Александр Иванов: Явление Христа народу
Лилия Ратнер: Искусство: язык Бога. От античности до авангарда
Издательство «Никея», 2018
«Явление Мессии», или, как позже назовут созданную им картину, «Явление Христа народу» (1837–1857). Иванов считал, что эту тему он должен воплотить так, чтобы люди поняли, что это такое — пришествие Христа в мир. Но ведь, судя по реакции на картину Брюллова, это никого больше не волновало? Образ Христа чаще всего воспринимался в ряду других, так называемых «исторических» персонажей. Главное было хорошо построить композицию — это художники умели, этому их отлично учили. Гармония, ритм, цвет — вот чему придавалось огромное значение. А христианский сюжет был лишь поводом, чтобы все это продемонстрировать.
В этом контексте выбор Ивановым немодного сюжета был довольно смелым, однако его новаторство не столько выборе сюжета, сколько в отношении к главному герою картины — Иисусу Христу.Не забудем, что Академия художеств — порождение XVIII века, эпохи Просвещения и откровенного атеизма, культивировавшей неизменную иронию и скептицизм по отношению к вере и Церкви, исповедовавшей культ наслаждения. И кажется, что переход к романтизму был естественен. Но зачеркнуть прошлое, забыть разрыв с Богом невозможно, человек не только сам хочет творить свою судьбу, но и знать, по каким законам она творится.
В. Г. Белинский, очень популярный в то время критик, писал: «…нам мало наслаждаться искусством, мы хотим знать, без знания для нас нет наслаждения». Эпоха, поддавшись искушению рационализмом, хочет «знать» и «понимать», хочет «поверить алгеброй гармонию», сохранив
при этом природу гармонии.
И вот в это сложное время Иванов практически всю свою жизнь отдает величественной проповеди христианства через свое поистине ренессансное произведение, пытаясь познать то, что дается только верой. Конечно, картина, в отличие от «возвышающего обмана» брюлловской «Помпеи», была встречена современниками более чем холодно. Блистательное мастерство, удивительная честность, жажда веры художника разбились о равнодушие зрителей. Сам Иванов ненадолго пережил свою картину — через два месяца после того, как привез ее в Россию и получил этот холодный прием, он умер. И только сейчас мы, увидевшие так много в ХХ веке, начинаем понимать тайну этого произведения, в котором есть откровения и о роли художника, и о его современниках, да и о нас, потомках.
Картина кажется композиционно простой. Но в ней есть очень много особых, важных моментов. На первом плане толпа, по-разному принимающая Мессию. В глубине — Он сам. Нам привычнее рассматривать сюжет слева направо. Но попробуем прочесть эту композицию как текст, как Слово, написанное на языке народа, к которому Мессия пришел, то есть справа налево. В восприятии этой картины невозможно разорвать Слово и Образ, а европеец не может забыть, что «в начале было Слово»...
...На берег Иордана приходит Христос, а пустынник и аскет Иоанн Предтеча, будучи последним настоящим пророком Ветхого Завета, узнал в Нем Того, Кого напряженно ждали все иудеи, — Мессию. Итак, мы видим: справа толпа фарисеев, повернутых спиной к Иисусу. Их лица и позы демонстрируют неприятие и осуждение. Кажется, что группа эта оползает вниз, словно наткнувшись на незримую преграду. Она немного уплощена, расплющена и выглядит цельным монолитом, который выражает суровое, даже озлобленное отторжение Мессии.
В этой группе есть человек в красном — Иванов написал его с Гоголя, с которым очень дружил в Италии. Гоголь, к слову, был очень недоволен, что его поместили в толпу фарисеев. Правда, этот персонаж оглядывается на Христа.
Группа, которую Иванов расположил на первом плане картины, образует как бы архитектурный фриз, справа и слева замкнутый, как колоннами, парами (справа — мужчина и мальчик, слева — старик и мальчик, так называемый Дрожащий). Обе пары повернуты к зрителю, и глаза их устремлены на Иоанна Предтечу. На лицах робкая надежда. В центре — спина сидящего старика, такая тяжелая, дебелая. Это как бы символ ветхозаветного иудея,
который хотел бы, может быть, встать и пойти навстречу Христу, но не в силах это сделать.
Сидящий на корточках раб — ключевая фигура композиции толпы. Он явно не иудей, а из язычников. На его замученном лице — радость и счастье, он еще не видит Мессию, но слышит то, что говорит Предтеча, и в нем просыпается надежда. Иисус пришел в первую очередь к таким, как этот раб. Тут все многозначно: поза, свет, озаряющий лицо, улыбка безоговорочной радости.
Взгляд раба прямо приводит нас к могучей, больше натуральной величины, фигуре Иоанна Предтечи, как бы раскрывающего объятия навстречу Христу. В левой руке Иоанна крест, правая указывает на Идущего, но по сути дела — на толпу фарисеев, обличая их неверие. Фигура юного Иоанна Богослова, следующего за Предтечей, напоминает огненную птицу, распростершую крылья. Он, прекрасный — сама любовь. За ним идет уверенно Петр, он направляется к Мессии, но оглядывается на брата Андрея, который, по преданию, крестил Русь. Движение этих трех апостолов неожиданно завершается, затормаживается фигурой так называемого Сомневающегося — агностика.В центре, в тени руки Крестителя, художник изобразил себя. Одетый в европейское, а не в библейское платье, в шляпе паломника, автор объединен в одну группу с Предтечей и Иоанном Богословом, составляет с ними своего рода триумвират.
Предтеча — это призыв к покаянию. Иоанн Богослов символизирует радостное приятие Благой Вести, дух Нового Завета. А сам автор, я думаю, воплощает честный взгляд, напряженную мысль, вопрошание, новое время.
Теперь давайте посмотрим на самого Мессию. Иванов написал Его крупнее, Он больше, чем должен быть, учитывая перспективу. Не совсем понятно, Он идет или стоит, Он как бы двигается — но придет ли Он? Мы видим, что в картине два пространства. Искусствовед Михаил Алленов, размышляя над этой картиной, определил эту двойственность так: сложное, сплетенное в смысловое и эмоциональное единство пространство, где обитают
люди, и другое, недосягаемое, где находится Мессия.
Это второе пространство существует отдельно, как бы неслиянно с первым. Между Мессией и остальной группой — незримая преграда. Христос кажется парящим над головами толпы. Он нисходит к ним, а они могут только созерцать Его. Алленов пишет: «Расстояние, разделяющее зрителей „здесь“ и Христа „там“, невозможно мысленно измерить количеством шагов, пространство это поистине безмерно».
И объясняет дальше: «Смысл этой магии в том, что, рассматривая изображение, мы из близкого сразу шагаем в далекое — природа встает, возникает, является сразу как далекий образ, остающийся за магической чертой недоступности… Фигура Христа кажется и близкой и далекой. Он „здесь“ и „там“ одновременно. Он „на пороге как бы двойного бытия“».
Такое пространственное решение вполне отражает духовное состояние людей XIX века: многие из них от души хотят верить и даже встретиться со Христом, но встреча, скорее всего, не произойдет — то ли Он мимо пройдет, то ли не получится преодолеть невидимую преграду между Иисусом и толпой.
Пейзаж в этой картине играет особую роль. Природа чутко реагирует на чудо явления Мессии, а художник раскрывает нам смысл событий и через пейзаж. Пейзажных эскизов Иванов написал столько, что можно только из них создать целую галерею! Пожалуй, он предвосхитил язык импрессионистов, настолько картины природы полны воздуха, настоящей свежести. Действие происходит на берегу Иордана.
Христос идет к толпе, как бы спускаясь с гор, подернутых любимой итальянскими живописцами голубоватой дымкой — сфумато. Небо над головой Иисуса — явно утреннее, рассветное, тогда как в левом верхнем углу картины оно скорее закатное. Эта двойственность времени отражает ситуацию неустойчивого внутреннего равновесия. И здесь не только разные времена дня изображены в картине, но и разные времена года. В группе деревьев слева сухая ветвь оливы похожа на вскинутую в прощальном жесте руку, а к людям же и Самому Христу обращена другая, молодая ветка, полная жизни — как полно жизни Его Пришествие. Собственно, это не только времена года, это еще и духовное событие: старое уходит, новое нарождается.
В процессе работы над холстом взгляды Иванова претерпели сложную эволюцию. Ему, как истинному сыну своего времени, когда умами владели Шеллинг и Гегель, а сам художник зачитывался Штраусом, было свойственно желание «знать» и «понимать». Однако хотя некоторый рационализм в картине ощутим, но, вопреки влиянию немецкой философии, христианская идея в ней побеждает. «Человечество на перепутье из физических сил в духовные» — так сам Иванов определил свое видение.Однако при этом он считал, что за 20 лет работы над холстом утратил веру.
Лилия Ратнер - художник, искусствовед, книжный иллюстратор