НАДО БЫЛО, ЧТОБ Я ЖИЛ

Фёдорычу снова приснилась война. Сержант Георгий Глушенков опять, уже в тысячный раз, палил во «фрица» из своего раскалённого от стрельбы «Максима», и кричал не своим голосом номерам, чтобы скорее тащили ему патроны… Старик открыл глаза, с трудом осознав, что это снова был сон. Один и тот же. С облегчением вздохнув, Фёдорович, не спеша, встал. Прошёл через комнату в кухню, на ходу поприветствовав своего деревянного друга Оболтуса, которого ветеран сделал из корня спиленной берёзы. Через полчаса ветеран будет пить чай и вспоминать «проклятую», что снится ему вот уже 64 года. Потом старик достанет старый альбом с военными фотографиями, долго будет смотреть в глаза своим однополчанам, из которых он остался почти один.

Мы думали, война почти закончилась

Родился мой седой герой, как и очень многие в то время, в небогатой, но многодетной крестьянской семье 15 апреля 1918-го года. Житья Георгия Фёдоровича, дай ему Бог здоровья, на сегодняшний день уже 91 год и восемь месяцев.

Жил он мальцом в те далёкие годы в Чите на Камчатской улице, по нынешнему - улице Столярова. Отец мальчика был безруким инвалидом русско-японской войны. Он был образованным по тем временам человеком - закончил Ленинградскую духовную семинарию, был певчим. Мать - крестьянка села Александровка, шила, вязала, вела домашнее хозяйство да за детьми приглядывала.

-Было время, когда отец увёз нас на свою родину в Нижегородскую губернию в село Новый Усад, что в 12 верстах от Арзамаса, - рассказывает ветеран. - Но жить там родители не смогли - трудно было, да и мать как-то привыкла к забайкальскому солнцу, а там всё больше пасмурно.

Прожив пару лет на новом месте, семья Георгия Фёдоровича вновь возвратилась в Читу. Жить тогда было непросто. Не помогла даже коровёнка, оставленная для семейства их другом-подполковником, который уехал служить в Монголию. Маленькому Жорке учиться бы да учиться, но жизнь заставила его бросить школу, и в пятом классе Жорка устраивается в Читинский лесхоззавод коногоном. Мало-мало семье жить стало полегче. Потом мальчишка работал на складе, сортируя пиломатериалы, затем грузчиком на универсальной базе, а в 34-м пошёл на курсы метеорологов. Так судьба забросила Георгия Глушенкова в метеослужбу, где затем пройдёт вся его жизнь, и где в 1983-м из него выйдет…

1941-й раскалённый год Георгий Глушенков встретил уже взрослым человеком, за плечами которого был законченный рабфак и несколько освоенных специальностей в строительном батальоне.

-Мне на тот момент уже 25 годков стукнуло, - говорит дед Георгий. - В 1942-м году мы ведь как думали - мол, война почти закончилась. Наши к тому времени уже Сталинград отбили, щас войне конец, а мы ещё и пороху не нюхали. В общем, попросились мы на фронт. Попадаем мы в Гороховецкие лагеря. Знаменитая была 65-я учебно-снайперская дивизия. Проучились мы месяцев шесть и отправились на фронт под Харьков, там в то время сильные бои были. Это был уже 1943-й год, где-то ближе к осени. Попали мы в 12-ю Краснознамённую орденов Суворова и Богдана Хмельницкого Волноваховскую мотострелковую бригаду, которая входила в состав 11-го Краснознамённого Радонско-Берлинского танкового корпуса. Дали нам станковые пулемёты и сказали: «Отныне вы командиры пулемётных отделений».

Приказ есть приказ. Стал с той минуты Георгий Глушенков пулемётчиком. Очень скоро он освоил станковый пулемёт «Максим», с которым пройдёт от Харькова до самого Берлина.

-Пулемёт был знатный, - не без гордости говорит дед Георгий, – но мог, зараза, перегреваться. Больше двух коробок не выстрелишь, а то вода могла закипеть, и кожух разорвало бы. Он ведь с водяным охлаждением был. Ствол прятался в кожухе, в который наливалось 4 литра воды, а так, хороший пулемёт был. Прицельная дальность стрельбы составляла 800 метров.

Да, с такой машиной можно было воевать, недаром её поставили на вооружение в Красной армии ещё до войны. Кстати, изобрёл пулемёт «Максим» американский инженер Хайрем Стивенс Максим. Было это в далёком 1883-м году.

«Немцы!»

Как и большинство солдат Великой Отечественной, Георгий Глушенков был ранен, причём трижды.

-Первый раз меня ранили свои же, из танка Т-34. – Дедушка посмотрел на мою реакцию и снова улыбнулся. – Вы не удивляйтесь, на войне и не такое бывает. Это было в Польше. Остановились мы в какой-то деревне, а там местные поляки столы накрыли, чего-то они там праздновали. На войне всегда есть хочется, ну, мы и пощипали маленько те столы. Бегом похватали на ходу, что под руку попалось и в укрытие. В клуню, значит, зашли, так у поляков сараюшка называлась, и в сено, чтобы хоть маленько поспать, а рядом с нами наши танк Т-34 поставили, на который мы пулемёт заранее водрузили на всякий случай. Спать тогда шибко хотелось. На войне бывало, на марше шли по 5-7 дней без отдыха. Как хочешь, так и выворачивыйся. Я сам видел, как ребята мои на ходу спали, особенно патроноподносчики. Бывало, спящие целой цепочкой друг за другом уходили в сторонку. Мы уж Бога иногда молили, чтобы фрицы по нам стрельнули, а мы бы уж немного вздремнули, минут пять-десять. На войне и этого времени хватало, чтобы силы подкрепить.

Во время короткого солдатского сна разбудил сержанта Глушенкова чей-то крик: «Немцы!» Рассказывая об этом, дед Георгий весь напрягся, будто снова оказался в том коротком бою:

-Гляжу, метрах в сорока от нас немцы по дороге бегут. Я на броню к пулемёту. Только стрелять собрался, и тут танкист наш лупанул по фрицам из танка. Я как раз под самым дулом сидел. Меня сразу с танка на землю сбросило, но я успел пулемёт с брони стащить. После выстрела шум сильный в голове пошёл, и я перестал слышать.

Слух к сержанту Глушенкову вернулся только через месяц.

Девять миллиметров до сердца

Наш разговор плавно перешёл ко второму ранению деда Георгия, и тут меня ждал неожиданный сюрприз.

-А сейчас я вам кое-что покажу, - неожиданно сказал дед Георгий.

Ветеран долго искал «кое-что» сначала в шкафу, потом в соседней комнате и, наконец, радостный вынес в гостиную полевую сумку. Аккуратно вытащив из кармашка сумки пластиковую ампулу, дедушка негромко сказал: «Это мой осколок. Вытаскивайте осторожно, только я вам сначала бумагу дам, чтобы он не укатился никуда».

Маленький, заржавевший, но тот самый – настоящий, с войны, осколок лёг на белый лист. Трудно описать, что я почувствовал при этом. Но этот момент запомнился мне надолго. После войны осколки часто выходили из деда Георгия. Этот, предпоследний, вышел из ветерана в 1983-м после воскресника в метеослужбе.

Ранило Георгия Фёдоровича в Седельце под Варшавой после взрыва немецкой мины. Взрыва от мины сержант не слышал. Только почувствовал сильный удар в плечо и в грудь и нестерпимую боль.

-Тяжёлое ранение получилось, - вздохнул дед Георгий. – Я после того ранения много крови потерял. В коме несколько дней был. В госпитале месяцев пять провёл. Много я тогда осколков поймал, один до сих пор во мне сидит.

Георгий Фёдорович достал с полки несколько рентгеновских снимков. Взяв один из них, дедушка подал его мне: «Вот он». - На снимке отчётливо было видно белое пятно в грудном отделе.

-Девять миллиметров до сердца не достал. Так и хожу с ним. Я-то думал, что он маленький, а он 14 на 12 миллиметров оказался.

Надо было Боженьке, чтоб я жил

Всякое бывало в солдатской судьбе фронтовика, и чудеса тоже. Для кого-то чудо – апельсины на берёзе, а для моего героя чудом стали несколько эпизодов, в которых он неведомым образом остался жив.

-Было у меня несколько чудесных моментов. Одно из них случилось в Седельце. Отошли мы после одного боя на свои позиции, а у меня окопчик был - «положение лёжа», чтобы в него можно было только лечь и туловище скрыть. Выкопал я его прямо по моему росту и ширине. Лежал я, лежал, вёл стрельбу и решил покурить. Мы для этой цели специально ползали в ров позади нас. В окопе-то курить никак нельзя – немецкие снайперы по дыму быстро вычисляли.

«Ушёл» сержант Глушенков курить в ров по-пластунски, а в это время немец начал миномётный огонь по нашим позициям.

-Я - в рощу, - продолжает дед Георгий. - Вокруг нас дубы, ясени росли огромные. Мины в крону или в ствол дерева попадут и нас сверху осколками, как дождём, осыпает. Слева, справа от меня ребят ранило, а меня нет. Вот вам и чудо. Прихожу в окоп, а в него в самую серединку мина угодила. Вот и ещё одно чудо. Надо было Боженьке, чтоб я жил. Надо.

Но бывали и курьёзные моменты, а куда без них – жизнь есть жизнь.

-Мы когда до Германии добрались, какую-то деревню заняли. Был там парфюмерный магазин. Мы грязные были, все в земле, в глине, смотреть страшно. Я ребятам говорю: «Давайте флаконам горлышки отбивайте и на себя лейте!» - Отмылись мы маленько, а потом меня ранило. Привезли меня на операцию, дали эфир. И тут я вижу, что сижу в окопе, хочу стрелять, а мне не дают. Я матерюсь: «Мать-перемать, не догнать-не поймать!...» - Потом, дынь-нь. Вижу, что лежу на операционном столе и понимаю, что у меня галлюцинации были. Давай перед сестричками извиняться. И тут они меня нюхать начали. Я спрашиваю: «Вы чего меня нюхаете?» - «А вы, - говорят, - один у нас такой с запахом попались». – Тут я им эту историю с парфюмерией и рассказал.

От автора

Повидал дед Георгий много, пережил ещё больше. Гонял бендеровцев в 43-м в боях Луцк-Ковель-Ровно, там те часто лютовали. Бывало, поймают нашего солдата, всего изрежут на ремни да на звёзды, на брёвна положут, и по речке пустят. Ел мертвячину вместе с другими бойцами, когда есть больше нечего было. Как-то раз несколько дней питались сырым мясом убитой лошади. Видел дед Георгий и отвагу, и трусость. Но мой герой и сейчас не спешит никого обвинять.

Прощаясь с Георгием Фёдоровичем, я попросил его что-нибудь сказать своим однополчанам, но в ответ я услышал грустное:

-Я бы пожелал, да некому уже. Все почти поумирали. 18 октября в Перми скончался мой второй номер Шафкат Муртазин. Один я остался…

На встречу с очередным ветераном меня каждый раз подхлёстывает совершенно убийственная мысль о том, что очень скоро не будет этих людей, в которых доживает свой срок особенное время и неповторимый мир с его поистине народным и некнижным своеобразием. Не слушайте тех, кто утверждает, что хоронить ещё живых – цинично. Цинично молчать об этом, полагая, что ветераны – этакие «вечные боги». Да, написано и снято о войне много, но всё ли и так ли, как надо и вся ли рассказана правда?

Год-два или пять и большинства из них, если не всех, мы уже никогда не увидим, разве что останутся фильмы и книги о них, редкие фонограммы с их голосами, фотографии из семейных альбомов. Как много теряют те, у кого ещё живы их деды-ветераны, но кто так и не удосужился ни разу расспросить их о том, что они пережили. Их осталось, действительно, уже совсем немного – солдат Великой Отечественной. Именно поэтому о них нужно рассказывать сейчас, чтобы не жалеть потом.

Максим Стефанович, Чита, 2012 г.

Фото автора

#деньпобеды #девятоемая #9мая #великаяпобеда #80летпобеды #советскийсолдат #ветеранывеликойотечественнойвойны #фронтовики #максимстефанович