Мастер-класс

Дмитрий Алтуфьев

Решение проблемы — в том, чтобы отождествиться одновременно и с наблюдателем, и с тем, за чем он наблюдает. Джозеф Кэмпбелл, «Пути к блаженству»

Мы нашли удивительное место на берегу, где ветра совсем не было. Полянка, выходящий прямо к прибою лес, выкатывающаяся из-за моря красная луна белела, поднимаясь.

Сталкер поглядывал на нее с явной неприязнью:

• Мужчины, будет тяжело. С полной луной всегда такое.

• С чего бы? – отозвался Писатель. – По идее полнолуние облегчает вход в психосферу, вспомните всех зависимых от луны людей, истории оборотней и прочее. Она как-то воздействует, сводит с ума. Разве не за этим мы сюда пришли?

• Нет. Нам не нужно сходить с ума, нам нужно освободиться от него на время. Особенно это вас касается. Мне проще, у меня психика расшатана, это как привычный вывих – легко выходит, легко вправляется. С вами сложнее – первый опыт контакта с психосферой как по маслу не проходит. Вот вы посмеиваетесь надо мной, но я-то знаю – полная луна не к добру.

Как-то я привел сюда ученого мусульманина, из суфиев или типа того. Он рассказал, что в полнолуние ощутить присутствие бога очень трудно и потому лучшее время – ночь при ущербной луне. Якобы отсюда и узкий полумесяц у них. Может, он сам это придумал – не знаю.

• А зачем он пришел к тебе? – внезапно подал голос Ученый.

• Затем, что и все. Всем это нужно. Потребность в трансцендировании, как сказал бы Пелипенко.

• Мусульмане это вроде не одобряют.

• Они разные – вмешался Писатель. - Может, многие не готовы встретиться сразу с Аллахом, но увидеть джиннов и дэвов, пусть даже своих внутренних – необходимо. А где еще найти джинна? В кувшинах и лампах их больше нет. Комната исполнения желаний осталась только тут, в Зоне.

[…]

Сталкер: Первые ощущения начались минут через 15. Восприятие реальности изменилось, тело словно налилось приятной тяжестью. Я почувствовал, как дыхание обрело силу, словно ты втягиваешь в себя не воздух, а все окружающее пространство. Языки пламени в костре расцвели какими-то мистическими оттенками.

• Всё, мне пора – заявил Сталкер и отошел от огня к самому берегу моря, прихватив подушку. Летящий по урезу воды ветер замедлил свой бег. Луна с издевкой била в глаза. Он сел в лотос, закрыл глаза и начал дышать.

Сталкер: На третьем вдохе перед глазами закрутились мандалы невероятной красоты, сменяя друг друга. Замедляю дыхание, растягивая каждый вдох и выдох, перед глазами пролетают уже не мандалы, а целые пласты реальности. «Я» еще присутствует, но связь с ним настолько тонка, что даже не помню, как меня зовут. Чтобы прорваться дальше, нужно оставить Я тут.

Сознание тянет в разные стороны, нужно не забыть, зачем я здесь. Начинаю надувать вселенную с правой стороны, прямо вижу ее, целый пласт материи невероятных размеров и в то же время рождающийся во мне. Поигрался с ним, покрутил его так и сяк и скинул - такое удовольствие. Чувствуешь себя богом, способным творить свои миры. Я пришел сюда задать один вопрос. Задаю. И вижу. Как появляется окружающий меня мир. Вижу, как в правой половине мозга откуда-то спускается сознание, в котором нет ничего, кроме блага, сознание тянет туда, хочется слиться с ним, там так хорошо. Борюсь с собой. Вижу, как человек, пропуская это нисходящее сознание через Я, нарезает его на блоки - это и есть слова. Становится смешно от того, какую же серьезность люди придают словам. Разгоняю свой станок по изготовлению блоков-слов и они ярким каскадом сыплются во все стороны.

Откровение кажется настолько сильным, что хочется поделиться.

Выхожу.

Ловлю себя на мысли: как тяжело входить и как легко оттуда выскальзываешь - словно и не было этих миров.

Сталкер возвращается к костру, где все так же сидят Ученый и Писатель – ни в одном глазу. Обрадованный его возвращением Писатель достает термос и затевает беседу, а Ученый привычно помалкивает, занятый анализом всего. Через несколько дней он разродится простыней заумного текста на грани гениальности и помешательства – а может и нет, думает Писатель, поднимается на затекшие ноги, натягивает поверх кожанки тулупчик и уходит к морю.

[…]

Ученый: Вспоминаю небольшой диалог с Писателем, когда мы коротали время в ожидании эффектов. Мы беседуем о том, что чувствуем, а вернее не чувствуем, пока он не сказал: «я вижу, как пламя отсвечивает зеленым». Я приободрил его тогда: «вот видишь, все начинается!», что он воспринял с некоторым скепсисом. Потом, когда костер уже догорал, стало ясно, что это масляная краска на рубленой мебели давала такой окрас, и когда язычки пламени стали совсем маленькие, они почти полностью позеленели. Но я действительно ничего такого не видел, даже меняя угол зрения. Сейчас думаю, что это все-таки результат повышенной сенсорики. Писателю удалось уловить то, что я еще не мог.

Далее все начало происходить с микроскопическим запозданием, словно в осознанном сне. Я сижу у костра и озираюсь по сторонам. Сквозь листву проглядывает лунная дорожка, переливающаяся на поверхности чуть колеблющегося моря как в медитативном танце. Боковым зрением я поймал ритм, и он начал преображаться в прекрасные калейдоскопические узоры, заманивая меня в этот образовавшийся в листве портал. Наверное, следовало отдаться этому ощущению прямо там, у костра, но я, понаблюдав с минуту за психоделической игрой лунного света, решил почему-то, что лучше уединиться где-то вдали от нашей стоянки, по примеру моих товарищей. Что и сделал, взяв с собой шубу и отправившись к берегу, дальше от треска костра и ближе к природному эмбиенту ночного леса и моря.

Сталкер в небольшом напутствии чуть ранее задал направление для медитации: охватить мыслью окружение и ощутить его частью своего внутреннего мира, закрыть глаза и сосредоточиться на звуках. После провала первого опыта летом, я, признаться, охвачен фрустрацией и страхом повторения негатива. Это мешает сосредоточиться, плыть по течению. Я также боюсь за своего друга, Писателя. Он гораздо сильнее переживает неудачи и порой отдается своим негативным эмоциям, принимая на их волне поспешные решения. Как следствие, я боюсь также и того, что его аффекты помешают нам идти по избранному пути. При этом я сопереживаю ему, ибо знаю, как это для него (и для нас всех) важно. Таковы мои мысли и эмоции в тот момент, и отвлеченный всей этой мирской кутерьмой, я сдаюсь, и поджав хвост, бегу в нормальность – беру шубу и возвращаюсь к костру. Да, было психоделическое изменение окружения, гиперчувствительность к звукам и деталям, атмосфере места, но использовать это мне не удалось. Направляясь к костру, я погружен в рефлексию. Я четко осознаю все описанные проблемы, и что дело во мне.

Обосновавшись у костра, я немного перекусил, что, наверное, «разогнало» мою кровь и подхлестнуло сознание к дальнейшим изменениям. Ощущение течения времени если не пропало, то существенно изменилось. Континуум то растягивался, то сжимался. Сверка с часами разительно не совпадала с внутренним ощущением прошедшего времени. Плохо запомнилось, кто и когда был у костра, отдыхая от прибрежных впечатлений, но, кажется, сидел уже Сталкер и вернулся также Писатель. Несмотря на трудности и предчувствия неудачи, мы находимся в приподнятом состоянии духа и весело шутим.

[…]

Писатель: Холодно. Было очень холодно. Я нашел на берегу, повыше полосы водорослей, удобную площадку, постелил кусок татами и повалился, упершись глазами в небо. Похоже, действие началось.

Я вырос и живу в городе, и потому звезды всегда виделись мне далекими проблесками. Но тут восприятие лучше, и все они оказались разноцветными. Звезды мерцали и колыхались, став мелкими веслоногими рачками, связанными тонкими линиями, но не как простая сетка или паутина, а весьма замысловато, что-то среднее между связями на электронной плате и силовыми линиями. Спустя пару месяцев случайно я нашел наиболее точное изображение того, что видел – скульптурное трехмерное ночное небо на арке портала бухарской мечети.

Луна действительно мешала. Возможно, Сталкер был прав, а может быть его слова стали внушением. По мере обострения восприятия она из бледной тарелки стала кипельно белой, затем загорелась так, как в ночных клубах под специальной подсветкой фосфоресцируют белые тряпки, а потом и вовсе превратилась в прожектор, заливающий все вокруг мертвящим светом. Лежа на спине, я закрывал ее то одним ботинком, то другим, но силы были неравны – и я оставил поле битвы, вернувшись к теплу костра и чая.

Подошел Ученый, как обычно – с непроницаемым видом. По нему никогда ничего не видно. Впрочем, если начнется что-то настоящее – возможно, заметим.

Сталкер подсел к занявшему медитативную позу Ученому и шепчет на ухо наставления:

— Сконцентрируйся на своем дыхании. Ты должен охватить сознанием окружающий мир и представить его частью себя. Начинай медленно дышать по моему счёту. Забудь свое Я. Слушай мой голос. Здесь только я, никого больше нет. Понял меня? Тебе сложно, у вас мозговой аппарат перекачан и раздут. Вы пытаетесь все анализировать. А тут этого не надо, наоборот. Открой себя полностью, раскройся миру, впитай все звуки и ощущения, плыви в потоке.

Писатель слушал пространное наставление о том, как снять оковы сознания, преодолеть барьер и прорваться в психосферу и кивал, думая про себя: Легко тебе говорить. Ты психологически лабилен, как березка на пригорке. Чуть подул ветерок – и она уже трепещет всеми листьями. А мы с Ученым лежим под ней, как два валуна – и нас не сдвинуть. Если это не ураган или потоп.

Писатель: Закрыл глаза и сделал то, что велит Сталкер – раскрылся. Сразу навалились ощущения: шум прибоя, треск костра, отдаленный свист ветра, разные звуки ночного леса. В темных очках закрытых век началось движение - темнота посерела и разделилась пополам – правая щека налилась теплом, левая застыла от холода (хотя сидел лицом к огню). Возник образ костра, в котором пламя горизонтально вытянуто вправо, по земле. Затем на границах поля зрения (при закрытых глазах?), а лучше сказать – со стороны оправы очков закрытых век появились проблески света, пытающегося пробиться ко мне. Тогда я мало что понял, но потом мне еще раз выпал случай убедиться, что выходы из текущей реальности скрыты именно там - в размытых краях воспринимающей возможности наблюдателя, на окраине любой парадигмы. Но как только ты обращаешь внимание на движение там и фокусируешь внешнее или внутреннее зрение на нем – все останавливается. Задача, видимо, состоит в расфокусировке.

Ушел в лес, размышляя о том, как пробить барьер, отделяющий обыденное сознание – даже измененное – от психосферы. Повалился на татами на той площадке – и меня затряс озноб, хотя тулупчик не снимал. Несколько минут било ознобом в свете луны, а затем в мозг пришла строка: …И Спаситель ответил: «Спокойно, Андрей, никакого барьера здесь нет».

Сейчас трудно сказать, как отличить мистическое откровение от собственных зреющих подспудно умозаключений. Наверное, это невозможно. Бывает ли первое без вторых? Нет никакого барьера, нет стенки между тонким миром и миром «реальности». Миры слиты воедино, но их обитатели видят только свое, как в каком-то сериале про два города на одних и тех же улицах (британский сериал «Город и город»). Нужно лишь сменить настройки сознания, покрутить верньеры в том фильтре, который мы называем мозгом. Обычно это делают химические ключи. Однако если человек вообразил себе барьер, который необходимо пробить лбом, он будет думать лишь об этом, объективизируя этот барьер, делая его все более жестким и реальным, строя настоящую стену из блоков мыслеформ – непроизнесенных слов.

И я вновь поспешил к костру – поделиться открытием. За мной поворачивает луна, как прожектор на дозорной вышке реальности в концлагере обыденного сознания. Не уверен, что возможен побег. Для меня – слишком долго я строил стены этой тюрьмы. Сталкер-то давно на свободе.

[…]

Сталкер: Прихожу в себя, понимаю, что отсутствовал долго, у костра сидит человек, уставившись в огонь, больше никого. Мне плохо, страшный озноб по телу. Проклятая луна. Поднимаю глаза и вижу ее сквозь ветви. Невыносимая тошнота подкатывает к горлу, пытаюсь отползти за круг костра. В теле невероятная слабость, рвет так, что кажется будто выплюнешь все внутренности. Как только выплевываю последний сгусток какой-то вязкой и очень плотной жидкости, слабость сменяется чудовищным приливом сил. Меня кто-то заполняет. Я зверь и крадусь на карачках к костру, с трудом пытаясь сохранить частичку эго, причем оно смотрит как-то отстраненно, словно наблюдает, не вмешиваясь. Делаю невероятный кульбит через себя, как какая-то кошка. В человеческом состоянии так точно не получится. Откуда-то приходит понимание, что викинги делали нечто подобное, когда превращались в берсерков. Ползу к костру и падаю.

Ученый и Писатель поднимают Сталкера, укладывают на куртку у костра и накрывают овчиной, после чего разгорячённый Писатель начинает упражняться в краснобайстве:

• Люди, сами люди ставят себе барьеры, барьеры в своем же сознании. Первейшая задача психонавта – овладеть искусством произвольно снимать и устанавливать барьеры между средами в этой реальности. Тогда ходить по воде аки по суху станет совершенно обыденным. Но самое интересное – это барьеры в сознании. Я говорил с людьми, переболевшими ковидом средней тяжести, они сидели дома, утратив чувства вкуса и обоняния – совсем. А есть и пить надо. И вот они рассказали, что жевать кусок шоколада, не чувствуя и не понимая, что это шоколад – довольно тяжело. Как и пить чай, не понимая и не чуя, что это чай. Ты знаешь, что во рту глоток нечистой горячей воды, не более. С кофе еще хуже – он ощущается как взвесь глины в кипятке. В обычных условиях разум по вкусу и запаху определяет, что это шоколад и чай, т.е. съедобные продукты – и дает команду глотать. Или наоборот – определяет, что это, например, глина и машинное масло, т.е. несъедобные – и дает команду выплюнуть.

А тут восприятие сбито, и человек вершит насилие над сознанием, убеждая его, диктуя ему свою волю, приказывая: это шоколад, это съедобно, надо жевать и глотать. Защитный барьер сознания снимается – и сабж ест.

Почему это важно? А вот представьте себе голод, обычный для России и Украины в конце 1920-х и начале 1930-х гг. Люди умирают, люди едят трупы, едят траву, едят листья – зная, что это несъедобно и они умрут. И умирают. А скажите, какая разница между листом салата и щавеля и листом лебеды или березы? Одни съедобны, другие нет? А чем это определяется, биохимическим составом? Да нет, состав у них одинаков и зеленая масса листвы деревьев теоретически вполне способна поддержать жизнь на уровне человеческой биохимии. Да, конечно, мы помним школьную зоологию, мы помним, что у коровы три отдела желудка и огромный кишечник, позволяющий есть траву. У нас этого нет. Но речь не о том, чтоб есть траву постоянно, речь о том, чтобы выжить в голод, просто не умереть. Речь о барьерах, поставленных себе сознанием. Человек ел листья лишь тогда, когда ничего иного не было – и тогда он уже знал, что они несъедобны и потому ему конец. Ну а если бы он этого не знал? Возможно, десятки тысяч людей остались бы живы! Аскеты джайнов в Индии едят лишь опавшие листья – и ничего, живут и мыслят!..

[…]

Ученый: Решил все-таки попробовать технику с дыханием в дополнение к концентрации на звуках, просто подкорректировать ее согласно моему удобству. Опять же, это вроде работает, но ты рано или поздно соскакиваешь, сбиваясь со счета и задавая внутренним голосом с этим связанные вопросы, погружаешься в аналитическую деятельность. Возможно, дело в отсутствии опыта медитаций такого рода. Я бросил это дело и, признаться, серьезно упал духом. Но раскрыв глаза и прислушавшись к ночи и ее специфической магии, начал снова погружаться в «углубленное» ИСС. Я слышал чей-то шепот, может, местных духов? Кто-то как будто пытался заговорить со мной с какого-то бокового градуса, но я не мог считать интенции в голосах. Чего они хотят? Они злы на меня, любопытны, предупреждают меня о чем-то? Я был не на шутку взволнован, но все-таки смог пересилить себя и снова закрыть глаза, сконцентрировавшись на звуках природы.

Сначала был прибой, он продолжал нарастать у меня в голове, к нему присоединился шепот листьев на ветру, роение насекомых, шуршание ночных жителей леса, завывание ветра, далекая железная дорога, звуки жизнедеятельности моего собственного тела… Меня начало уносить прочь от этого мира. Я почувствовал непрестанное присутствие Истиноблага над этим миром, выраженное в спускавшемся(?) откуда-то Свете (сложно уловить пространственную ориентацию), который как будто предстал передо мной, просвечивая сквозь веки. Он принес с собой тепло моему телу, которое, признаться, уже беспокоило меня ощущением переохлаждения, и твердую уверенность в том, что все происходящее сегодня есть Благо, и никто не желает нам зла. Почему-то я не отважился открыть глаза. Видимо, это было очередной ошибкой, и чувство Истиноблага постепенно растворилось в привычной уже магии ночи. Однако Его присутствие не прошло зря. Мне было что-то вроде откровения. Во вдохновленных ИСС мыслях возник образ самого процесса мыслительной деятельности, пришедшего в синкретичном геометрически-семиотическом образе. Вкратце этот процесс можно описать так: любое семантически сложное значение, т.е. идея, приходит нам в качестве откровения. Откуда? Это может быть деятельность самого мозга, предоставляющее нашему эго разбираться с результатом его подсознательной деятельности, а может, это работа мозга как антенны, подключенной к платоновскому Миру идей. В любом случае Идея является нам в законченном виде, во всей сложности, но еще не охваченная сознанием. Сознание уже «чувствует», что располагает разгадкой, но она еще не оформлена в знаковую систему культуры. Сознание вынуждено как бы «проговаривать» все аспекты этой идеи в своем внутреннем монологе, охватывая ее компонент за компонентом по дискурсивно-присоединительному принципу, пока не пройдет все компоненты в некоторой последовательности и «охватит» идею как целое, «индексировав» и добавив в свой «тезаурус», будучи теперь в силах декомпозировать новоприобретенное целое на компоненты и изъяснить их в терминах языка. Это можно сравнить с прохождением точки концентрации сознания, нашего Я, по графу идеи, представленному в виде геометрической фигуры элементов и ребер графа, уже доступного для такого сканирования, но еще не отсканированного полностью…

[…]

Сталкер: Писатель рассказывает что-то про ковид, как переболевшие теряют вкусовые качества, и когда едят, приходится делать над собой усилия, чтобы проглотить пищу. Я вижу все это там, в том мире вижу, что происходит с мозгом в этот момент, вплоть до атомов. Как в нейронных связях наступает перегрузка, и мозг начинает выделять какую-то энергию или частоту. Понимаю, что могу узнать еще что-то и сосредотачиваюсь на себе. Чувствую в кишечнике что-то жгучее, проваливаюсь туда, понимаю - это булка из «Магнита», ну и отрава - которая с лимоном. Тут же оказываюсь в этой булке. Внутри - и поскакал. Вижу руки, которые делали эту булку, через руки иду к той женщине в голову, вижу ее мысли, причем не слова, а их волну, откровение настолько яркое и сильное, что в порыве радости выскакиваю оттуда, чтобы поделиться.

И опять это ощущение: только что ты все знал и понимал, а когда вышел - остался один на один со своими жалкими и неподходящими словами, как объяснить все это окружающим - непонятно. От бессилия хочется выть. Сажусь и выплескиваю все это вслух.

О боги, прошло только два часа, проклятая луна, это все она на время влияет, в прошлом году оно один раз вообще остановилось, жаль я не понял тогда, что это было. Смотрю на Ученого. Странно - я его вообще не помню, только в самом начале. Обращаюсь к нему, ну чего, как получается? - Не очень. Давай подышим. Усадил его в лотос, на мой счет принялись делать вдох/выдох. Наблюдаю за ним, растягиваю счет, делаем так минут пять. Он не поддается, отправляю его в лес. Берусь за Писателя, у него ярко выраженное опьянение, язык не останавливается. Понимаю, что поток мыслей с такой скоростью протекает через него, что он слова не подбирает, а выбирает из кучи вариантов. Ну, а ты чего? Да нифига - с некой горечью отвечает он. Ты слишком зациклен на себе. Смотри: мне, чтобы войти, достаточно на руку посмотреть. Нет никаких преград, они только в твоей голове. Попробуй сейчас отойти в лес, сядь и стань всем. В прямом смысле – пойми, что все происходит в тебе, а не во внешнем мире. Писатель уходит. Я заваливаюсь на спину и вижу луну. Опять только поймав ее взглядом, чувствую, как из желудка поднимаются страшные судороги. Изменение состояния настолько быстрое, что еле успеваю отвернутся от костра перед приступом рвоты. В этот раз все жестче, рвет так, что позвоночник выгибает с хрустом. О боги, как больно.

Воодушевленный своим «уловом» Ученый подходит к костру. Сталкеру полегчало, он ввязался в беседу и начал топить про всемирный потоп, альтернативную историю и смену разумов во Вселенной. Он растолкал даже Ученого, заставив того поведать свое мистическое откровение. Но оно носило столь выспренний философски-геометрический характер и было заключено в такие слова и выражения, что Ученый, глядя на других, в ходе рассказа смешался, запнулся, замолк и принялся смеяться вместе со всеми.

• Вот видишь, да? Откровение из иного мира не поддается пересказу! Слова не подбираются — со смехом говорит Сталкер и отсылает всех в лес, посидеть с закрытыми глазами наедине с собой.

[…]

Ученый: Тем временем Писатель приобрел несвойственную веселость, вовсю иронизируя над переживаемой нами ситуацией. Я снова перекусываю и спешу уйти обратно для следующей попытки, как он подходит ко мне (а я минутами ранее жаловался на боли в спине от долгого сидения в уединении – все телесные ощущения многократно усиливаются под этим видом ИСС, а у меня вялотекущий остеохондроз от постоянного сидения за компом) и говорит: «давай я покажу тебе, где можно прилечь». В ответ я чувствую волну благодарности и снова сочувствия, ведь в моем состоянии все усилено, в том числе и эмоции. Последнее в силу того, что Писатель поделился со мной своей фрустрацией – прорыва нет и у него.

Он показывает мне импровизированную лежанку чуть дальше ото всех прочих, и я чувствую, что это именно то, что мне надо. Устраиваюсь поудобнее, окутывая ноги шубой. Признаться, мне уже холодно от осенней ночи, и начинает бить типичный для такого состояния озноб, и ранее ощущение холода было тоже весьма отвлекающим, наравне с болью в спине. Луна тоже отвлекает ужасно. Она чертовски яркая, хоть и вышла уже из своего зенита. Я напяливаю шапку на глаза и опускаю капюшон, чтобы спрятаться от нее, хотя не вполне отдаю себе отчет, зачем я это делаю, какое-то чуть ли не инстинктивное решение.

Слышу, как Писатель, отойдя подальше, залился громким хохотом. Не в первый раз, так что я не удивился поначалу. Но это длится, длится, длится… И удивительно, я вдруг понял, прочувствовал над чем он смеется. Как потом показало обсуждение, это «предзнание» попало в яблочко. Я, как и он, ощутил, как это все смешно. Смешны мы, доморощенные психонавты, бултыхающиеся в смысловом море культуры, бегущие за вечно ускользающим трансцендентным смыслом как ослы за подвешенной перед ними морковкой. Смешон мир, смешно человечество в ловушке – perpetuum mobile смыслообразования, удовлетворения витальных потребностей иноположного нам субъекта, Культуры. Смешна Западная культура, смешна Восточная, в особенности уморительна Россия. Смешны люди, смешна Вселенная, смешны боги, смеющиеся над всем через Писателя. Я корчился от смеха вместе с ними, лежа на смешной импровизированной кушетке, уморителен в своих потугах прорваться там куда-то. Это было волшебное ощущение.

Я знал, что переживал мой друг, это было как частичное восстановление всеобщей эмпатической связи. И я совершаю очередную ошибку – пересиливаю волну смеха, на которой можно было уплыть в запредельный мир. Мне приходит мысль о том, что смех – это ловушка. Бесконечный цикл, наведенный сопротивляющимся своему исчезновению Я, что не хочет отдавать бразды правления. Эго, столкнувшись с бездной докультурного бытия, моментальной девальвацией всех смыслов и партиципаций пытается бороться с отчуждением через функцию смеха. Я живо представил себе присутствие Писателя в моей черепной коробке в качестве демона-трикстера, которое помогает и моему Я избежать Контакта с внесмысловым пространством запредельного мира. Что ж, я был не слишком-то и далек от истины, как выяснилось позже, ибо что одному демон, то другому бог.

Как бы там ни было, я выпал из транса и меня начал бить озноб. Хохочущий бог продолжал ржать, отвлекая, холод будто достиг костей, концентрация и медитация дальше не хотели работать. Начались и иные неприятные эффекты. Я ощутил внутри себя биологические процессы, которых ранее не замечал и не мог почувствовать. Движение в ушных и носовых пазухах, микроскопические раскачивания зубов во рту от давления челюсти, сокращение диафрагмы и прочее. Сконцентрировавшись, я начал ощущать каждой клеточкой своего тела давящую на меня гравитацию. Желая убежать от этого, я открываю глаза, стягивая с лица шапку. Взор упирается в звездное небо. Привыкшие к лунной ночи глаза регистрируют россыпь созвездий. К моему удовлетворению, звезды начинают двигаться, следуя своими тропами, вторя ритму прибоя. Я чувствую умиротворяющее единение всего со всем и неприятные ощущения отступают на границу сознания. Между созвездиями начинают проступать невидимые невооруженным глазом далекие звезды, созвездия и скопления, даже галактики. Казалось, я могу приближать их усилиями воли. Вспомнив напутствие охватить окружающее своим внутренним миром, я направляю свою мысль к далеким созвездиям, и тут же понимаю свою ошибку – меня пронизывает холод внечеловеческого, абсолютной и беспощадной Пустоты. Я вынужден отступиться. Чуть погодя, понимаю, что в данный момент не остается ничего, кроме как подобрать шубу и идти назад к костру.

[…]

Писатель: Тулупчик я отдал Сталкеру на одеяло, мне совсем не холодно – удивительно. Ученый приуныл, и я отвожу его на свою лежанку, после чего иду обратно к костру, но не успеваю пройти 10 метров по краю леса, как меня бросает в траву и накрывает приступ смеха. Больше всего это было похоже на киношный разрыв бомбы поблизости, сбивающий человека с ног – только без взрыва.

Обычно говорят – я не смеялся так никогда. Слабо сказано. Смеялся вообще не я, смеялся тот, кто проник в мое сознание. Смог видеть моими глазами, слышать моими ушами, листать мои воспоминания, надрываясь от смеха. Я катался по траве, колотил ногами по земле и головой по камням (кажется, пару валунов расколол), это не было истерикой, это действительно смех, соединенное сознание смеялось над конкретными вещами, образами, воспоминаниями, планами, оценками, движениями, испытывая непередаваемую радость и веселье. Поток энергии вливался в меня изнутри и выходил смехом наружу. Больше всего это было похоже на фонтан. Я сверлил смехом небо как перфоратор, лежа навзничь в осенней ночной траве и не чувствуя холода. По щекам текли слезы, кажется, греки назвали это катарсис, впрочем, какие к черту греки – смех намного древнее, это довербальный способ общения людей с духами.

Позже мне представилось, как настройки сработали и я, померцав, явился в психосфере как артефакт из параллельного мира – и немедленно привлек внимание кого-то из местных. То, что я ощутил, было именно вниманием, однако не холодным, отстраненным или механистическим, а теплым эмоциональным. Глядящий моими глазами и мыслящий моими мыслями бог от души веселился, и тут оба-мы вспомнили афоризм: «Если хотите рассмешить бога – расскажите ему о своих планах». Хорошо, что нельзя умереть от смеха, иначе именно это и случилось бы. Я совершенно точно знал, что так рассмешить бога нельзя, ибо он и без того не знает, как перестать смеяться.

Далее нам на ум пришел антропный принцип космогонии, который был осмеян не без некоторого уважения. Похоже, он в чем-то верен, однако представлять человека зрителем в театре мироздания не вполне справедливо. Сей театр устроен так, что сцена и зрительный зал в нем произвольно меняются местами, и набитый людьми партер для выступающей на подмостках труппы акторов-богов является бесконечным источником самых различных эмоций.

Пытаюсь подняться на ноги, но тут же понимаю, что валяться от смеха – не пустые слова. Ноги подгибаются, падаю на колени, продолжая хохотать, валюсь на бок. Вакхический смех длится битый час, к концу которого я твердо знаю, что я бог, который рассказывает самому себе смешные истории с собственным участием, и сам же потом смеётся.

[…]

Сталкер: Кошка возвращается, чувствую, как она заполняет меня, понимаю, что сопротивляться бесполезно – впускаю. То, что происходит дальше, не описать словами, я зверь, хитрый жестокий гибкий. Тело описывает невероятные кульбиты, которые под силу только животному.

Бах! перед глазами все в пикселях, в самих квадратиках вижу бегущие цифры. Меня берут под руки и волокут к машине, я снова человек. Валят на заднее сидение. Вырубаюсь. Мне тепло и уютно, я чистое сознание, вижу, как оно перетекает из объекта в объект, форма разная, а изначальное сознание у всех одинаково. Понимаю, что это божья частичка во мне, открываю глаза.

Не понимаю, где я. На ум приходит «Интерстеллар», где герой в гиперкубе, там, куда не падает свет. Тьма такая, что иначе как черной дырой не назовешь, все остальные предметы, торпеда, сидения словно парят в невесомости. Зрелище жуткое, вываливаюсь из машины. Слышу громкий смех в лесу, по голосу понимаю, что это Писатель. Ученый молча тупит в костер, подхожу. Писатель все надрывается.

• Давно он так? – спрашивает Сталкер, кивая в сторону смеха.

• Минут сорок, может больше.

Сталкер в изнеможении падает на землю, накрываясь шубой. Хохот в лесу не утихает.

[…]

Ученый: Где-то поодаль беспрерывно ржет наш трикстер. Сталкер валяется в траве, причитая от боли. Пытаюсь приободрить его, но без толку. В проблески сознания он жалуется, как попал в состояние абсолютной осознанности волновой структуры всего окружающего мира, и как болезненно воспринимает каждую волну, особенно внутри собственного тела.

И тут вдруг Сталкер воскликнул что-то, дав знать, что превращается во что-то иное. Лицо его преобразилось в звериный оскал, глаза сверкнули безумием, ноздри раздулись, как будто улавливая запах добычи, он издал какой-то звериный утробный звук. В этот момент его будто перевернуло в воздухе, и он ухватился руками за землю. Казалось, он готов прыгнуть на кого-то. Но мгновение спустя все изменилось, он взял себя под контроль. Кстати, я опять почему-то знал, что он это сумеет. Чуть погодя Сталкер сказал, что это был шаманский экстаз, как шаман пробуждает звериную часть своей психики. Мы продолжаем нервно шутить. Все это похоже на сцену в сумасшедшем доме. Один буйный, одна сомнамбула депрессивная, один бродящий вокруг хохочущий псих.

Тем временем возвращается Писатель. Он отсмеялся и реально пережил психосферную медиацию, о чем рассказывает. Как стал богом, а вернее бог стал им, и рассмеялся над миром, ибо если ты бог, то ничего более не остается, как смеяться. Он как настоящий писатель толкнул нам воодушевляющую и интереснейшую речь о сущности пережитого и вообще того, чем мы занимались в ту ночь как первопроходцы в своем роде. Не буду пересказывать ее содержание здесь, ибо он сделает это лучше. Помню, однако, что в свете костра и плескающихся в крови психоделиков, лицо Писателя обрело черты демонические. Чуть ли не с рогами. В каком-то смысле он и был тогда демоном, а нам всем стоило бы взять с него пример в нашем нелегком деле.

[…]

Писатель вещал у костра:

• Однажды студент спросил профессора-психиатра – в чем смысл жизни? Профессор ответил, что точно не знает, но есть способ узнать – и провел студентам экскурсию по клинике:

Вот здесь лежат депрессивные и подавленные – они только начали что-то подозревать. Здесь, в обитых мягким боксах, содержатся буйные – они уже далеко зашли в понимании смысла жизни, но остановились на полдороги. А вот тут у нас живет человек, который без конца хохочет во все горло и не может остановиться – вот он окончательно во всем разобрался.

Вот вы скажете, что это старый анекдот, баян. Но правда в том, что студентом был я, а профессор Гамбург – историческое лицо, светило советской психиатрии. И если бы жизнь повернулась иначе, я стал бы психиатром, например, и профессионально занимался бы познанием и ремонтом этого сложного фильтра – нашего разума. Как бы то ни было, а профессор оставил заметный отпечаток в моей голове.

Знаете, что такое ноосфера? Это биосфера, разумно управляемая человеком, от греческого ноос – разум. Но я считаю иначе. Ноосфера состоит из связей интеллектов и оплетает Землю как мицелий. Наши мысли сплетаются и воздействуют на нас, даже сквозь время. Мы встретились здесь потому, что грибницы соединились таким образом и мы оказались одного поля ягоды, то есть грибы. Но царство грибов столь же разнообразно, как царство людей, и потому вокруг нас самые разные виды, каждый со своим мицелием. Есть ценнейшие грибы и есть подделки под них, которые встраиваются в грибницу лишь затем, чтобы перекачивать интеллектуальный ресурс на себя, вместо двусторонних связей. Есть опасные ядовитые твари, есть раздутые ЧСВ грибы, что взрываются облаком вонючих спор при первом же контакте, есть проникающая всюду плесень …

• Так ты окончательно во всем разобрался? – перебил Сталкер.

• Когда хохотал – безусловно. Ведь я стал богом! Кажется, я даже был способен на чудеса. Когда я, еще хохочущий, подошел к костру, надо было попросить меня налить чаю. Я-то не знал, что термос пуст и потому налил бы с легкостью. Как же хохотал Иисус, превращая воду в вино или оделяя тысячу человек пятью рыбами, да я практически видел это.

• Иисус-то вряд ли хохотал, он плохо кончил…

• Как человек, но не бог. Его ученики, эти ничего не понимающие мрачные фанатики, зацикленные на концепте Мессии, извратили все! Иудеи того времени были самой логоцентричной культурой Ойкумены, буквально помешанной на текстах, оттого-то они, встретив богочеловека, распяли его прежде всего в своих головах, на прокрустовом ложе соответствия Писаниям и Пророчествам. Бог стал человеком, чтобы человек смог стать богом – и это не теологические рассуждения, а точное описание конкретного способа психосферной медиации (мой случай) - вот главный посыл и откровение, вот история Иисуса, ниспровергающая и Храм, и его служителей, и тома священных текстов, но что с ней сделали? Ее записали те самые фарисеи, саддукеи и книжники, записали так, как хотели и могли. И никто ничего не понял. А я когда-нибудь напишу вещицу «Смешно быть богом или Христос хохочущий». Христианская идея Imitatio Christi (подражания Христу) основана на абсолютно ложном образе, как и концепты грехопадения и искупления. «Я и Отец – одно» - вот крупица сохранившейся истины, за это его и убили. Впрочем, Иисус связался не с тем богом, возможно, ему действительно было не до смеха. Поймите – это уже была эпоха театра, ставшая трагедия – трагедия не только человечества, но и его контрагентов.

Великое создание античного искусства театр поставил точку в единении людей и богов, навсегда разделив их на акторов и зрителей – и неважно, кто есть кто в какой момент. Культура взрастила барьер между сценой и зрителями, снять который мы не можем до сих пор. До театра общим литургическим действом была мистерия, не разделяющая актеров и зрителей – все участники были действующими лицами, как в неолите. Все мисты одновременно были и людьми, и богами – ну или демонами (даймонами), если хотите. Тысячелетие Элевсин был прямой антитезой театру, люди и боги узнавали себя друг в друге и сливались воедино, покатываясь со смеху и купаясь в волнах любви и вакхического веселья.

Впрочем, я стал слишком серьезен – оборвал Писатель и рассмеялся.