«Козлиная песнь»: говорит пресс-центр
Этот эскиз отличается от всех необычным пространством: режиссер выбрал раздевалку — практически «трюм», куда не попадает свет из окон, потому что их там нет. Темные каменные колонны и хаотично расставленные светлые пуфы создают узнаваемую картинку зимней ночи, а проекция снегопада только подтверждает эту теорию. Перед зрителем большой коридор, в конце которого, на возвышении, стоит античная статуя Филострата (Вера Кораблина), которая своим невозмутимым видом напоминает о ‘лучшем’ времени, она символ ушедшего мира. Справа на пуфах сидит Неизвестный поэт (Владислав Исаев) в черном плаще и шляпе, с большими часами в руках, а слева стоит Автор (Елена Амосова). Фигура Автора здесь важна, чтобы прочитывать основной объем текста, так как «Козлиная песнь» — это роман, а не пьеса. Елена Амосова в черном костюме, с красными губами и сильно выделенными черными и голубыми тенями глазами, походит на вдохновленного поэта, который с пылкостью читает свои стихи. Только вместо стихов здесь — проза, а вместо пылкости — глубокое сожаление о минувшей эпохе. Её слова льются ровным потоком, разбивающимся о чёрные холодные колонны, отчасти гипнотизируя зрителей, погружая их в атмосферу уставшего, холодного Петербурга середины 1910-х годов.
В основе повествования — история Тептелкина (Сергей Батурин) и Марьи Петровны (Полина Зуева), а также история неизвестного поэта и Лиды. Тептелкин — взрослый мужчина, филолог, чудаковатый человек, который ходит по Ленинграду с чайником и просит кипяток в общественной столовой. Он пишет трактат о философе Филострате и боится женщин, хотя его мысли занимает Марья Петровна. Неизвестный поэт пишет стихи, которые никто не понимает, головой пытается жить в античности, а не в советской реальности, и, как положено любой неуслышанной душе, заканчивает жизнь со стаканом водки и пистолетом в руке.
Эскиз наполнен разными звуками: то быстро крутящимися стрелками часов, то выстрелами, то падающим снегом, что в общем создает некую музыку, похожую на музыку чеховских пьес. Вообще, чеховские мотивы страдания по прошлому, появления новых людей (большевиков), словно Лопахиных, уничтоживших всё былое, сквозят в эскизе. Неизвестный поэт и Тептелкин, словно Раневская и Гаев, не способны приспособиться к новому миру, принять вырубленный сад. Только вот Тептелкин не уезжает в Париж, а женится — и это становится для него началом конца. Как он легко кружил Марью Петровну на свадьбе и как через два года быт убил в нем всю поэтичность! Хотя он и захочет остаться тем мечтающим юношей, которому нужно прыгать по лужам, а жена будет кричать чтоб он этого не делал.
Эскиз своей формой всё время старается зафиксировать момент уходящих времен. Глядя на актеров в стилизованных под начало XX века костюмах, на белый кружевной зонтик и соломенную шляпу с таким же соломенным веером в руках у Асфоделиева (Анатолий Нога), философа (Игорь Марганец), который играет на воображаемой скрипке, видишь, из каких хрупких частей состоит угасающая пора. И как сложно нежным предметам и тонкой человеческой душе устоять там, где сильные люди на броневиках растопчут все, что видят.
Чтобы запечатлеть прощальный час, зрителям предлагается подняться в черное фойе театра, которое тоже пространственно абсолютно соответствует театральному времени: белые потолки с лепниной, светлый мраморный пол, черные колонны и зеркала, белая лестница с узорчатыми перилами. Здесь герои создают композицию, вставая в разные места и предлагая зрителям присоединиться и сделать фото, чтобы оставить воспоминание о лучшем времени. Маленький клочок иммерсивного театра никак не стирает грань между зрителем и актерами. Зритель в полной мере не становится участником действия, а остается наблюдателем.
Когда все вокруг сделано в черно-белой цветовой гамме, как черно-белое кино, портрет Ленина на красном фоне выглядит инородно, как то, чего здесь быть не должно. Но оно случилось и разрушило не только цветовую эстетику, оно разрушило старый мир и людей. Те же пионеры в красных галстуках, о которых Неизвестный поэт говорит как о новом бездушном поколении, уже не будут поэтами с тонкими чувствами, как те, кто были до них.
Но есть в этом всем скорее пространственная ирония: как эскиз начинался внизу, так внизу и заканчивается, в помещении без окон, где нет никакого просвета, куда ведет табличка «Укрытие». Всё изначально было потеряно и не восстановится, потому что нет света. Эскиз оставляет лишь безысходность и бессилие человека перед историческими изменениями, в которых выживают только те, кто приспосабливается.
Алёна Епина (филиал РГИСИ в Калининграде)