Ференц Шанта «Пятая печать. Рассказы» - рецензия П. Можейко (часть 1 из 2)
«Свобода — это всегда свобода выбора позиции, которую человек занимает, сталкиваясь со своей судьбой». (Виктор Франкл)
НАЗВАНИЕ: Пятая печать. Рассказы
АВТОР: Ференц Шанта
ОРИГИНАЛЬНОЕ НАЗВАНИЕ: Az ötödik pecsét
ISBN: ---
ГОД ИЗДАНИЯ: 1980
ИЗДАТЕЛЬСТВО: «Прогресс»
СЕРИЯ: «Библиотека венгерской литературы»
КОГДА МНОЙ ПРОЧИТАНО: Март 2023
ИСТОЧНИК: Оригинальная книга
О КНИГЕ (часть 1 из 2)Среди мыслителей и ученых распространена мысль о том, что людьми нас делает в первую очередь культура (в широком понимании этого слова). Не менее распространена мысль и о том, что в основе культуры лежит миф (также в широком понимании этого слова). Миф же, в свою очередь – это культурный код, способ мышления, интерпретация действительности, механизм передачи сути без лишних деталей. Наше мышление образно, а наши отношения построены на предположениях и догадках. Мы никогда не сможем в полной мере почувствовать, каково это быть кем-то другим. Мы можем лишь постараться поставить себя на чье-то место. Мы настолько сложны, что с трудом можем спрогнозировать свои же действия в какой-то неоднозначной ситуации, особенно, если выбор действий предельно узок, критически значим и его оценка размыта и противоречива. Часто, даже просто случайно услышав сложный философский вопрос, мы можем долго мучиться, пытаясь найти на него ответ. Выдающаяся повесть «Пятая печать» (1963) венгерского романиста и сценариста Ференца Шанты (1927-2008) как раз посвящена такому сложному вопросу и экзистенциальному выбору, перед которым волею судьбы были поставлены четверо обычных мужчин. Я бы хотел, чтобы эта рецензия хотя бы в какой-то мере вернула интерес к этому достойному произведению, на мой взгляд, необходимому к прочтению каждым, особенно в наше сложное время, когда войны, революции, эпидемии, репрессии и экономические кризисы невольно ставят миллионы людей перед сложным выбором, в котором сохранение в себе человечности требует неизбежного компромисса.
«ПЯТАЯ ПЕЧАТЬ» (1963)
Перед нами мрачная Венгрия осени 1944 года. Уже произошел салашистский (нилашистский) переворот, а в стране творит бесчинства фашистская партия «Скрещённые стрелы» во главе с «последним союзником Гитлера» Ференцом Салаши. Несмотря на комендантский час, в одном из городских полуподвальных кабачков периодически собираются четверо мужчин средних лет. Один из них, трактирщик Бела – хозяин этого кабачка, второй – столяр Ковач, третий – книготорговец Ласло Кирай, а четвертый – часовщик Миклош Дюрица. Все они близкие друзья, и за столом позволяют себе разговоры на любые темы, в том числе критику власти и войны. Они не поддерживают режим, но и не участвуют в сопротивлении, лишь дожидаются, пока ситуация разрешится в ту или иную сторону. Однажды, к ним присоединяется Карой Кесеи - бывший фотограф, а теперь солдат, потерявший на фронте ногу. В ходе застольной беседы, собеседники обсуждают войну и власть, задаваясь вопросами ответственности, подчинения и вины за принятие политического решения развязать войну. Разговор скатывается в сравнение того, что хуже: быть винтиком в системе или диктатором-самодуром. Тогда, самый большой шутник и острослов компании часовщик Дюрица рассказывает друзьям притчу про раба Дюдю и кровавого владыку Томоцеускакатити и предлагает каждому за столом выбрать, кем бы из них двоих тот хотел бы переродиться в следующей жизни. С одной стороны, полная мучений жизнь, но при этом чистая душа и совесть. С другой стороны – неограниченная власть, достаток, уверенность в своей правоте и «божественности», но и горы трупов, появившиеся по твоей вине. Старые друзья воздерживаются от ответа, а солдат Кесеи открыто заявляет, что выбрал бы участь раба Дюдю. Ему никто не верит, а некоторые даже смеются. Это глубоко оскорбляет солдата. Он уходит, а на следующий день каждому из друзей все-таки придется сделать свой выбор, только жизнь заставит подтвердить или опровергнуть его поступком…
Структурно повесть Ференца Шанты незамысловата и больше всего похожа на пьесу, львиную долю текста в ней занимают диалоги и монологи. Видимо поэтому появившаяся на свет в 1976 году одноименная экранизация режиссера Золтана Фабри, весьма близкая к тексту первоисточника, выглядит так убедительно и захватывающе.
В повести можно выделить три основные части и условно обозначить их как «Диалоги», «Монологи» и «Действия». В первой части через застольные беседы мы знакомимся с главными героями повести, положением дел в стране и их отношением ко всему тому, что происходит вокруг. В этой же части часовщик рассказывает притчу, предлагая собеседникам сделать свой выбор.
После того, как приходит ночь, и друзья расходятся по домам, начинается вторая условная часть «Монологи». Здесь в отдельных главах нам представлены размышления каждого персонажа над своей жизнью и над тем, какую сторону выбрать в притче: Дюдю или Томоцеускакатити. Здесь мы также знакомимся с личной жизнью каждого из героев.
Тут следует сказать несколько слов о четверке друзей. В четырех лицах представлены разные характеры, сферы деятельности, интересы и взгляды рядовых горожан. Так, трактирщик Бела суровый на вид, человек дела, радеющий за свой кабачок и свои напитки, прагматичен, умеет договариваться и «доставать» все, что необходимо. Он типичный представитель сферы услуг и торговли. Столяр Ковач – это харизматичный трудяга, мастер своего дела, но не шибко умный и обиженный на тех, кто преуспел больше него. Книготорговец Ковач – это образец коммерсанта и ловкача, что доказывает большой кусок грудинки, который он принес с собой в кабачок и которым хвалился перед друзьями. Его авантюрность подчеркивается тем, что грудинку эту он несет не семье, а любовнице. Ковач любит удовольствия и красивую жизнь, и порой излишне эмоционален. Наконец, часовщик Дюрица – это собирательный образ интеллигента. Он начитан, умен и любит острые шутки. Несмотря на то, что он создает впечатление человека, который по каждой поднимаемой теме знает всегда чуть больше других, свободное время он предпочитает проводит в этом кабачке за не самыми замысловатыми разговорами. Еще одна черта к его образу: Дюрица укрывает около десятка детей своих репрессированных знакомых, надеясь дождаться того времени, когда режим салашистов падет. Таким образом, перед нами в четырех персонажах охвачено едва ли не все общество городских обывателей того времени, ну или по крайней мере его мужская половина.
Наконец, в третьей, финальной части повести, она же «Действия», друзья по доносу Кесеи попадают в застенки салашистов. Теперь им чтобы выйти на свободу придется предать свои принципы или погибнуть. Для каждого из героев наступает время поступка.
«В конце концов, если что и придает нашей жизни смысл, то это уверенность, что мы вправе действовать по собственному усмотрению. А иначе разве достойны мы вообще называться людьми?»
Повесть «Пятая печать» - это история про моральный выбор. Ференц Шанта показывает, что у выбора этого на самом деле есть несколько координат. Первая координата – это то, как мы живем в данный момент и как себя позиционируем. Вторая координата – это так называемая декларируемая позиция, то, что мы заявляем о своих намерениях в случае необходимости конкретного выбора. Третья координата – это тот внутренний выбор, который мы на самом деле делаем после раздумий. Четвертая координата – это наши действия, когда мы в итоге совершаем тот или иной поступок или выбираем одну из сторон. Наконец, пятая координата – это то, как мы относимся к совершенному нами поступку или занятой стороне. Пятая координата может вовсе отсутствовать, если поступок приводит к гибели. И хорошо, если все эти координаты совпадают и образуют одну точку. Значит человек цельный в своих воззрениях и принципах, ему хватает смелости и сил следовать им. Но бывает так, что все они раскиданы по разным координатным осям. И бывают такие обстоятельства, что человек не в состоянии с ними справится и остаться верным себе. В повести Ференц Шанта подробно рассматривает процесс таких блужданий.
Довольно долго в начале книги прежде чем перейти к более серьезным темам, посетители кабачка Беллы обсуждают способ приготовления грудинки, но постепенно, разговор переходит на обсуждение войны и политики, а затем к обсуждению противопоставления долга перед родиной и личных интересов.
«— На это совсем не так просто ответить, — поглаживая затылок, ответил книготорговец. — Совсем не просто, потому что человек все-таки любит родину, а легко может случиться, что ее интересы окажутся важнее…
— Не шутите, господин Кирай! Разве могут быть такие интересы, которые оправдывали бы войну? Ладно, я человек необразованный, и этого никогда не скрывал, но уж настолько-то разбираюсь и готов перед кем угодно заявить: не бывает интересов, чтобы из-за них войну начинать, чьи бы они ни были!
Фотограф, прокашлявшись, сказал:
— Позвольте мне вставить словечко, я вашим терпением не злоупотреблю: предположим, к примеру, кто-нибудь стал бы утверждать — заметьте, не я сам, это только предположение, — так вот, если бы кто-то высказал утверждение, что вы не правы, что бы вы в таком случае сделали?
Хозяин кабачка пожал плечами:
— Пусть себе высказывает! На здоровье!
Кирай хотел было уже что-то сказать, но фотограф сделал ему знак помолчать и продолжил:
— А если, предположим, он сказал бы не только это, а стал бы утверждать, что всякий рассуждающий в таком роде глупец?
Коллега Бела, часто моргая, уставился на фотографа. <…>
— А хрен его знает, что бы я сделал… Извините за выражение… — спохватился он, оправдываясь.
— А все-таки?..
— Но ведь это, наверно, зависит от того, что за человек со мной говорит!
— И все же?..
— Тогда… тогда бы я ответил ему, что он не прав, потому как глупостей я не говорил… <…>
— …И что бы вы ему ни говорили, настаивал бы на том, что вы дурак! — добавил фотограф.
Коллега Бела потер подбородок, растерянно посмотрел на столяра. Потом, уставившись на свою ладонь, широко растопырил пальцы.
— Такого не бывает, чтоб кто-то безо всякой причины обзывал человека дураком!
Книготорговец хлопнул ладонью по столу.
— Благослови вас бог, но ведь причина просто в том, что этот кто-то думает иначе, чем вы!
— Или же он убежден, что вы дурак… И будет на улице и повсюду кричать вам вслед, что вы дурак!
— Если так… — заговорил коллега Бела, и кадык его угрожающе задвигался, — если так, то я, наверное, был бы вынужден побить названного человека, раз он без причины оскорбляет меня!
Кирай и фотограф переглянулись.
— Вот видите! — сказал книготорговец. — Вот так и начинаются войны! Ведь и вы из-за такой вот мелочи лезете в драку, да, не дай бог, еще и погибнете в ней или сами кого убьете…
Фотограф поднял указательный палец:
— Вот-вот… Это значит, что пустяк вовсе не пустяк».
В приведенном выше диалоге легко узнаваем портрет воинственной пропаганды, маргинализирующей не только внешних, но и внутренних врагов, а стать таковым можно просто будучи несогласным с «ошибками родины».
Развивая тему войны, собеседники обсуждают сумасбродство правителей (тут Шанта проводит параллели между современностью и образом владыки Томоцеускакатити из притчи Дюрицы):
«Потому что такое приходит в голову одним министрам, королям, военачальникам и им подобным! На то они и министры! Вы только подумайте, не в том ли дело, что эти люди, в своем высокомерии и зазнайстве потерявшие всякий стыд — стало быть, люди заведомо непорядочные, — настолько поглощены сами собой, что возомнили, будто одни знают истину, в то время как остальные вроде ничего не понимают, хотя среди остальных есть и много старых, опытных или просто знающих, ученых людей! Так вот, замыслят они там что-нибудь этакое и тотчас заявляют, что так оно и правильно, ну а кому не нравится, с тем мол, они разберутся. А потом, раз уж замыслили, забирают людей в солдаты, умирать за то, что эти типы считают правильным! И тут уж им и в голову не придет спросить у единственно сведущих людей — ваших матерей, — а можно ли уводить их сыновей в солдаты?
— Еще бы… — вставил слово коллега Бела, — так они сами и отдали своих сыновей на фронт! Так я и поверил!..
— Значит, — продолжал Кирай, — оттого и происходит все зло, что существуют абсолютно ненормальные типы, утверждающие, будто все должны верить их домыслам. Иначе — крышка! Несогласному тотчас свернут шею! Достаточно таких вот двоих-троих полоумных на весь мир, и пошло! В самом деле, который из этих двоих станет верить другому, что прав не он, а этот другой, ведь каждый сам додумался до собственной химеры. Только им не мешало бы и слегка призадуматься. Посудите сами: если второй станет утверждать, что правда на его стороне, я заявлю, что прав я, а третий — что он, — то все насмарку, ибо столько правд не бывает, а если и оказалось столько разных, то, значит, ни одна из них не настоящая».
Образу неправедной власти столяр Ковач противопоставляет модель «уютного конформизма»:
«И все же скажу вам… Моя маленькая жизнь, несмотря на постоянные неудачи и вечные заботы, стоит больше, чем жизнь какого-нибудь высокопоставленного лица! Имени моего никто не вспомнит, а если кто и вспомнит, то добром помянет. Нет у меня ни богатства, ни власти, даже ерундового фонографа нет, зато совесть моя спокойна. Лучше уж я другим предоставлю и право распоряжаться, и несметное богатство, зато сам буду спокойно спать по ночам, а когда случится пройтись по улице, люди скажут: вот идет столяр Ковач, порядочный и работящий человек. С меня и довольно. Верно ли я говорю, коллега Бела, старый друг?
— Все верно, старина, именно так… Зато на именах наших грязи не будет. Ничего великого мы не совершили, в учебники по истории имена наши не попадут — черт побери! — но и злым словом нас не помянут. И то хорошо. А там и уйдем однажды… потому как… никто не вечен. <…> Бедность бедностью, а я, хотите смейтесь, хотите нет, выскажу все, как есть, — сказал коллега Бела, — у меня тогда хорошо на душе, когда я такой, как все, и делаю то же, что и другие! По мне, это все равно как в теплой воде плескаться».
И вот тут-то хитрый часовщик Дюрица предлагает друзьям ответить всего на один вопрос, после того, как они прослушают старую притчу.
«Дало в том, что если вы умрете, то имеете право воскреснуть в образе одного из двух, людей: Томоцеускакатики или Дюдю. Так кем из них вы пожелали бы воскреснуть? <…> К этому вопросу надо относиться так: кто бы вы ни были, каким бы образом это ни произошло, где бы это ни случилось, в какое бы время ни прозвучал этот вопрос и кто бы ни был человек, задавший его, услышавший вопрос должен на него ответить. И не будет ему спасения, как не будет и покоя, до тех пор, пока он не даст ответа или не сделает подобающих выводов!»
Ответьте на него и вы!
«ПРИТЧА ПРО ТОМОЦЕУСКАКАТИКИ И ДЮДЮ»
«Столяр нахмурил брови:
— Ну и… что я тут должен выбирать?
— В чьей коже вы хотели бы оказаться, когда воскреснете! Понимаете?
— Нет! — сказал книготорговец.
— Я вас спрашиваю, господин Ковач! Допустим, вы скоро умрете, а когда тотчас после этого воскреснете, то уже либо как Томоцеускакатити, либо как Дюдю, в зависимости от того, кого из них вы выберете теперь!
— Стало быть, это игра?
— Да еще какая! — подтвердил Дюрица. — Изо всего этого подлинно лишь то, что Люч-Люч существует и, следовательно, существует и Томоцеускакатити вместе с Дюдю, а вам нужно сделать между ними выбор. За исключением этого, все остальное игра…
— Вот теперь понял! — сказал Ковач. — И что же я должен теперь делать?
— Очень просто! Вам следует выслушать, что я скажу. Итак, слушайте внимательно: этот Томоцеускакатити… то есть нет! Возьмем сначала Дюдю! Так вот, этот Дюдю — простой раб на острове Люч-Люч, находящемся под властью Томоцеускакатити. Но что это за раб? Так вот, дорогой господин Ковач, то рабство, которое вы проходили в школе, — цветочки по сравнению с тем, в котором живет наш Дюдю… Это рабство так рабство! Про которое пишут в Библии и даже того чище! Чего уж там, бывали с Дюдю, например, такие случаи: не так давно, в тридцать два года, ему отрезали язык за то, что ненароком улыбнулся в присутствии своего господина и повелителя, когда тот проходил через одну из зал. Господин и повелитель обернулся к нему с такими словами: «Чему улыбаешься, негодяй?» Дюдю, почувствовав, что дело худо, чистосердечно ответил: «Что-то вдруг в голову пришло, господин, вот я и улыбнулся!» «Ах так! — сказал повелитель. — Ну, я уж позабочусь о том, чтобы тебе ничего больше не приходило в голову!» И велел отрезать Дюдю язык, полагая по своей глупости, что, лишив слугу языка, он тем самым разделался и с его мыслями! Истины ради стоит добавить, что Дюдю еще сравнительно легко отделался, ведь Томоцеускакатити случилось однажды лишить одного из своих подданных не только языка, но и всей головы. Чем провинился этот несчастный? Тоже улыбнулся? Нет. В кругу своей семьи Властитель объяснил наказание так: «У этого Бубу физиономия очень смышленая, а ни слова от него не услышишь!» Сказав это, он доглодал ножку райской птицы, икнул разок-другой и отдал приказ отрубить Бубу голову! Но вернемся к Дюдю: как я уже сказал, ему отрезали язык, но это было таким будничным делом, что Дюдю сам не считал случившееся большой, трагедией. Когда у него отняли дочь — прелестную девочку одиннадцати лет, которую хозяин Дюдю послал Томоцеускакатити в подарок, — лишь тогда он немного всплакнул. Узнав, что его дочь погубили в угоду прихотям Томоцеускакатити, Дюдю впал в отчаяние, но через два-три года забыл про свое горе и смирился с неизбежным. Позднее, спустя два года, отняли у него и маленького сына. Хозяин Дюдю хотел угодить придворному распорядителю Томоцеускакатити, похотливому старцу. Дюдю страшно горевал, но время шло, и ему пора уже было понять, что так будет продолжаться до самого смертного часа и неоткуда ждать избавления. Уже из этого — из тех событий, о которых я рассказал, — легко себе представить, что райской жизнь Дюдю не назовешь <…>
— Впоследствии, — продолжал часовщик, — Дюдю пришлось дожить до того, что его жене отрезали нос из-за оплошности, допущенной на работе. Через год ему выкололи глаз за то, что он наступил на хвост любимой обезьянке хозяина. Думаю, после этого излишне перечислять, как его изо дня в день хлестали кнутом, а хозяйские дети отрабатывали на его скулах, подбородке и прочем самые действенные боксерские приемы — как побыстрее и половчее ударить, нанести удар под ребро, побольнее попасть под ложечку и так далее. Все это Дюдю пришлось вытерпеть, и он вытерпел, ведь он видел, что кругом происходит то же самое — бесчисленное множество таких же, как он, людей терпело подобные муки. Пожалуй, лишь от одной вещи он страдал почти невыносимо. Причем не от физической боли — что его самого смущало и озадачивало. Когда приходили гости, Дюдю должен был ложиться перед дверью, чтобы посетители могли об его тело вытирать с ног пыль. И вот тогда-то — до самой смерти ему так и не удалось осознать почему — он не мог удержаться от слез, хотя по трезвом размышлении понимал, что эта обязанность мало чем отличалась от других, более того, лежа у дверей, он чуть ли не отдыхал».
Главное о Дюдю:
«— Я только перечисляю факты! — напомнил Дюрица. — Однако идем дальше, не тратя лишних слов. Дело в том, что Дюдю прожил так всю жизнь и за все эти годы до самой могилы — которая ждала его в желудке холеной пантеры — познал одно-единственное утешение. Он говорил себе: на мою долю выпала самая несчастная участь. Я жалкий раб, отданный на произвол хозяевам. Меня могут мучить, унижать, Могут выколоть мне глаза, отнять у меня детей, убить жену, бросить самого на растерзание диким зверям — что остается мне взамен? Только одно: сознание, что нет на мне греха! И сдается мне, это самое важное в жизни! Не я причинял страдание другим, а со мной дурно поступали другие! И это очень важно. Если существует для меня утешение, то вот оно! Если есть заслуга — вот она! Если что может принести покой моей душе — то только это! Нет на мне никакого из этих грехов, и думаю, никаких грехов вообще, ибо страдания мои не дали мне стать негодяем! До последних минут своей жизни я остался праведником. И это очень-очень важно! Всю свою жизнь я принадлежал, к великой семье обездоленных и бичуемых, и душа моя осталась чистой, какой ее создал тот, кто сотворил нас всех… И потому это воистину великое дело! Вот так утешал себя Дюдю, и что самое удивительное — в такие моменты действительно чувствовал облегчение!»
Про Томоцеускакатити:
«Этот Томоцеускакатити вел жизнь, во всем противоположную жизни несчастного Дюдю! Он был правителем, князем, ему повиновался весь Люч-Люч. То, что он был на острове главным правителем, означало, что если на совести хозяина Дюдю было, допустим, семьдесят выколотых глаз и восемьдесят отрезанных языков, то на совести Томоцеускакатити их было, несравненно больше! Еще бы! Ведь во столько же раз он был более могущественным и во столько же раз имел больше рабов; ему принадлежал весь Люч-Люч, принадлежал душой и телом, вместе с кожей и потрохами! Невероятно, сколько всего натворил этот человек! Вы уже можете себе это представить хотя бы по тому, как он отрубил голову тому несчастному. Был, например, случай, когда один из рабов не так поставил на стол тарелку, как от него требовалось, скажем, задел за столовый прибор. Томоцеускакатити только кивнул — и один из телохранителей тотчас увел несчастного и отсек ему голову. Хрясь — и конец! Его наложница как-то чихнула — она уже черт знает сколько времени провалялась голой у ног своего повелителя, — этого оказалось предостаточно, чтобы и ей отрубили голову. В другой раз один из его флейтистов не так исполнил какой-то пассаж, как привык Томоцеускакатити, взмах руки — и конец песне, несчастного флейтиста тут же колесовали. Думаю, из этого уже ясно, каким повелителем был Томоцеускакатити! Достаточно сказать: никого не проклинали так, как этого парня! Оно бы и ладно, если бы в этой истории не было одной детали. Но детали весьма примечательной. Томоцеускакатити был убежден, что он самый порядочный человек на свете! Таким считала его и мать — пока он ее не обезглавил, — таким считали его и дети. Всякий раз, когда он повелевал отрубить кому-нибудь голову или вырвать язык, его мать — пока была жива — так поучала своих внуков, то есть детей Томоцеускакатити: смотрите и берите пример с вашего папы, тогда и вы научитесь себя правильно вести и никто не посмеет сказать, что вас плохо воспитали! Один летописец, которого впоследствии Томоцеускакатити отдал на съедение крысам, записал, что за первые десять лет правления владыка убил или повелел убить девять тысяч шестьсот двадцать четыре человека, среди них четыре тысячи женщин, около шестисот детей, которые состояли при нем для более мелких услуг — массировать ему спину, растирать темя, а остальные — мужчины, старые и молодые вперемешку. Разлучил три тысячи супружеских пар, отобрал у родителей семьсот дочерей и сыновей моложе тринадцати лет. Две тысячи человек ослепил полностью или на один глаз, повелел вырвать тысячу пятьсот языков, в том числе у шестидесяти малолетних. Сжег живьем сто тридцать, посадил на кол семьдесят и распял на кресте тридцать девять… <…> Я, во всяком случае, хочу лишь уточнить, что жизнь свою он прожил спокойно, так как все, что он содеял, в его время считалось правильным, относилось к числу неотъемлемых прав Томоцеускакатити. Насколько сам он считал это право для себя естественным — мы уже говорили… Так он и прожил свою жизнь с чувством полного удовлетворения, душевного покоя, окруженный любовью близких и уважением друзей…»
Тут важно уточнить, что по условиям, которые поставил Дюрица перед друзьями, воскреснув, они не будут помнить о своей прошлой жизни и, соответственно, о сделанном выборе. Т.е. тут мы видим принципиальный разрыв. Тот, кто проживет жизнь раба Дюдю или владыки Томоцеускакатити не будет думать, что его положение противоестесвенно и кем-то навязано. Т.е. каждый из друзей выбирает участь не столько для себя, сколько какому-то другому человеку, который «где-то там» будет играть роль Ковача, Белы, Кирая или Дюрицы. Тут речь идет не столько про выбор «для себя», сколько про классическое золотое правило нравственности: «поступай с другими так, как хотел бы, чтобы относились к тебе».
После того, как друзья разошлись, Ференц Шанта предлагает читателю ряд монологов, которая представляет собой не только попытку каждого из героев обосновать свой выбор, но и галерею самых разных вариантов конформизма, трусости, душевной слабости и лояльности злу. Но не спешите клеймить четырех друзей. Если вы уже начали размышлять над своим честным ответом на вопрос Дюрицы, то наверняка прочитаете хотя бы одно оправдание, которое проговаривали сами. И так…
ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЦЕНЗИИ ТУТ:
https://vk.com/@pavelmazheikabooksreview-309-2
https://vk.com/pavelmazheikabooksreview