Умберто Эко «Таинственное пламя царицы Лоаны» - рецензия П. Можейко
«Нет ничего опаснее, чем память, увековеченная на бумаге». (Габриэль Гарсиа Маркес, «Генерал в своем лабиринте»)
НАЗВАНИЕ: Таинственное пламя царицы Лоаны
АВТОР: Умберто Эко
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: La misteriosa fiamma della regina Loana
ISBN: 978-5-17-077822-5, 978-985-18-2012-8
ГОД ИЗДАНИЯ: 2013
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «АСТ, Corpus»
СЕРИЯ: «Умберто Эко. Собрание сочинений»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Май 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕМоя память в основном своем объеме зашифрована в моей же книжной полке, а не в документах и семейном фотоальбоме. Звучит странно? Сейчас объясню. Любой документ скуп и справочен, хотя и является ярким и часто бесспорным фактом. Фотокарточка же несмотря на всю достоверность изображения, фиксирует лишь мгновение, причем часто постановочное, а значит и ложное. А вот книга, для давно, постоянно и увлеченно читающего человека – это совсем другое дело… Книга читается в среднем неделю, с перерывами, иногда утром, иногда вечером, а иногда и ночью, или на работе, втихаря. Книга читается в любое время года, ее носишь с собой, ее держишь в руках, вдыхаешь ее пыльный или свежий типографский запах. В общем, книга это прекрасный в своей тактильности, многомерности и физической да временной объемности объект. Именно это позволяет ей быть отличным хранилищем личных воспоминаний и впечатлений. Когда я беру книгу с полки, которую читал десять-двадцать лет назад, я сразу же вспоминаю не только ее сюжет, но и места, в которых я ее читал, погоду, которая была в это время, разные события и встречи, которые происходили тогда, и главное, я вспоминаю себя такого, каким был при ее прочтении. Этот образ, слепок того меня намного больше, нежели плоская фотография. А теперь представьте, что этих книг сотни, а читаю я беспрерывно каждый день уже на протяжении почти тридцати лет… Разве может с этим сравниться даже самый толстый фотоальбом? В отличие от фотографии или документа, восстановить информацию по которым могут и другие люди, расшифровка памяти с помощью моей книжной полки доступна лишь мне самому, и возможна лишь пока я держу в голове те события, а книга выступает кодом доступа к той или иной части воспоминаний. Но что делать, если личная память будет утеряна? Можно ли восстановить себя пройдясь без воспоминаний по тонко и точно подобранной под твою прошлую жизнь матрице культуры? А если матрица «не твоя», то может ли сформироваться «новый» человек?
В своем художественном постмодернистском романе «Таинственное пламя царицы Лоаны» 2004 года итальянский учёный, философ, теоретик культуры, литературный критик и писатель Умберто Эко (1932-2016) оригинальным образом исследует проблемы взаимопроникновения массовой культуры и личного опыта. Исследует модель личности, как набор цитат и жизнь, как сновидение, навеянное чужими сюжетами.
Сюжет «Таинственного пламени» довольно прост, и намного значительнее в романе то, КАК он сделан.
Почти достигнув седьмого десятка, миланец Джамбаттиста Бодони (по прозвищу Ямбо) переживает инсульт, в результате чего теряет свои личные воспоминания. Он управляет автомобилем, легко справляется с любыми движениями, помнит, как пользоваться бытовой техникой, но не помнит, кто его жена, был ли у него роман с помощницей на работе, где прошло его детство и был ли он когда-нибудь счастлив.
«— Вы утратили не семантическую память, а эпизодическую, забыли события своей жизни. В общем, вам известно только то, что известно и другим, и вероятно, спроси я, какой город столица Японии…
— Токио. Атомная бомба на Хиросиму. Генерал Мак-Артур…
— Хватит, хватит. Вы помните все, о чем читали или слышали, но не то, что сами переживали. Вы знаете, что Наполеона разгромили под Ватерлоо, но попробуйте рассказать мне о собственной матери. <…>
[Супруга Паола:] Около двухсот лет назад Мэн де Биран предложил выделять три типа памяти: идеи, ощущения и привычки. Ты сохранил память на идеи и привычки, но не на ощущения, которые на самом деле были тебе всего ближе».
Доктор замечает, что он постоянно разговаривает либо прямыми цитатами из разных произведений, либо использует отсылки к ним, чтобы объяснить что-то даже довольно простое.
«— Похоже, память у вас в полном порядке. Ну, а зовут вас как?
Вот тут я дрогнул. И ведь же крутится прямо на языке. Я помялся и сказал самую естественную фразу:
— Меня зовут Артур Гордон Пим.
— Не угадали.
Явно Артуром Гордоном Пимом звали не меня. Пим не прошел. Я стал торговаться с доктором:
— Зовите меня… Измаил? Можете звать Измаилом.
— Нет, вас зовут совсем не Измаилом. Пробуйте снова.
Откуда мне взять имя. Передо мной была стена. Назвать по имени Эвклида или Измаила казалось нетрудно, как сказать Карл у Клары украл кораллы. А как доходило до меня самого, вырастала стена. Нет, не то чтобы стена, объяснял я доктору: не плотная преграда, а какой-то зыбучий туман».
Все дело в профессии и увлечениях главного героя:
«— На Паданской низменности. Мы живем в Милане. Зимой из наших окон виден парк и туман в парке. Ты миланец, ты букинист, у тебя лавка антикварных книг.
— Проклятие фараона. Родился с фамилией Бодони плюс еще имя Джамбаттиста, чем это могло кончиться, понятно.
— Ничем это плохим не кончилось, в кругах антикваров ты уважаемая особа, мы не миллионеры, но вполне благополучны».
Благодаря своей прекрасной супруге Паоле, Джамбаттиста вспоминает, что у него большая семья, и уже есть внуки.
«Поскольку я часть твоей личной истории, то ты не помнишь, что мы с тобой, Паола с Ямбо, уже женаты тридцать лет. И что у нас две дочери, Карла и Николетта, и трое замечательных внуков. Карла вышла замуж рано, родила двоих, Алессандро сейчас пять лет, Луке три года. Есть еще Джанджо, Джанджакомо, это сын Николетты, ему тоже три. Ты о них всегда говоришь «двоюродные близнецы». Ты был… и будешь, разумеется… очень нежным дедом. И был хорошим отцом».
Глядя на то, насколько оставшаяся память мужа состоит из цитат и образов из его любимых книг, супруга предлагает ему съездить в родовой дом в Солару, чтобы полистав и потрогав любимые книги из домашней библиотеки, он смог быстрее восстановиться.
Джамбаттиста последовал ее совету. Он встречает старых знакомых в Соларе и надолго пропадает в доме, исследуя в том числе и ранее недоступные комнаты, забитые разным антикварным хламом, оставшимся от коллекционера дедушки. Листая многочисленные книги, комиксы, плакаты, листовки, песенники, главный герой подробно проходится по истории ХХ века, а особенно по фашистской Италии времен Муссолини.
«Страницы имели вид освоенный, со вписками и подчеркиваниями. Так я пришел к равнинам и обширным дворцам памяти и, попав туда, стал вызывать бесчисленные желаемые образы, которые были свезены туда, одни являлись по первому требованию, других приходилось домогаться долго, как будто высвобождая из дальних скрытых отделений. В пещере памяти, в ее неозираемых глубинах, в дворцовых залах у меня есть и небо, и земля, и море, все вместе, и у меня есть даже я сам… Велика она, эта сила памяти, боже правый, и бесконечная глубокая сложность ее почти что навевает ужас, и в этом дух, в этом я сам. В полях и в неисчислимых закоулках памяти, неисчислимо заселенных неисчислимыми подвидами вещей, во всех пробегаемых мною пространствах я взлетаю, я лечу, и моему полету нет пределов».
Но вся эта восстановленная память все равно выглядит для Джамбаттисты чужой. И вот, наконец он случайно находит очень редкую и просто бесценную копию первого фолио Шекспира 1623 года. Это стало триггером к возвращению истинной личной памяти Джамбаттисты и вся дальнейшая часть романа становится похожей на сон, в котором за краткий миг пробегает вся жизнь главного героя. Тут и гибель по вине юного Джамбаттисты близких друзей, и насильственная смерть плененных немецких солдат во время партизанской борьбы, и первая трагическая влюбленность и многое другое, что стало яркими пятнами в жизни будущего букиниста-антиквара. Хотя в романе прямо не сказано, но становится понятно, что возвращение памяти главного героя как раз и есть то «мимолетное пробегание всей жизни перед глазами», которое предшествует близкой смерти. Финал у произведения открытый.
Тот, кто знаком с биографией Умберто Эко, легко заметит, что в «Таинственном пламени» много автобиографического, и в первую очередь это библиофильская персона самого главного героя, хранителя огромной библиотеки и страстного коллекционера-антиквара. Заявлено, что это «ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ РОМАН», что действительно так, но дело не столько в наличии иллюстраций как таковых, сколько в названной таким образом форме повествования, где иллюстрации - это ЧАСТЬ ТЕКСТА, а не его дополнение или украшение. И тут отдельное спасибо стоит сказать издателям, которые все иллюстрации в русском издании разместили строго там, где они должны быть в тексте, а не там, где это удобно для решения типографских задач.
«Таинственное пламя» не просто изобилует цитатами, оно состоит из них практически полностью. Более того, ИЛЛЮСТРАЦИИ В РОМАНЕ – ТОЖЕ ЦИТАТЫ, цитаты массовой культуры. Это страницы комиксов, обложки книг, афиши и плакаты, детские рисунки, письма, картины, пластинки, марки, кадры из кинолент. Плотность иллюстраций не отстает от отсылок в тексте: примерно 3 иллюстрации на десять страниц и по одной цитате на каждый абзац. И тут следует отметить прекрасную работу переводчика (Елены Костюкович) и ее же подробнейший комментарий к цитатам, занимающий почти 60 страниц!
В романе Умберто Эко в полной мере раскрывает свою эрудицию и читательский опыт. Произведение с полным правом можно назвать интеллектуальным пижонством. И в этом его достоинство, и его недостаток. Дело в том, что он подойдет аудитории, намного более узкой, нежели предыдущие художественные произведения автора («Маятник Фуко», и «Имя розы»), на которые к слову, в «пламени» также много самоотсылок. Чтобы это произведение заиграло всеми красками, чтобы все эти бесконечные отсылки, цитаты и упоминаемые произведения создавали интересный интеллектуальный пейзаж, надо быть близким по духу к главному герою: т.е. относительно эрудированным страстным библиофилом, человеком «бумажной» культуры и, если хотите, «бумажной» памяти. Здесь нет каких-то активных действий и кроме главного героя и его памяти (да образов в ней), практически нет никаких дополнительных персонажей. Многим неподготовленным читателям, эта книга может показаться обычным каталогом или сборником афоризмов. Но структура книги все же не так проста и прямолинейна, как кажется на первый взгляд.
Начинается произведение, как аттракцион, продолжается, как краткая экскурсия по истории Италии ХХ века, а заканчивается роман, как сон.
«Аттракцион» выражается в передаче ощущений человека, лишенного памяти, который, к тому же, сомневается в достоверности памяти восстановленной. Такой прием распространён среди писателей-фантастов (вспомним Филипа К. Дика). Эко мастерски создает ощущение «зыбкой реальности» и «ирреальной памяти».
«Бывает, что во снах снится, будто что-то снится. Мне же, если даже я сплю, приснилось, будто я пробудился и воспомнил то, что узрел».
Главный герой сравнивает себя с неандертальцем, подчеркивая, что отсутствие широкого личного опыта, личного мировоззрения – это признак первобытности.
«Во мне столь мало персонального, столь много видового (владею памятью человечества, не своей собственной), что, может быть, я попросту наслаждаюсь тем же самым, чем наслаждался неандерталец? У него накопленной памяти было, поди, еще меньше, чем у меня».
Все это приводит к интересным парадоксам, например, в отношении любви:
«Главная прелесть любви, сетовал я, в том, чтобы помнить. Есть люди, живущие одними воспоминаниями. Например, Евгения Гранде. Какой смысл, если любил, но не можешь припомнить, как любил? Или — хуже — если, может быть, любил, но этого не помнишь и страдаешь ужасным подозрением: а вдруг нет? Кстати, мне пришло в голову! В наглой самоуверенности я не учел еще одну вероятность! Вполне возможно, что я потерял из-за нее сон и покой, а она меня поставила на место тихо, мило и бесповоротно».
Более того, такое состояние подвергает сомнению сам факт своего рождения:
«Стоило ли рождаться, чтобы потом не помнить? Да и, технически выражаясь, был ли я действительно рожден? О рождении, как и обо всем прочем, проинформировали меня окружающие. А по моим собственным понятиям, я сотворился как личность в конце апреля нынешнего года, в возрасте шестидесяти лет, на больничной койке».
Вторая часть книги посвящена истории Италии ХХ века, а особенно периоду правления Бенито Муссолини, который как раз совпал с детством главного героя. Впечатления от этого периода жизни, как правило, самые яркие и запоминающиеся. История рассказана через элементы культуры: песни, книги, письма, пропагандистские плакаты, фотографии, газеты… Тут мы видим, какой шквал самой противоречивой информации обрушивал фашистский режим на ребенка, корректируя американские комиксы на свой лад, цензурируя книги, заставляя петь агрессивные к инакомыслящим боевитые песни. Эта часть книги через артефакты массовой культуры дает объемный образ общества того времени, и ясно дает понять, какой огромный отпечаток, какое неуничтожимое наследие оставляет после себя любая нация в любой период своего времени, пусть даже такой преступный, как Италия начала 1940-х.
Вот яркий эпизод, про то, каким был «Букварь» маленького Джамбаттисты при фашизме:
«Для закрепления группы согласных gl давались слова gagliardetto, battaglia, milraglia («вымпел», «битва», «пулемет»). Это шестилеткам-то. Это к которым «весна, танцуя, прилетает «С дарами, с полными руками». На середине букваря авторы вдруг вспоминали об ангелах-хранителях:
Дорогой долгою малыш идет,
куда его дорога приведет?
Он невелик, равнина велика,
но Ангел с ним идет, в руке рука.
Куда этот Ангел держал путь вместе со мной? К вымпелам, битвам и пулеметам? У фашизма с церковью были подписаны Латеранские соглашения, соответственно которым, дрессируя нас на балилл, учителя обязывались время от времени поминать ангелов».
А вот размышления главного героя о том, как отношение к войне отражалось в песнях того периода:
«Лили Марлен» появилась сразу следом за энергичным «Другом Рихардом». Не то германцы были унылее нас по темпераменту, не то за это время что-то разладилось, но только друг Рихард явно повесил нос, ему обрыдло шагать по колено в грязи, и он мечтал как можно скорее очутиться опять под фонарем. По одним уж только официальным песням можно судить, куда идет жизнь и как меняется настроение. Целью являлась уже не суровая победа, а приветливая грудь «питаны», озабоченной происходящим, как и ее клиенты».
Перебрав архивы и полки родового дома, главный герой приходит к мнению, что несмотря на пропаганду, он постоянно был под влиянием западной культуры. Он понимает, что постоянно рос в культурном окружении, в основе которого лежало искусственное противоречие.
«В общем, джаз, Джон Уэйн и те комиксы, что в капелле. Мое детство явно проходило под наущения педагогов призывать гибель на англичан: «И да разразит всех британцев небесная кара!» — я готовился обороняться от американских негритосов, бесчестящих Милосскую Венеру, и в то же время упивался стилем, заимствованным именно с того берега океана».
Отдельного внимания заслуживает эпизод, в котором Джамбаттиста находит свои юношеские стихи. Этот фрагмент романа порадует и повеселит тех читателей, кто также в юности писал наивные стихи, а повзрослев, забросил это дело. Умберто Эко иронизируя в том числе и над самим собой, дает яркую уничижительную характеристику этому творчеству:
«Юношеские угри. Каждый, думаю, пишет подобные стихи в шестнадцать лет. Обязательная фаза перехода от отрочества к взрослости. Где-то я читал, что поэты делятся на две категории. Хорошие, то есть те, кто сжег свои плохие стихи и уехал продавать оружие в Африку, и плохие, которые издают свою продукцию и продолжают писать стихи до последних дней».
И особенная оценка юношеской любовной лирики:
«Трубадурно и как-то неуважительно к женщине. С чего бы это существу рождаться лишь для того, чтоб прожить мой дурацкий стих? Если ее не было на самом деле, значит, я, как султан (странный султан-моногам), воспринимал нежный пол исключительно в качестве мяса для воображаемого гарема. Это вообще-то называется мастурбацией, даже если эякулируешь из авторучки. А если существо заключенное имело место в реальном мире? И она в конце концов не узнала ничего? Ну, тогда я дундук. Кто же эта она?»
До того момента, как Джамбаттиста находит фолио Шекспира и к нему возвращается его память, мы наблюдаем первую, социальную, общественную часть романа, которой противостоит личная, индивидуальная вторая половина. В сравнении этих двух частей можно увидеть, насколько разной может быть память, восстановленная лишь по артефактам культуры, и истинная личная память о том времени, когда эти артефакты были созданы. Первая половина более поверхноста, нежели вторая. Можно сказать, что одна отражает наивное детство, а вторая – травмированную войной зрелость. Тут мы наблюдаем серьезные размышления о жизни и смерти, о боге и религии, о дружбе и предательстве, о любви и страсти, о гонке за мечтой, выраженной в желании вспомнить лицо девушки Лили, которую он безответно любил, будучи студентом. Эту внутреннюю страсть он и называет «таинственным пламенем царицы Лоаны» (название - отсылка к эпизоду американского комикса «Tim Tyler's Luck», где при этом «пламя» имело совсем другое значение).
Ближе к концу романа, воспоминания превращаются в настоящую фантасмогорию, где различные персонажи сменяют друг друга на призрачной лестнице (не символ ли это лестницы на небо, финального участка перед царскими вратами в рай?).
Тут хочется отметить споры Джамбаттисты с его старшим другом Граньолой о Боге и заповедях:
«—Я утверждаю, будто бог есть. К сожалению. И, к сожалению, этот бог — фашист.
— А почему фашист?
— Слушай, ты еще маловат для богословской лекции. Давай поговорим о том, что ты определенно уловишь. Перечисли мне десять заповедей, тех, что в молельне тебе вколачивают в голову.
Я перечислил.
— Вот, — сказал Граньола, — а теперь разберемся. Из этих десяти заповедей четыре, повторяю, только четыре предписывают что-то хорошее. Да и тут, если разобраться, можно повозражать… Все же с этими четырьмя мы в принципе готовы согласиться: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй и не желай жены ближнего. В последнем случае заповедь правильная, для джентльменов. Нельзя наставлять рога друзьям. Да и свою семью разрушать нельзя. Я согласен. Анархисты в будущем отменят семью, но всему свое время. Невозможно всего добиться сразу. Допустим. Эти четыре правильные заповеди — это только диктуемый здравым смыслом минимум. Да и то… не обманывать… так ведь все на свете обманывают. Пускай даже и в благих целях… Допустим. Я согласен насчет убийства. Убивать действительно не следует никого и никогда, совершенно никого, ни при каких обстоятельствах…
— Даже когда король пошлет на войну?
— Именно когда король пошлет на войну. Священники тебе скажут, что если посылает король, то ты не только можешь, но и должен убивать. Ответственность же не на тебе, а на короле. Тем они оправдывают войну, в то время как войне, конечно, нет оправдания, в особенности если на войну тебя шлет лысое жирное чучело. В заповедях не указывается, что на войне убивать можно.
— А дальше?
— Другие заповеди? Я Господь Бог твой… Это не заповедь, а то бы их было одиннадцать. Это так, для затравки. Но с подковыркой, ежели вдуматься. Моисею вдруг явился… бог весть кто, его и не видно было даже, а только слышно. После чего Моисей пошел к народу и заявил: вы обязаны слушаться, эти заповеди от бога. На основании чего он это решил? На основании высказывания «Я есмь Господь Бог твой». А если это вовсе не бог говорил? Представь, я тебя задержу на улице и скажу, что я переодетый карабинер, с тебя штраф десять лир, по этой улице проход запрещается. Если ты достаточно умен, мне ответишь: а кто докажет, что ты действительно карабинер? А может, ты сам по себе мастак стрелять по десятке с прохожих? Покажи удостоверение. Бог не показывал. Все начиналось с лжесвидетельства.
— То есть не бог дал заповеди Моисею?
— Нет, я как раз думаю, что он их дал. Но бог при этом использовал некорректную аргументацию. И он использует некорректную аргументацию всегда. Ты должен-де верить в библию, потому что она вдохновляется богом. Но кто доказывает, что библия вдохновляется богом? Сама библия. Понятно, где фокус?»
Не менее интересна и версия Граньолы о том, что именно Иисус, а не дьявол, главный антагонист Бога.
«— Все злы? И Иисус?
— Нет-нет! Иисус единственное доказательство, что мы, род людской, умеем бывать и добрыми. Скажу уж откровенно, я не уверен, что Иисус был сыном бога. Как у такого зловредного родителя вышел настолько путевый сын, я объяснить не могу. К тому же я не убежден, что Иисус существовал. Возможно, мы его выдумали сами. Но именно это и чудо. Как нам пришла в голову такая отличная идея. Может, существовал? Был самым лучшим из нас, людей? Из великодушия всем внушал, будто он божий сын, чтобы уверить, что господь добр? Но посмотри, в Евангелии сказано, что и Христос в конце концов убедился, как зол господь. Он так боялся, он из Гефсиманского сада его просил: пронеси мимо меня эту чашу! Фигушки, господь ему — ноль внимания. Когда его распинали, Иисус кричал: Отец, почему ты меня оставил? А тот отвернулся в другую сторону. Но Иисус показал, что может сделать человек, чтобы исправить Господню злобу.
Если бог зол, попробуем быть добрыми хотя бы мы, прощать друг друга, не сотворять зла, заботиться о больных и не мстить за обиды. Поможем друг другу, учитывая, что бог нам не помогает. Это ведь грандиозная идея? Насчет Иисуса? Правда же? До чего, поди, обозлился бог. Это его главный враг был — Иисус. Куда там дьяволу. Иисус главный друг таких бедолаг, как мы».
К сожалению, Граньола попадает в плен во время партизанской борьбы и убивает себя, чтобы не выдать тайны. Косвенно в этом виноват и главный герой, и это событие станет главной раной, которую нанесет ему жизнь.
Наконец, от военной прозы, Эко переходит к исследованию страсти и сексуальности. Читателю доведется проследить, как зарождалось то чувство, которому будет суждено стать пронесенным сквозь жизнь «таинственным пламенем». Обратите внимание, как описан священник в этом фрагменте про первое сексуальное возбуждение:
«Я дома, я ничком на кровати, вытаскиваю и разворачиваю свой лист, вжимаясь лобком в матрас — в точности как запрещают поступать учебники благонравия. На листе, не так чтоб очень крупно, но четко напечатан фотоснимок Джозефин Бейкер с обнаженной грудью. Я гляжу в подведенные глаза, чтобы не смотреть на грудь. Однако взгляд сползает книзу неотвратимо. Думаю, для меня это первая голая грудь. Ибо я отказывался воспринимать как таковую дряблые мешочки калмычек в энциклопедии. Волна меда продвигается по жилам, в гортани — едкий вкус. Виски сдавлены, а в паху происходит что-то обморочное. Я встаю с постели, перепуганный и весь влажный. Что за жуткая болезнь приключилась, не понимаю. Что за сладостный проливень, растворение в первобытном, перво-жизненном бульоне. Думаю, это было мое первое семяизвержение. Для мальчика моего воспитания — еще более запретное дело, нежели перерезание горла немцу. Снова я согрешил. Ночью в Диком Яру стал немым сосвидетелем тайны смерти, а теперь я самовольно проник в недозволенные тайны жизни. И вот я в исповедальне. Огнедышащий капуцин обрабатывает меня на тему о благодатности целомудрия».
В своих рассуждениях Джамбаттиста приходит к выводу, что соблазны и запреты усиливают друг друга:
«Получить образование, зацикленное на ужасах греха, — и немедленно грехопасть. Я пришел к выводу, что именно запретность так воспламеняла воображение. И поэтому я решил, что, дабы спастись от соблазна, следует прервать гипноз этого образования под знаком целомудрия. Целомудрие и соблазн оба дьяволовы уловки, они взаимно усиливают друг друга. Эта догадка, на грани ереси, поразила меня как бич».
Но при этом, как истинный библиофил, оставляет для похоти одно легитимное убежище – литературу!
«Я не должен бежать и исповедоваться дону Ренато. Это ведь литература. А на литературу я имею полное право. Даже если в ней нагие тела, распутницы и порочные андрогины. Они удалены от реальной жизни, значит, они не опасны. Слова — не плоть».
Умберто Эко как бы намекает: то, что главный герой связал свою жизнь с книгами, возможно не что иное, как компенсация подавленного в детстве либидо. Только литература во всем своем многообразии не способна заменить истинное желание, настоящее «таинственное пламя», и потому Джамбаттиста настойчиво ищет его не в книгах, а в воспоминаниях. Но в последствии понимает, что как любая настоящая мечта, она никогда не должна быть достигнута!
«Нет, нет! Какой же дурной литературой я обольстился. Нет, я уже не подросток в чесотке раннего полового зуда. Мне нужно ту самую, простую, какую я любил в свое время, — лицо и желтый жакет. Ту, милую, что не выходит из головы, — а не роскошную, от которой теряют голову. Я приму и слабую, и больную, какой она была в свой последний месяц в Бразилии, и я повторю ей: ты прекраснейшая из созданий света, я не променяю твои грустные глаза и твою бледность на великолепие всех ангелов неба! Хочу видеть, как она парит над водяной струею, одинокая и неподвижная, со взглядом, устремленным на море, существо заключенное, колдовски превратившееся в странную, в неповторимую морскую птицу с длинными и топкими ногами, напоминающими ноги аиста. Не беспокоя ее своим вожделением, я останусь от нее на расстоянии, как от далекой принцессы…»
Наконец, окончательно запутавшись, бедный Джамбаттиста смиряется с трудноопределимостью сущности нашей памяти.
«Но кто докажет, что то, что я вспомнил в ходе нынешнего сна, случилось и реально? И что оно имело место? А может, папа с мамой на самом деле были другими? И доктор Озимо на свете не существовал никогда? А также и Анджело-Мишка? А что, если я никогда не переживал ту туманную ночь на склоне Яра? О, хуже, — если мне привиделось во сне, будто я пробуждаюсь в больнице, позабывший, кто я и что я? Если мне приснилась Паола-жена, две дочери и трое внуков? А на самом деле памяти я не терял, просто я некто другой — бог меня разберет, кто я, — по зловредности судьбы загремевший сюда (в кому, а может быть, в лимб), остальной же антураж — расплывчатые тени, помаргивающие в тумане огоньки. Иначе с какой бы стати всему, что я расценивал как припомненное до сей минуты, быть настолько связанным с темой тумана? Это, видимо, просто знак: жизнь есть сон. Жизнь есть сон — цитата. И если все прочие цитаты, и те, которыми я забрасывал доктора, Паолу и Сибиллу, не что иное, как порождение того же самого настырного сна? Что, если не существовало на свете ни Кардуччи, ни Элиота, ни Пасколи, ни Гюисманса, ни всего остального, относимого мной к энциклопедической эрудиции?»
Где же находится наша память? На бумаге ли? В артефактах ли? В произведениях искусства ли? В нашей голове? А может наоборот, в нашем возрасте, в том или ином времени? В нашем отношении друг к другу?
Все ли, что мы помним, реально для нас? И все ли, что реально, мы помним верно?
Если культура – это набор цитат, то не состоим ли и мы лишь из цитат и отсылок? Если в нас есть ещё что-то, то что? Изменение нашего отношения к нашему же багажу цитат?
Выходит, если память так зыбка, то жизнь - это лишь тревожный сон… А может быть жизнь – это бесконечная и трагическая в своей заведомой безрезультативности погоня за ЖЕЛАЕМОЙ памятью?
«Внутри такая болтанка, какая бывает на море в шторма. И в то же время вроде предвосхищения оргазма. Пещеристые тела мозга наполняет живая кровь, что-то готовится во мне лопнуть — или же распуститься. <…> Чувствую наплыв холода, поднимаю глаза. Отчего это солнце почернело?»
«Таинственное пламя царицы Лоаны» - необычный роман, не самый простой для восприятия, очень насыщенный информационно и с обманчиво простой структурой и сюжетом. Тем не менее, это мультижанровое произведение, заставляющее задуматься о проблеме соотношения памяти, культуры и самоидентификации. Здесь и приключения в поисках тайны, где есть даже самая настоящая тайная комната в родовом доме в Соларе, тут и история становления и упадка фашизма, и эпизоды партизанской войны, и рассказ о дружбе, и исследование сексуальности, и философские споры о религии, и культурологическое исследование массовой культуры ХХ века и отражение всего этого на жизни одного миланца, который очень любил книги и одну девушку, лицо которой так и не смог вспомнить.
Задумайтесь, не состоите ли и вы лишь из цитат, горит ли еще в вас «таинственное пламя царицы Лоаны»? Живы ли вы или стали просто мертвым придатком массовой культуры?
МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
Качественное иллюстрированное издание в традиционном для издательства «Corpus» оформлении.
Формат стандартный (145x215 мм), твердый переплет, без суперобложки, 592 страницы, с иллюстрациями.
Достоинства издания: хорошее качество печати; твердый переплет; оригинальная обложка; наличие колонтитулов; плотная белая бумага; подробное оглавление; хорошо выделенные заголовки и цитаты; многочисленные цветные и черно-белые иллюстрации, размещенные точно там, где они должны быть по тексту; развернутые постраничные комментарии переводчика (Елены Костюкович); полный перевод надписей на иллюстрациях.
Недостатки издания: не обнаружено.
ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
Да. Как минимум, это очень необычное произведение, опыт прочтения которого уникален. К тому же, главный герой (библиофил), близок и «понятен» мне, что делало прочтение романа еще более интересным.
КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
Это еще один повод восхититься для тех, кто покорен эрудицией Умберто Эко. Книга будет интересна читателям, которые любят необычные по форме или структуре произведения. Также книга порадует тех, кому интересна массовая культура ХХ века в целом, и Италии в частности, во всех ее проявлениях, начиная от комиксов, и заканчивая пропагандистскими песнями.
ТЕГИ: Роман, автобиография, память, воспоминания, ностальгия, книги, коллекционирование, антиквариат, история, взросление, Италия.
ВИДЕО В ТЕМУ: Лучшей иллюстрацией к этому в значительной мере автобиографическому роману является видео самого Умберто Эко в его же библиотеке.
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview
https://t.me/pavelmazheikabooksreview
МОИ РЕЦЕНЗИИ НА ДРУГИЕ КНИГИ УМБЕРТО ЭКО:
Умберто Эко «Имя розы»
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-umberto-eko-imya-rozy-recenziya-p-mozheiko
Умберто Эко, Жан-Клод Карьер «Не надейтесь избавиться от книг!»
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-umberto-eko-zhan-klod-karer-ne-nadeites-izbavitsya-ot-knig
Умберто Эко «Шесть прогулок в литературных лесах»
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-umberto-eko-shest-progulok-v-literaturnyh-lesah-recenziya