«Белые бушлаты»

После возвращения из ДНР, где я оказался так же неожиданно, как и уехал оттуда, мне казалось, что материал о военных врачах я напишу легко, буквально в два щелчка. Но чем больше времени проходило, тем больше вопросов ставила передо мной как сама моя командировка в ДНР, которой я перепугал половину знакомых и родни, так и тема военной медицины – слишком много информации, которую я не имел права озвучивать, оказалось за рамками материала, и в то же время, этой информации оказалось слишком мало.

Я понимал, что должен был написать так, чтобы не вызвать своим материалом недопонимание у людей, знающих не только военную медицину, но и тех, с кем мне довелось пообщаться, кто полтора года штопал и перевязывал парней, вставших на защиту своей земли и своих родных.

Прошло несколько дней, прежде чем я решился писать о людях в «белых бушлатах». Всю дорогу из Донецка до Москвы я вспоминал госпиталь, у ворот которого я встретил высокого бородатого ополченца с автоматом и «дядю Мишу», как прозвали бойцы заведующего хирургическим отделением реабилитационно-восстановительного лечения.

Ну, вот… Немного подготовил вас к разговору о военной медицине. Теперь, собственно, само интервью, которое началось очень осторожно, практически в официально-деловом стиле.

-Расскажите о себе.

-Что о себе рассказать? Зовут меня Андрей Валерьевич, фамилия Полежай. Заведую хирургическим отделением реабилитационно-восстановительного лечения. Из госпиталя со мной сюда ещё три военврача перешли. Теперь наш бывший теперь уже госпиталь называется Донецкое клиническое территориальное объединение. Место, где мы с вами находимся, это – кабинет приёма хирурга и травматолога. Обслуживаем мы сейчас, в основном, пострадавших во время боевых действий. То есть, основная масса пациентов – это военнослужащие, которым мы устраняем последствия травм и ранений. Ну, и гражданские обращаются.

В это время в кабинет Андрея Валерьевича вошёл тот самый высокий бородатый ополченец с автоматом, которого я встретил у ворот госпиталя. К моему удивлению, ополченцем оказался… начальник первого военного госпиталя – Эстет. Эстет – это для своих, а для прочих - Владимир Валентинович. На мой вопрос: «Это фамилия и позывной?» - Эстет, улыбаясь ответил:

-Был такой товарищ, он себя называл Ленин. Вот это приблизительно оттуда.

Уже через минуту интервью с «дядей Мишей» плавно перешло в доверительный разговор.

-Вообще, у истоков госпиталя стоял Андрей Валерьевич – я пришёл немного позже, по крайней мере, то, что застал я, было готовым сформированным структурным подразделением – полноценным госпиталем легкораненых, который брал на себя достаточно крупные функции. Приёмно-сортировочное отделение у нас занималось распределением раненых в централизованные лечебные учреждения, такие как больница Калинина, Республиканский травматологический Центр. Лёгкие ранения, как хирургического, так и терапевтического профиля, мы, как правило, лечили здесь. На тот момент у нас работало два хирургических отделения, каждое на 50 коек и 20-тикоечное терапевтическое отделение.

-По загрузке это было для вас много, мало?

-Нет, учитывая количество врачей… Единственная сложность была в том, что всё это было сплошной волонтёрской работой. За всё время мы не получали никаких преференций или денежных вознаграждений. Стабильной зарплаты не было. Всё было на сплошном людском энтузиазме.

-Как питались?

- Гуманитарная помощь. Она была как адресная – из общественных движений, так и… Перечислять это долго, да и делать на этом сейчас акцент просто нет смысла.

-Какой был рабочий график медперсонала?

Эстет и «дядя Миша», переглянувшись, иронично улыбнулись в усы.

-24 часа 7 дней в неделю. Мы здесь жили. Раненые приходили круглосуточно, абсолютно не завися ни от дня, ни от ночи. В основном, приходили военные, поскольку госпиталь сразу позиционировался как военный, поэтому здесь гражданских лиц, в общем-то, и не было, да по сути и незачем им было здесь лечиться. Была масса больниц, которые занимались гражданским населением. Мы брали на себя специфический контингент, специфический в нашем сегодняшнем свете. Это всё-таки ополчение было – люди военные, люди в форме, люди с оружием.

Специфика военной медицины и гражданской имеет достаточно серьёзные различия. Главное отличие в том, что психотип людей, которые выходят из боя и попадают в госпиталь после ранения, резко отличается от психотипа обычных пациентов. Мало того, что это физическая травма, но это ещё и психологическая травма, прежде всего – стрессы, страхи, срывы нервные, неврозы – всё это присутствовало. Некоторые бойцы даже просто спали с оружием – они не могли его из рук выпустить. Приходилось уговаривать, общаться с ними для того, чтобы они осознали тот факт, что они сейчас находятся в дружественной обстановке в лечебном учреждении на мягкой чистой постели, в уютной обстановке, для них комфортной, что они уже не в бою. Это было самое главное, потому что они из боёв выходили неделями, особенно во время первых военных событий.

-Как и чем вы помогали таким бойцам?

-По-разному. И медикаментозно, и реабилитационная служба у нас была налажена великолепно. Рефлексотерапия была, массаж, музыколечение, психолог… Да мы сами, по сути, были психологами. У нас стоял прекрасный аквариум на втором этаже, был святой уголок. К нам раз в неделю приходил батюшка - служил здесь молебны за здравие бойцов ополчения и всё – потихоньку они восстанавливались. То есть, они были в той среде, в которой им необходимо было находиться. Им никто не противоречил, не было никаких недоразумений, никто не обвинял их в том, что война началась, что они взяли в руки оружие и начали неугодную власть свергать.

-Неужели были такие обвинения?

-Были. К сожалению… Даже я такие фразы неоднократно слышал. Мне самому не раз говорили: «Ты – русский, ты привёз мне сюда войну». – То, что я войну точно не привёз – это факт, а всё остальное…

-Расскажите о характере повреждений у бойцов? Какие травмы были преимущественно?

-В основном, бойцы поступали с минно-взрывными травмами и с осколочными ранениями - как слепыми, так и касательными.

-Какие повреждения от мины? Мелкие, крупные?

-Абсолютно разные бывают. Речь идёт о типе взрывоопасного предмета. Если это ВОГ – осколочно-гранатомётный боеприпас из подствольного гранатомёта, то он, конечно, будет отличаться от мины 82-го калибра или 120-го. А 152-й снаряд – это вообще страшная вещь. Хотя пуля – это тоже снаряд, только очень маленький. Поэтому каждый тип снаряда вызывает разные типы повреждения, как и гранаты. Есть гранаты, которые снабжены осколочно-деформирующими элементами всевозможными, но гранаты сами по себе являются толстостенными взрывными элементами, поэтому осколки все, как правило, крупные, обладающие достаточно большой убойной силой, либо это мелкие осколки, наподобие фольги, которые остаются в теле… Минно-взрывная травма подразумевает одновременно и баротравму, и контузионный элемент, и аудиотравму, влекущую за собой потерю слуха. То есть, это сложная комплексная травма.

-Сколько людей в сутки на тот момент принимал госпиталь?

-Были дни, это когда только начинались активные боевые действия, когда поступающих измеряли КАМазами, если честно…

Слушая Эстета, «дядя Миша» добавляет:

-Скажу так. Первые раненые были во время Славянска – вот оттуда сначала выходили ребята, потом пошёл Аэропорт. Значит, здесь у меня в отделении 50 коек было заполнено и в коридоре столько же бойцов лежало.

-Какой была нагрузка на одну медсестру?

-Работали три перевязочных сестры на сто человек. Постовые медсёстры работали отдельно. Из врачей были два хирурга, терапевт и анестезиолог. То есть, четыре врача в смене получалось. Была у нас ургентная большая операционная, то есть, экстренная, куда сразу с поля боя привозили бойцов и сразу на стол клали. Там делали первичную хирургическую обработку, а дальше пацанов поднимали в отделение. Поток был очень большой, поэтому поднимали на носилках. Процентов 80 бойцов поступали без какой-либо первичной медицинской помощи и обработки. Кто-то тряпкой перемотан, кто-то бинтом. Бойцов с ожоговыми травмами мы всегда направляли в наш специализированный ожоговый центр.

-Что запомнилось больше всего?

Эстет после небольшой паузы:

-Запомнилось время, когда мы работали в Аэропорту в составе выездной медицинской бригады и в посёлке Спартак. Вот это самые яркие были впечатления. Там был частный сектор - расстрелянный, брошенный. Мы нашли какой-то заброшенный дом, который немного обжили и подготовили под перевязочную…

-Рядом с вами были попадания снарядов?

«Дядя Миша» и «Эстет» в голос:

-Конечно, сплошь и рядом. Работали и спали только в бронежилетах.

-Насколько нервы были на пределе у вас, вообще у медперсонала?

ДМ: Всё было потом.

Э: Да - всё оценивалось и вспоминалось потом.

Вспомнив горячие дни 2014-го, «дядя Миша», отбросив в сторону официоз, стал просто рассказывать о том, как работали он и его коллеги:

-Мы по суткам работали. Отмолотила бригада сутки, приезжаешь, снимаешь броник, халат одеваешь, и потом уже накатывает: «Ё-моё, чё ж было-то за сутки? Охренеть, чё было!» - Страшно всё-таки!

Эстет, не выпуская из рук «калаш», сдвинул фуражку на затылок и улыбнулся.

-Рассказать вам забавный случай из собственной военной практики?

-Конечно!

-Был у меня случай интересный, почти смешной, хотя смеху-то, конечно, мало было. В общем, привезли к нам бойца, который очень боялся уколов. Поступил он к нам с множественными осколочными ранениями нижних конечностей. Ну, и вот… Завозим его в перевязочную, и я говорю ему: «Давай мы тебя сейчас аккуратно обезболим, тебе сразу будет хорошо, комфортно…» - Я тут отвернулся, давай набирать буторфанол, и пока я всё готовил, боец этот начал отползать от меня по полу на руках, чтобы ему только укол не сделали, настолько он уколов боялся. Вот это, наверное, самый такой яркий и необычный был момент… Потом я того бойца всё-таки обезболил, и он успокоился. Но это был один такой случай, а вообще, бойцы на нас смотрели с надеждой.

В это время Эстет встаёт, лязгая автоматом:

-На этом пока хватит с разговорами. Идти надо… Дела…

«Дядя Миша» жмёт коллеге руку: «Ладно, Вовка. Давай… Звони, если что – я на месте постоянно». – Дела Эстета были действительно неотложными - на следующий день «дядя Миша» и «Эстет» будут хоронить скоропостижно скончавшегося от инфаркта коллегу. Дальше мой разговор пошёл уже с «дядей Мишей».

-В чём состояла работа выездных бригад и какой объём медицинской помощи они оказывали на месте?

-Мы оказывали, как правило, первую медицинскую помощь. Наша задача была довезти бойцов живыми до госпиталя. У нас был осмотр, диагностика, остановка кровотечения и обезболивание - сразу на вену уходили, и пошли повязки накладывать, а дальше - в скорую. Набираем полный кузов и - в госпиталь. Бригада у нас состояла из анестезиолога, хирурга и водителя-санитара…

-Опишите сам момент работы выездной бригады. Что там было, керосинки, свечи, какие-то лампы?

-У нас был генератор дизельный и светомаскировка. В принципе, всё. И наша бригада… Одна из комнат дома была задействована под перевязочную. Был и бензиновый генератор, но он, собака, дохрена бензина жрал, и мы воспользовались дизельным. В принципе, нам его мощности с головой хватало, плюс соседи нас питали. Бригада состояла из врача-хирурга, врача-анестезиолога и водителя-санитара. Иногда с нами выезжал фельдшер. И вот эта бригада заступала на сутки. Через сутки приезжала другая бригада, мы менялись, если надо – дозаправлялись. Ребята из ближайшего подразделения постоянно помогали топливом.

-В чём была главная сложность?

-Топливо заправить и успеть отвезти пацанов. Вот главные сложности были.

-А поесть, поить, отдохнуть

-Мы тогда об этом не думали. Не до того было. Я без всякого пафоса говорю. Когда вокруг всё рвётся и когда у тебя на столе пацан, из которого кровь льётся, какие там «поесть»- «поспать»…

-Сколько человек у вас получалось в сутки в среднем?

-По-разному. Это вы за выездную бригаду спрашиваете?

-Да.

-Самый запомнившийся день у меня был - второй день Пасхи в прошлом году, это у меня получилось 16 выездов. У нас была скорая помощь - «пыжик» мы её называли. Сложность была в том, что по нам то и дело лупили. Были такие случаи, когда медиков обстреливали, и тут спасало только мастерство водителя. Помню, что ехали мы тогда очень быстро. За девять минут долетали. В газете «Макеевский рабочий» корреспондент потом написала статью - она тогда выезжала на передовую, провела с нами сутки, и вот потом статью написала «Девять минут жизни». Если хотите, я потом принесу вам эту статью. Вы там почитаете, там всё расписано популярно, за сколько мы долетали до ближайшей травматологии и нейрохирургии – это, в основном, были Аэропорт и Спартак. Там били мины, в основном.

-Страх был?

-Был, но потом... Тогда просто работа была. Я ведь участник ликвидации Чернобыльской аварии, так что, определённый психологический опыт был. В своё время закончил военную кафедру, получил лейтенанта, есть даже 9 прыжков… Тогда, это 2014-й год был, основную массу ополченцев составляли парни, которые уже держали в руках оружие. Это были осознанные люди, взрослые, в принципе, 60-го года, после Афгана, прошедшие горячие точки. Молодые бойцы шли, конечно, но их немного было. Шли те, которые имели навык обращения с оружием, которые прошли хотя бы срочную службу - советскую армию или украинскую. То есть, приходили люди грамотные в военном отношении. Короче, отличить автомат от пистолета могли – не вопрос. По тактике ведения боя, может быть, не все были командирами – это да, но на блокпостах ребята стояли грамотные, только тактической начинки не было.

-Ошибусь ли я, если скажу, что в военное время врач должен уметь не только шить и уколы ставить, но и иметь военную подготовку?

-Да, но у нас есть такие военные врачи, которые не имели никакой военной подготовки, но стали военными врачами. Поэтому тут не вопрос...

«Дядя Миша» показывает на снимок на стене, на котором он стоит в «броне», каске и камуфляже с автоматом в руках с двумя коллегами в таком же виде:

-Вот травматолог – Нина Алексеевна, а это моя перевязочная сестра Света… Вот так и работали.

-Какой процент в выездных бригадах был женщин и мужчин?

-В нашей выездной бригаде женщина была одна – Света анестезиолог, остальные были мужики, и несколько раз нам помогало среднее звено - медсёстры.

-С медикаментами проблем не было?

-Слава Богу – Россия помогала: от Калининграда до Дальнего Востока.

-Потери после операций часто были?

-Вы имеете в виду по госпиталю?

-Да.

-Довозили мы всех живыми. В дороге потерь не было и если двухсотый

приходил, мы снимали его только с брони. То есть, тут уже никуда не денешься, скажем, если ранение было несовместимое с жизнью или была большая длительность транспортировки от момента получения ранения до нашего домика. До нас такие потери были.

-А на передовой санинструкторы были?

-По штату санинструкторы были положены. По тактической медицине санинструктор на отделение должен быть. Эти ребята работали, вытаскивали раненых, жгуты накладывали: умело, неумело – как могли, но кровь останавливали, противошок делали – то, что у них в кармане было, и привозили дальше пацанов к нам. Мы уже на месте осмотр чётко делали. Жгут положишь, повязки, вену подключаешь, дальше - в скорую и вперёд. А вот по госпиталю за полтора года не было ни одного летального исхода после операций. У нас было около пяти тысяч пролеченных и ни одного двухсотого. И самое интересное - не было нагноений. Это было связано, с одной стороны, с квалификацией врачей и сестёр, с другой стороны, война – экстремальная ситуация. Организм так настраивается, что человек становится менее восприимчив к болезням.

-За что отвечали вы в то время по госпиталю?

-Я отвечал за хирургическую службу госпиталя, заведовал отделением. Но ту модель госпиталя, что я в 2014-м году построил, я про модель хирургического отделения говорю, она пошла на весь госпиталь – на отделения, на операционные... То есть, оказание хирургической помощи было продумано очень чётко. Берём госпиталь легкораненых и приёмно-сортировочное отделение. Сейчас вспоминаю - настолько всё было продумано и налажено, настолько коллектив быстро сплотился и собрался…

-Бывало, что врачи уходили, не выдерживали?

-Было такое, конечно. По разным причинам люди уходили. Кто-то уехал в Россию, кто-то на Украину. Не буду говорить громко, но я был первый хирург, который пришёл сюда. Госпиталь образовался 6 июня 2014-го года, через неделю я пришёл. И вот эту неделю осколки из пацанов доставали две женщины-гинекологи. Вот так вот! Потому что по военному положению любой врач становится хирургом.

-Что из себя представлял ваш госпиталь?

-Я так скажу. Есть госпитальные базы узкопрофилированные, есть тыловые базы терапевтические, нейрохирургические, травматологические, психиатрические, общехирургические, инфекционные и так далее, но вне этой структуры существует госпиталь легкораненых. Вот у нас был именно такой госпиталь – легкораненых. Другой вопрос, что считать лёгким ранением? Если 82-я мина, допустим, прилетела в помещение, то я до 60 штук осколков из бойца мог выковырять. Остальные он сам вычищал… Это так называемая бризантная травма, когда осколки в виде брызг летят. То есть, идёт не только осколок - там и камень может влететь, и стекло по пути, и фрагменты одежды... Мы как-то статистику проверяли и получилось, что сейчас стало меньше повреждений грудной и брюшной полости.

-Почему?

-Так в «брониках» ребята воюют. Вот это большой плюс. Хоть и матюкаемся мы на них, что тяжёлые, но понимаем, что для многих пацанов «броник» - спасение. В принципе, нам «шестёрки» хватало вполне - это потом уже я на двойку перешёл, потому что и так-то тяжело было, да ещё и с бойцом на себе, да ещё сундук с медикаментами прёшь…

-Чисто медицинский вопрос. Боец получает повреждение лёгкого. Начинается пневмоторакс. Как вы закрываете дырку? Это же минуты всё решают, может быть, секунды, иначе бойца раздует. Как вы с этой проблемой справлялись?

-Так обычно! Пакет накладывали. Девчонки в санпропускнике обычным пакетом полиэтиленовым закрывали. На выдохе – раз-з… А если живот задело - накладываешь повязку и везёшь в ближайшую хирургию. И обезболивающее обязательно. Вариантов нет – пока бойца довезут, он может от боли умереть. В войсках обычно применяется буторфанол в виде обезболивающего. Когда его не хватало на передке, приходили пацаны и просили: «Чё-нибудь придумайте!» - Вот мы брали две ампулы децинона, две ампулы кетанова, ампулу дексаметазона и всё это - на десятиграммовый шприц. И вот эту «болтушку» - на одного бойца в поход давали. Это было неудобно, но это действовало. Некоторые санинструктора перед боем готовили по 5-6 шприцев, чтобы много лекарств не расходовать. До доставки в лечебное учреждение – будь то госпиталь, медпункт или больница гражданская. Этого вполне хватало, чтобы довести бойца живым, чтобы он от болевого шока не умер по дороге.

-Нытиков не было среди бойцов?

-По крайней мере, я таких не встречал. Мы на своей земле воюем. Ранения переносили стойко – но уколов боялись. Они получали медицинскую помощь и снова возвращались на передовую. Мы не могли таких удержать, особенно в 2014-м году. Тогда ещё ни формы не было, ни оружия, ни жратвы толком. Тогда пацаны просто трофеи отвоёвывали… Придёт в госпиталь: «Железку достал?» - «Достал». – «Повязку наложи побольше, и я побежал». - Они у меня прямо со стола убегали. Был у нас даже мальчишка один, на момент поступления в госпиталь с ранением он сдавал экзамены в 11-м классе – у него выпускной был. Слава Богу, остался живой. Такие вот у нас бойцы попадались…

-Я так понял, что работа госпиталя отличается от работы обычного лечебного учреждения.

-Она отличается тем, что в госпитале, во-первых, пребывают военнослужащие. Сама психика военного, который участвует в военных действиях, отличается от психики гражданского. Да – он пострадал во время военных действий: ему прилетела мина, градина, он попал под обстрел, но он гражданский, понимаете, он не воюет. А ребята воюют – они на передовой с оружием. У них другое отношение к войне. Потоки военных и гражданских всю жизнь были разделены. Это в любом случае. Это тактическая медицина. Ну, как это? В одной палате гражданский и военный будут лежать?

-С чем обычно парни к вам приходят?

-Посттравматические невриты, последствия контузий, минно-взрывных травм, невриты, невропатии… Ну, и по старинке пацаны помнят, что в этих стенах раньше находился госпиталь. Они всё равно идут к нам со своими проблемами, со своими болячками, потому что помнят дорогу сюда, потому что здесь им жизнь спасали, на ноги ставили.

-И вы их, естественно, принимаете.

-А как мы можем отказать в медицинской помощи даже по самообращению человеку, который в форме? Мы оказываем помощь всем, кто обращается.

-Вы могли бы рассказать об операциях, насколько они были сложными?

-Все операции были непростыми, они шли на мягких тканях в подкожно-жировой клетчатке, коже и костно-мышечной системе. Были ампутации травматического характера – кисти, пальцы уходили, то есть, на момент поступления эти ткани были уже нежизнеспособными, приходилось на месте формировать культи. Это, опять же, следствие, в основном, разрывов боеприпасов. Поскольку эта война - минно-взрывная, то примерно 80 процентов ранений было именно минно-взрывного характера. 20 процентов – пулевых ранений. Минно-взрывную травму можно разделить на чисто осколочные ранения и открытые черепно-мозговые травмы. Мы с передовой в нейрохирургию привозили даже с открытым мозгом бойцов. У некоторых глаза отсутствовали – это так осколки работали. Механизмы действия осколка и пули отличаются. Раневые каналы пули и осколка разные. На выходе осколок вызывает гораздо большую зону поражения. Особенно минные осколки – они очень острые, у них края практически как бритва. Снаряды, воги – там чуть другой характер повреждений.

-С чего начинался ваш рабочий день? Как он вообще проходил?

-В 8 часов начинались перевязки, операции. Открываешь дверь - уже ужинают пацаны. О как! То есть, уже вечер. И всё! И нету дня. Был и нет уже. Мы практически не выходили из четырёх стен, только пакеты выставляли с отработанным материалом – это то, что снималось с пацанов, срезалось. Килограммов по 15 пакеты были. И это за световой день только из одной перевязочной на мусор выбрасывалось. Утилизировалось только одного отработанного перевязочного материала до двадцати килограммов. За день. Как-то раз с Аэропорта пацана привезли в 14-м году, по-моему, в июле или в августе. На перевязке осколки из него достаю, а у него эфка в руке и палец в кольце большой. Я ему: «Можешь, гранатку-то отдашь, зачем она тебе сейчас?» - А он: «Это мой талисман, док, не отдам!»

- И вот я работаю, осколочки помаленьку достаю: «А чё не отдашьто?» - «А я, когда меня накрыло, думал, что «укропы» идут. Сел под дерево и взял гранатку».

Он подорвать хотел себя и противника. Потом увидел, что свои идут, но гранату всё равно не отдал. Так его на стол с этой эфкой и привезли – замкнуло пацана и всё. Он так с этой гранатой и лежал в операционной, а потом с ней в палату пошёл – он ходячий был, мы с ним под местной анестезией работали. И потом только через сутки психолог уговорил его гранату отдать, после чего он её в подсумок положил. Он всё думал, что за ним идёт противник.

Особенно в 14-м году много было пацанов с оружием в госпитале. Подолгу с ним не расставались. Пацанов же прямо с поля боя привозили со своим личным оружием. Это потом уже оружейку для бойцов сделали, а поначалу у них стволы прямо под кроватями лежали – пистолеты, автоматы, один даже с пулемётом был. А когда информация прошла, что госпиталь будут обстреливать, мы думали, авиация будет заходить. Сделали бомбоубежища, приготовили всё, и вот пацаны взяли оружие – думали, что атака будет не только с воздуха, но и уличных боёв ожидали. Они хотели госпиталь отстаивать вместе с нами. Некоторые раненые были тяжёлые, но они тоже говорили: «Мы никуда не уйдём – здесь останемся». – Пацаны по периметру расположились, каждый взял свой сектор, а мы работали дальше. Потом отбой дали, слава Богу. А в какой-то момент мы нашли жучок под лестничной клеткой на одном переходе – наводка для миномётного обстрела была. К сожалению, не вычислили того, кто поставил.

Ещё что врезалось в память? Ещё запомнился первый двухсотый, когда его вывезли с передовой. Мы как раз со Спартака переехали на Аэропорт и развернули медпункт. Ночь была. И вот привозят с Жебуньков парня. С брони его снимаем, и он на глазах тухнет. Множественные осколочные ранения получил, но жизнь в нём ещё теплилась. Попробовали реанимировать, но кровопотеря массивная была. Вижу – глаза затуманиваются, закрываются… Дыхание тише, тише, тише… Так и ушёл на моих руках. Жалко было парня. Это был первый двухсотый в моё дежурство.

-Бригада у вас хорошая была?

-Если сказать хорошая, этот ничего не сказать. У нас прекрасная была команда. Света-реаниматолог у нас была умничка – волевая такая женщина. Светлана Валерьевна… То есть, процент того, что бойцов мы довозили живыми с передовой – это наверное, процентов на 80, была её заслуга.

Показываю на снимок на стене:

-Она?

-Да, это наша Светка. Всё грамотно, правильно делала, на вену сразу уходила… Дело хирургов – кровотечение остановить. Бывало, пацаны неправильно жгут накладывали и кровотечение продолжалось. В общем, это всё за секунды решалось – осмотр, принятие решения, переналожение жгута и так далее… А Светочка наша уже в машине дорабатывала – держала пацанов на земле: и реанимационные мероприятия и всё остальное были в момент транспортировки. У нас скорая хорошо была приспособлена под работу с ранеными. Не хочу быть голословным, но получается, что военной медициной занимался только наш госпиталь. Квалифицированно и очень качественно – это я могу со всей ответственностью сказать.

-Можно утверждать, что работа в военно-полевых условиях подняла ваш профессиональный уровень?

-Конечно! Во-первых, ты же осознаёшь, кто ты, куда ты пришёл, где ты находишься, и зачем ты пришёл. Поначалу у нас проблема с кадрами была. Врачей просто не было. Дали бегущую строку по телеканалу местному, мол, требуются военные хирурги военному госпиталю. Я тоже пришёл. Я на тот момент проходил в госпитале курс лечения очередной, как ликвидатор Чернобыльской аварии. Прихожу к главному врачу, представляюсь: «Хирурги нужны?» - Он говорит: «Нужны». – Главный врач был мой тёзка – Андрей: «Диплом есть?» - «Есть». – «Стаж сколько, кем?» - «Хирургом больше двадцати, заведующим – 17 лет». – На тот момент я заведовал хирургическим отделением. – «Завтра приходи. Вот объём работы, занимайся хирургией, лечи».

Вот тогда я и увидел, как гинекологи оперируют – это сразу меня вышибло. Я охренел просто! Один профессор – гинеколог наш донецкий, она как рядовой хирург работала, доставала осколки из пацанов. И вторая гинеколог – обычный ординатор. Причём, работали очень качественно – специальность-то хирургическая. Я им настолько тогда благодарен был! Боец один встаёт со стола: «О! Хоть увидел нормального хирурга!» - И тот боец мне тогда позывной дал – «дядя Миша».

-А бывали случаи, когда ранило кого-то из медиков?

-У нас, к сожалению, один врач погиб. Снайпер его подстрелил. Прямо в сердце. Причём, врач очень высоченной категории был. Умничка большой. Он кардиохирургом был в гражданской жизни - Костя Ставинский, Царствие Небесное. Кардиолог, хирург, кардиореаниматолог... Это был первый погибший наш доктор, и ранена тяжело была медсестра.

-Выжила? Медсестра?

-Да. Сейчас опять на передовой. Я её выходил, а она сбежала от меня. Это просто невозможно остановить… (смеётся – корр.)

-Вы можете описать, что происходит с сознанием людей, которые снова уходят на передовую?

-Как вам сказать… Это не слепая месть. Это, скорее всего, любовь к собственной земле, близким, это желание помочь там, где ты можешь хорошо помочь. Вот эти полтора года мы были там, где мы квалифицированно и качественно помогали людям на пять баллов по пятибалльной системе. Сейчас, вроде как, перемирие, хотя перемирием это не назовёшь…

-Вы могли бы рассказать про Референдум, раз уж мы с вами коснулись темы родной земли?

-Ну, отчего не рассказать! Такого количества людей на избирательных участках не помнит никто, тем более за эти, так называемые, годы независимости. Не было такой явки. Причём никто никого не заставлял. Не было никакой агитации практически, просто говорили, что будет референдум. Всё!

-Насколько быстро разошлась информация?

-Да моментально! Конечно, готовились участки, какая-то работа проводилась, но такой агитации, которая бы сбивала с ног, как было во время президентских выборов, такого не было. Была информация минимальная, что будет референдум, что там будет подниматься вопрос о государственности Донбасса. Я в тот день проехал с востока на запад Донецка около сорока пяти километров. Так получилось, что я прописан в одном районе, а супруга в другом, и мы голосовали на разных участках. Я такого не помню – это как майская демонстрация была в Советском Союзе. Тысячи людей стояли до самого закрытия участков. Висели плакаты, что надо референдум провести и всё. Всё одним днём сделали.

-А международные наблюдатели были?

-Были. Всё было соблюдено. Люди брали бюллетени, спокойно заходили, никто никому не мешал. Чётко, терпеливо выстаивали свои очереди… Я таких очередей и не видел, разве что за колбасой, наверное, в периоды некоторые – грустные и печальные. По всей Донецкой области тогда все проголосовали – за государственность территории. Нет, им не понравилось. Им подавай кровь… Может, к госпиталю вернёмся, а то забуду что-нибудь сказать?

-Давайте.

-Где-то до 14-го августа я работал обычным рядовым хирургом, а потом уже штатным. Потом уже приказ вышел Министерства здравоохранения, постановление Народного Совета вышло о создании военного госпиталя, приказ вышел о назначении главного врача.

-Вы сами участвовали в подборе персонала?

-В своё отделение конечно. Я узнавал, работал ли человек на этом участке раньше, какая у него квалификация. Состояние здоровья меня особо не интересовало, потому что по состоянию здоровья и я-то не имел права работать. Меня интересовал профессионализм, в первую очередь. Я беседовал с человеком, потом брал его на испытательный срок - примерно на неделю. За неделю мне хватало времени узнать его. Я стоял у станка, как говорят у нас, а он мне ассистировал.

-А насколько была взаимозаменяемость во время работы?

-Полная. То есть, для врача повязку положить – это нормально было. Мытьём инструментов и всем остальным занимались медсёстры. Поначалу мы тоже кидали в обработку инструменты сами, а потом, когда штат набрался, каждый стал заниматься своим делом. Оперативка была каждое утро – всё выдерживалось, без выходных, без праздников. Была минимальная документация. Работали сначала без фамилии, имени и отчества – одни позывные были, так в архиве всё и осталось – по позывным. Если было несколько одинаковых позывных – они нумеровались: Змей-1, Змей-2, Змей-3, Змей-4… Хирургическая служба была построена на профессионализме, то есть, медсёстры набирались те, которые работали в хирургии, которые были знакомы со всеми методами асептики и антисептики, ведением бойцов раненых по хирургическим канонам – мы от этого не отходили ни в коем случае. Стерильность на некоторых позициях, на выездных пунктах была условной, но в госпитале выдерживались все рамки полностью внутреннего распорядка, как лечебного учреждения - несмотря ни на что.

-Какие особенности военной медицины ярко бросаются в глаза, чего в обычном лечебном учреждении точно не увидишь?

-Взрывов и стрельбы. Мы стояли на границе «красной» и «жёлтой» зоны.

-Что это за зоны?

-Существуют зоны оказания медицинской помощи по протоколам тактической медицины. И вот там есть «красная», «жёлтая» и «зелёная» зоны. Зелёная – это та, в которой сейчас мы с вами находимся – это, по сути, тыл, где оказывается квалифицированная медицинская помощь. Жёлтая зона – это там, где стрелковое оружие, по крайней мере, не достанет, ну, а мины и снаряды – это уже легко. «Красная» зона – это передовая. Передовая от нас была, когда мы на Спартаке стояли, в пятистах метрах. Бывало, что рядом с нами снаряды рвались, и осколки сквозь стены проходили.

-И какие ощущения в тот момент были?

-Никаких. Работали дальше. Взрыв. Боец лежит, а ты его накрываешь своим броником, то есть, собой. Переждали – дальше работаем. Отработали - дальше быстро в машину и передышка. Передышка – это когда между выстрелами доставляешь бойца в лечебное учреждение. И потом следующего лечишь, если привезли.

-Тяжко…

-Нормально. Обычная врачебная работа, только в военное время. Ну, а как вы хотели! Военный врач на передовой! Каким он должен быть? Он должен знать своё дело и просто работать. Просто ты должен чётко понимать, куда ты пришёл. Я дважды поступал в военно-медицинскую Академию в советское время. К сожалению, тогда поступить туда обычному рядовому школьнику было невозможно. Или это происходило очень редко. Через 30 лет я одел военную форму, но уже из гвардии рядового я стал гвардии старшим лейтенантом медицинской службы.

-У вас есть медали?

-Есть. «За ратную доблесть», «За труд во имя жизни», «За заслуги в военной медицине», «Орден Гиппократа», но первая награда – это медаль «Участник ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС» - я её в 86-м году получил. Есть награда от Фонда «Новороссия» во главе с Игорем Ивановичем Стрелковым. Ещё нагрудный знак есть «Отличник здравоохранения Донецкой народной Республики» и последний нагрудный знак – это «Защитник Новороссии» с красным крестом и мечом.

-Правда, что война на Донбассе разделила многие семьи?

-К сожалению, да. Семьи разделились – это есть. И этот факт никуда не денешь. По убеждениям каждый по-своему решил сделать свой выбор. Вот их выбор, вот - наш.

-Что значит «выбор»? То есть, вы здесь, они там… «Там» - это где?

-Это за линией разграничения.

-Без возможности возвращения?

-Приедут – выгонять не будем. Ради Бога – пусть живут. Такая ситуация здесь у многих.

К сожалению, интервью, которое, как мне казалось, только началось, пришлось заканчивать – докторам нужно было уходить. Не мешавшие нам беседовать медсёстры, наконец, шумно зашли в кабинет Андрея Валерьевича и тишину вмиг заполнили смех, шутки и женские разговоры.

Напоследок «дядя Миша» предложил мне фирменный напиток – адаптофит, вещь редкую и очень полезную - натуральный препарат от усталости. Но усталости души чудо-препарат так и не снял – под конец разговора на меня накатило. Я не был на передовой, но работал в 321-м Окружном военном госпитале. Видел разных пацанов и разные ситуации, об одной я даже написал в своей книге «Жизнь СМИшного человека»:

«…Как-то раз Нина пришла из хирургического отделения, где проводила занятия лечебной физкультуры, чернее тучи. Наливая себе чай в сестринской, инструкторша завелась:

- Заниматься он, видите ли, не захотел. Душа у него болит. Да пошёл он, козёл!

Причина ярости Нины выяснилась через несколько минут, когда обиженная инструкторша начала живописать, как один «чеченец» довёл её до срыва. «Чеченец» оказался контрактником Серёгой, которому в Шатое на мине оторвало обе ноги по самый копчик. По сути, у парня не было половины тела и, наверное, полжизни. Когда Нина вошла в палату, Серёга играл с мужиками в карты и курил. На предложение затушить сигарету и «поиграть в мяч», Серёга ответил жёстко, просто послав Нину на три буквы.

Серёга поступил, наверное, плохо с точки зрения здорового человека, но вполне нормально с точки зрения полного инвалида, которому после Чечни было неохота не то что «в мячик играть», а жить. Единственным желанием молодого ветерана было напиться и забыться. Медным тазом накрылась не только свадьба Серёги с красавицей-невестой, но и его мало-мальское будущее. Самым страшным испытанием для парня было утро. Во сне он гонял с ребятами из своей роты в футбол, забивая голы пустой консервной банкой из-под тушёнки, ходил по осенним городским аллеям, крутил «вертушки» в спортзале, а утром, вынырнув из сна, долго искал свои ноги в складках одеяла. Когда Серёга понимал, что это был снова сон, то долго крыл глухим матом небо и землю, а потом плакал. Странно было Серёге – ноги отрезали, а они болят и чешутся.

К сожалению, Нина не знала, что такое мины, растяжки и засады, а Серёга не знал, что Нина просто дура. И что меня тогда дёрнуло заступиться за Серёгу! Я не смог сделать вид, что сочувствую Нине, хотя она, действительно, была не в самом лучшем настроении – она честно постаралась выполнить свою работу, когда с резинками и мячиком пошла «реабилитировать» ветерана Чеченской кампании, а её также честно послали на х... Мне бы смолчать, да куда там – высказал я той инструкторше всё, что думал о ней и с той самой минуты получил в её лице первую вражину…»

Помню «афганца», которого лечил в ожоговом отделении 1-й городской больницы году этак в 1994-м. Когда после операции парня привезли в палату, его переклинило – двери освобождённой наркозом памяти выбил тяжёлый бой в ущелье. «Афганец» широко раскрыл глаза и стал смотреть куда-то поверх меня за спину. Вдруг он заорал:

-Духи! Прикрой! Тащи пулемёт!

Его жилистая рука сжала мою так, что хрустнули кости. Он до сих пор вёл бой с «духами», прикрывая своих братьев пулемётным огнём – сквозь годы. В его голове до сих пор звучали выстрелы, ревели моторы бэтэров, рвались гранаты, слышалась афганская речь, а из глоток «шурави» вырывался трёхэтажный русский мат…

Когда «афганец» вышел из наркоза, я спросил его:

-Ты что, в Афгане воевал?

-Я не воевал!

Глаза моего пациента резко стали напряжёнными. Он замолчал и отвернулся к стенке».

Может быть, поэтому я понимаю, о чём мне рассказывали «дядя Миша» и Эстет и почему в их глазах играли не солнечные лучи, а вспышки от взрывов и пулемётных очередей…

…Донецк остался далеко, но за время командировки на Донбасс он стал мне ближе, чем другие города моей родной страны. Возможно, потому, что люди здесь почти такие же – наши. Только гэ странно выговаривают, да чуть более юморные.

Жалко, что так и не успел встретиться с медсестрой Анной из Луганска, телефон которой мне дал ополченец с позывным Апрель. Бог даст, ещё свидимся. Жалко, что не получилось второй встречи с «дядей Мишей», но об этом – в другом материале. Жизнь - штука интересная, в ней всё может случиться. Главное, чтобы не было войны.

2016 г. Донецк.

Максим Стефанович

Фото автора

#СВО #донецк #донецкийвоенныйгоспиталь #андрейполежай #ополченцы #донбасс