иллюстрация непредсказуемости судьбы):
«Один знатный перс прогуливался однажды по саду в сопровождении слуги. И вот слуга, уверяя его, что видел сейчас Смерть, которая ему угрожала, стал умолял дать ему самого быстрого коня, чтобы он мог вихрем умчаться отсюда и вечером быть уже в Тегеране. Хозяин дал ему такого коня, и слуга ускакал. Возвращаясь домой, хозяин сам увидел Смерть и спросил: «Зачем ты так испугала моего слугу и угрожала ему?» «Вовсе нет, – ответила Смерть, – я не пугала его, я сама удивилась, что он еще здесь, ведь я должна встретиться с ним сегодня вечером в Тегеране».
О комплексе неполноценности:
«К причинам телесного свойства, однако, добавлялись еще и психологические особенности душевного состояния заключенных в виде определенных «комплексов». Большинство заключенных отчетливо страдали от своеобразного чувства неполноценности. Каждый из нас был раньше «кем-то» или, во всяком случае, считал так. Здесь же с ним обращались так, будто он – буквально «никто». (Ясно, что лагерная ситуация не могла поколебать чувства собственного достоинства тех, у кого оно имело духовную основу, но многие ли в лагере, да и многие ли вообще обладают столь прочной духовностью?) Средний лагерник, не размышляя об этом и не осознавая этого полностью, тем не менее чувствовал себя деклассированным. Это чувство укреплялось контрастами, существовавшими в социальной структуре лагеря. Я имею в виду избранное меньшинство: капо, поваров, кладовщиков, «лагерных полицейских» – они компенсировали чувство неполноценности своим более высоким положением. Они ни в коей мере не чувствовали себя, подобно большинству, деклассированными, наоборот, они достигли здесь успеха. У них прямо-таки развивалась мания величия в миниатюре. Озлобленность и зависть большинства, вызываемые поведением этих «избранных», выражались по-разному, в том числе и в язвительных шутках».
О внутренней свободе:
«Сама жизнь в лагере показала, что человек вполне «может иначе». Есть достаточно много примеров, часто поистине героических, которые показывают, что можно преодолевать апатию, обуздывать раздражение. Что даже в этой ситуации, абсолютно подавляющей как внешне, так и внутренне, возможно сохранить остатки духовной свободы, противопоставить этому давлению свое духовное Я. Кто из переживших концлагерь не мог бы рассказать о людях, которые, идя со всеми в колонне, проходя по баракам, кому-то дарили доброе слово, а с кем-то делились последними крошками хлеба? И пусть таких было немного, их пример подтверждает, что в концлагере можно отнять у человека все, кроме последнего – человеческой свободы, свободы отнестись к обстоятельствам или так, или иначе. И это «так или иначе» у них было. И каждый день, каждый час в лагере давал тысячу возможностей осуществить этот выбор, отречься или не отречься от того самого сокровенного, что окружающая действительность грозила отнять, – от внутренней свободы. А отречься от свободы и достоинства значило превратиться в объект воздействия внешних условий, позволить им вылепить из тебя «типичного» лагерника».
О смысле страдания:
«Для большинства заключенных главным был вопрос: переживу я лагерь или нет? Если нет, то все страдания не имеют смысла. Меня же неотступно преследовало другое: имеет ли смысл само это страдание, эта смерть, постоянно витающая над нами? Ибо если нет, то нет и смысла вообще выживать в лагере. Если весь смысл жизни в том, сохранит ее человек или нет, если он всецело зависит от милости случая – такая жизнь, в сущности, и не стоит того, чтобы жить».
О вневременьи пребывания в лагере:
«По единодушному мнению психологов и самих заключенных, человека в концлагере наиболее угнетало то, что он вообще не знал, до каких пор он будет вынужден там оставаться. Не существовало никакого срока! Даже если этот срок еще мог обсуждаться (в нашем лагере он был вообще вне обсуждения), он был неопределенным настолько, что практически становился не просто неограниченным, а вообще безграничным. Один из психологов, указавший на это, определил жизнь в лагере как «временное существование». Дополним эту формулировку: существование заключенных в концлагере можно определить как «бессрочное временное существование». <…> Человек, который не в состоянии предвидеть конец этого его временного существования, тем самым не может и направить жизнь к какой-то цели. Он уже не может, как это вообще свойственно человеку в нормальных условиях, ориентироваться на будущее, что нарушает общую структуру его внутренней жизни в целом, лишает опоры. Сходные состояния описаны в других областях, например у безработных. Они тоже в известном смысле не могут твердо рассчитывать на будущее, ставить себе в этом будущем определенную цель. <…> В лагере это было так: маленький отрезок времени – день, заполненный придирками и понуканиями, – казался бесконечным. А больший отрезок, скажем, неделя, во всем однообразии ее дней, проходила, казалось, необычайно быстро. И когда я говорил, что в лагере день длится дольше, чем неделя, мои товарищи соглашались со мной. Таким парадоксальным было это тревожное переживание времени. <…>
Один заключенный, которому в свое время пришлось долго брести в составе длинной колонны новоприбывших с вокзала в лагерь, рассказывал мне, что у него при этом было такое ощущение, будто он идет за собственным гробом. «Безбудущность» настолько глубоко вошла в его сознание, что он воспринимал всю свою жизнь только под углом зрения прошлого, как уже прошедшее, как жизнь уже умершего. Но это ощущение себя «живым трупом» усугублялось другими особенностями лагерного существования. Неограниченность срока пребывания в концлагере, замкнутость в нем в конце концов делали мир по ту сторону колючей проволоки настолько далеким и недоступным, что он расплывался и терял свою реальность».
Психология лагерной охраны:
«Прежде чем мы обратимся к психологической характеристике последней фазы психологических реакций заключенных – фазы освобождения, зададим отдельный вопрос, занимающий психологов вообще и, в частности, тех из них, кто сам пережил лагерь: вопрос о психологии лагерной охраны. Как это возможно, чтобы обычные люди, из плоти и крови, могли делать с другими людьми то, что они делали? Да и те, кто впервые слышал о трагедиях концлагерей, спрашивали: возможно ли это чисто психологически?
Чтобы ответить на этот вопрос, не входя в подробности, надо сказать следующее: во-первых, среди охранников в лагере были безусловные садисты, в строгом клиническом смысле этого слова.
Во-вторых, таких садистов специально отбирали, когда было нужно составить очень жестокую команду. Мы уже говорили о том, что в огромной массе заключенных в более выгодном положении оказывались крайне эгоистичные, жестокие личности, побеждавшие в борьбе за выживание, становившиеся помощниками помощников, слугами палачей. К их негативному отбору в лагере добавлялся еще естественный отбор садистов. <…>
В-третьих, надо заметить, что большую часть лагерной охраны составляли люди, просто отупевшие от тех огромных доз садизма, ежедневными свидетелями которого они оставались годами. Эти закосневшие в своем относительно благополучном существовании люди не были, впрочем, ярыми садистами в своих владениях, но против садизма других они, конечно, не возражали.
В-четвертых, не умолчим вот о чем: и среди наших стражей были «саботажники». Я хочу упомянуть только начальника того лагеря, где я находился в последний период и из которого был освобожден, – эсэсовца. После освобождения лагеря выяснились обстоятельства, о которых раньше знал только главный врач, тоже заключенный: этот начальник тратил немалые деньги из своего собственного кармана, чтобы приобретать в аптеке ближайшего селения лекарства для заключенных».
Как найти смысл в страдании?
«И коль скоро судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их свою неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания – ведь во всей Вселенной нет ничего подобного; никто не может лишить его этих страданий, никто не может испытать их вместо него. Однако в том, как тот, кому дана эта судьба, вынесет свое страдание, заключается уникальная возможность неповторимого подвига. Для нас, в концлагере, все это отнюдь не было отвлеченными рассуждениями. Наоборот, такие мысли были единственным, что еще помогало держаться. Держаться и не впадать в отчаяние даже тогда, когда уже не оставалось почти никаких шансов выжить. Для нас вопрос о смысле жизни давно уже был далек от того распространенного наивного взгляда, который сводит его к реализации творчески поставленной цели. Нет, речь шла о жизни в ее цельности, включавшей в себя также и смерть, а под смыслом мы понимали не только «смысл жизни», но и смысл страдания и умирания. За этот смысл мы боролись!»
Страдание как подвиг:
«После того как нам открылся смысл страданий, мы перестали преуменьшать, приукрашать их, то есть «вытеснять» их и скрывать их от себя, например, путем дешевого, навязчивого оптимизма. Смысл страдания открылся нам, оно стало задачей, покровы с него были сняты, и мы увидели, что страдание может стать нравственным трудом, подвигом в том смысле, какой прозвучал в восклицании Рильке: «Сколько надо еще перестрадать!» Рильке сказал здесь «перестрадать», подобно тому как говорят: сколько дел надо еще переделать».
Осознать свою уникальность:
«Единственность, уникальность, присущие каждому человеку, определяют и смысл каждой отдельной жизни. Неповторим он сам, неповторимо то, что именно он может и должен сделать – в своем труде, в творчестве, в любви. Осознание такой незаменимости формирует чувство ответственности за собственную жизнь, за то, чтобы прожить ее всю, до конца, высветить во всей полноте. Человек, осознавший свою ответственность перед другим человеком или перед делом, именно на него возложенным, никогда не откажется от жизни. Он знает, зачем существует, и поэтому найдет в себе силы вытерпеть почти любое «как».
ФАЗА ТРЕТЬЯ: ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ
Первые эмоции:
«А теперь коснемся третьей фазы лагерной жизни, третьего раздела нашего психологического очерка о концлагере – психологии освобожденного лагерника. Описание этих переживаний никак не может быть безличным. <…> Люди подходят друг к другу и потихоньку спрашивают: «Ну скажи, ты сегодня радовался?» И тот, к кому обращались, отвечал: «Откровенно говоря, нет». Отвечал смущенно, думая, что он один такой. Но такими были все. Люди разучились радоваться. Оказывается, этому еще предстояло учиться. То, что испытали освобожденные лагерники, в психологическом аспекте можно определить как выраженную деперсонализацию. Все воспринималось как иллюзорное, ненастоящее, казалось сном, в который еще невозможно поверить. <…> Ошибаются те, кто думает, что освобожденный из лагеря уже не нуждается в духовной поддержке. Человеку, долгое время испытывавшему такое чудовищное психологическое давление, каким было заключение в концлагере, даже после освобождения – и именно из-за внезапности этого освобождения – еще грозит опасность душевного свойства. Это некое психологическое подобие кессонной болезни».
Жажда мести и «обратное насилие»:
«Следует отметить, что натуры примитивные в этой фазе все еще продолжали жить категориями власти и насилия и начинали считать, что теперь они, уже будучи освобождены, сами вольны, не задумываясь, бесконтрольно применять ту же власть, то же насилие. Для них, в сущности, изменилось только одно: из объектов произвола и несправедливости они превратились в субъектов этого же – с той разницей, что они помнили, что им пришлось пережить. Такое настроение проявлялось иногда даже в самых незначительных мелочах».
Разочарование на свободе:
«Душевными деформациями освобожденному лагернику угрожает еще и другое: разочарование и горечь, которые он может испытать, вернувшись домой. С горечью видит он, какие изменения произошли за это время в той, прежней его жизни, в прежней среде. Если для него при встрече не находят большего, чем банальные фразы, пожимания плеч, ему трудно бывает преодолеть горькую мысль – зачем, собственно говоря, я все это вытерпел… Когда он слышит что-то вроде «а мы ничего не знали» или «нам тут тоже было плохо», он спрашивает себя: неужели это действительно все, что ему могут сказать? Но иначе обстоят дела, если главным переживанием становится разочарование. Здесь дело уже не просто в конкретных людях, равнодушием или жестокостью которых можно пренебречь, замкнувшись и не желая больше ни знать таких людей, ни слышать о них. Нет, здесь другое. Испытывая разочарование, человек чувствует себя игрушкой судьбы. Годами он считал, что познал уже всю мыслимую глубину страдания, – теперь же он видит, что погружаться в него можно все глубже и глубже».
И последнее...
«Так или иначе, но однажды для каждого освобожденного наступает день, когда он, оглядываясь на все пережитое, делает открытие: он сам не может понять, как у него хватило сил выстоять, вынести все то, с чем он столкнулся. И если было время, когда свобода казалась ему прекрасным сном, то наступает и время, когда все пережитое в лагере он вспоминает, как кошмарный сон. И главным его достижением становится то несравненное чувство, что теперь он уже может не бояться ничего на свете – кроме своего Бога».
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное издание в традиционном для «АНФ» оформлении.
Формат карманный (110x170 мм), твердый переплет, без суперобложки, 239 страниц, без иллюстраций.
Достоинства издания: в книгу добавлена редкая пьеса «Синхронизация в Биркенвальде» (на обложке не указана); научный редактор (Д. Леонтьев); хорошее качество печати; белая бумага; твердый переплет; наличие колонтитулов; хорошо выделенные заголовки; подробное оглавление; информация об авторе.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Больше да, чем нет. Небольшая, но важная и уникальная книга о нацистских концлагерях и их узниках, показывающая Холокост с еще одной стороны.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Тем, кто изучает геноцид евреев, будет интересно живое свидетельство преступлений, к тому же написанное в форме психологического анализа ситуации.
ТЕГИ: Нон-фикшн, воспоминания, психология, поведение, лагерь, Холокост, насилие, вера, надежда, переосмысление.
ВИДЕО В ТЕМУ: Хороших фильмов про Холокост много, но недавний оскароносный «Сын Саула» (2015) режиссера Ласло Немеша весь снят условно «субъективной камерой», постоянно сопровождающей главного героя, узника Аушвица, пытающегося устроить погибшему сыну достойные похороны. Это позволяет зрителю глубже погрузится в давящую и тревожную атмосферу постоянной опасности.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
Другие мои рецензии на страницах:
Группа "ВКонтакте":
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
Канал в "Телеграм":