Глава 1. Встреча
В тот год, когда я встретила с Чжоу Хайяня, мне было четырнадцать.
Из-за длительного недоедания я была низкой и щуплой и выглядела гораздо младше своих сверстников.
Сколько себя помню, мой отец целыми днями бездельничал.
Наша семья из трех человек жила на три тысячи юаней, которые мама зарабатывала каждый месяц на швейной фабрике.
Отец был заядлым игроком, но в девяти случаях из десяти проигрывал.
Стоило ему проиграть деньги, как настроение портилось; стоило испортиться настроению — он начинал пить; а напившись, принимался бить жену и ребенка.
Пол часто был усеян осколками мисок и остатками еды.
Когда мне было пять, он проиграл огромную сумму денег.
В ту ночь, смердя перегаром, он схватил маму за волосы, прижал к полу и принялся колотить ее лицом о бетон; когда это ему надоело, он переключился на удары ногами в живот.
— Ты, блядь, думаешь, что я ни на что не гожусь? Поэтому смеешь смотреть на меня свысока? А? Грязная шлюха, не родила мне сына, из-за чего я даже головы поднять не могу на людях! Это все твоя вина, ты испортила мне удачу в деньгах. Если бы я тогда не женился на тебе, уже давно бы разбогател.
Моя мама, избитая, сжалась в комок на полу.
Ее волосы спутались комьями, склеенные темно-алой кровью, прядь за прядью.
Она не уворачивалась и не пыталась дать отпор, наивно надеясь, что ее покорность пробудит в этом человеке хоть каплю совести.
Он избивал ее до тех пор, пока на ее теле не осталось ни одного живого места, куда можно было бы ударить.
Он уставился прямо на меня.
— А эта мелкая дрянь, исчадие шалавы — значит, и сама мелкая сучка. Что это за взгляд? Чего вытаращилась? Думаешь ударить меня?
Тяжелая пощечина обрушилась на мое лицо. Острая вспышка боли сменилась онемением.
Казалось, все окружающие звуки вдруг стали заперты под стеклянным куполом и полностью отрезаны.
От удара у меня прорвало барабанную перепонку.
Мама завыла, прижимая меня к себе и пытаясь своим хрупким телом защитить от этой бури.
Мужская ругань и женские крики стихли лишь тогда, когда тиран выбился из сил и больше не мог продолжать.
Глубокой ночью храп мужчины смешивался с рыданиями женщины.
Мама с покрасневшими глазами наложила мне лекарство, а потом молча убрала беспорядок на полу.
Мы жались друг к другу на маленькой кровати, и она сгребла меня в охапку.
— Мама, мы можем уехать отсюда? Я смогу заработать много-много денег, я смогу о тебе позаботиться, — сказала я.
Она смотрела на луну за окном — от нее словно откололся огромный кусок.
— Мы не можем уехать. Твой папа в молодости очень, очень хорошо ко мне относился. Он откладывал деньги, чтобы купить мне золотой браслет, носил меня на спине несколько ли*, только чтобы показать мне фейерверк, и покупал мне столько красивой одежды, что я не успевала ее носить.
Я потянула ее за одежду — выцветшую и потерявшую форму от бесчисленных стирок.
— Мама, ты врешь.
Она погладила меня по голове, и в голосе ее зазвучало упрямство:
— Не вру. Твой папа просто сейчас сбит с толку, он исправится. Он обещал хорошо ко мне относиться всю жизнь — так он сказал. Как луна сейчас за окном — однажды она снова станет полной.
Она произнесла эти слова совсем тихо — она обращалась ко мне, но на деле, будто, к самой себе.
На следующий день отец протрезвел. Он болтал с мамой и смеялся, словно ничего не случилось, а потом протянул руку за деньгами.
— Ваньжоу, я по-прежнему тебя люблю. Я просто немного перебрал и натворил глупостей. Как только выиграю денег, мы будем жить в достатке.
Пару слов — и мама, как всегда, поддалась его уговорам и отдала ему всю свою зарплату.
Оттого, насколько пугающе знакомой была эта сцена, екнуло сердце.
Я смотрела на деньги в руках отца и очень хотела спросить маму, разве она не обещала мне, что, как только получит зарплату в этом месяце, отдаст меня в детский сад?
Мне было уже пять, а в сад меня до сих пор не отдали.
Но мама так счастливо улыбалась, ее взгляд был прикован только к папе, и она совершенно забыла обо мне.
Поэтому я промолчала.
Ничего страшного, мама обязательно вспомнит обо мне в следующем месяце.
Но она так и не вспомнила — вплоть до того, пока не пришла пора идти в начальную школу благодаря государственной образовательной политике.
Так я осталась без детского сада.
По мере того как я росла, я узнала, что поведение папы называется домашним насилием.
Учительница говорила, что мы можем вызвать полицию, и дяди полицейские защитят нас с мамой.
И вот однажды ночью, после очередного избиения, пока папа крепко спал, я взяла маму за руку.
Переполненная безграничной радостью и надеждой — забыв даже о собственной боли, — я заговорила:
— Мама, давай вызовем полицию, пусть они заберут папу.
Мама отреагировала совсем не так радостно, как я себе представляла; она посмотрела на меня со смесью глубокого потрясения и невообразимой горечи в глазах.
— Цин-Цин, он же твой отец! Как ты могла о таком даже подумать!
Ее укорительный тон был хуже пощечины.
Я мгновенно покраснела, будто была самой неблагодарной дочерью на свете.
Но ведь это вовсе не так.
Учительница говорила, что насилие в семье — это насилие, и кто бы его ни совершал, прощать его нельзя.
Поэтому я продолжила настаивать на своем.
Тогда мама ударила меня впервые.
Она сломала о меня деревянную палку толщиной с палец, а затем заставила встать на колени и обдумать свое поведение.
Впервые я узнала, что больно бывает не только от папиных ударов — мамины ранят ничуть не меньше.
Впервые я узнала, что мама тоже может бить — просто не папу.
Я не плакала, когда меня бесчисленное множество раз бил отец, но в ту ночь, когда меня ударила мама, я рыдала до самого рассвета.
На следующий день мама, что было совершенно необычно, не пожалела сварить яйцо, чтобы приложить его к моим синякам.
Обычно она берегла яйца для отца.
Я понимала, как это называется: сначала пощечина, а потом — угощение.
Ведь именно так папа обращался с мамой.
Но мне не нравилась такая мама, она казалась мне совершенно чужой.
Раньше, когда меня били, я мечтала поскорее вырасти — ведь мне казалось, что взрослой я смогу защитить маму.
Но с годами я поняла, что взросление — это больно.
Оно постепенно разрушало мои иллюзии.
Снова и снова повторялись эти сцены насилия.
Снова и снова за ними каждый раз следовало одно и то же прощение.
Я невольно оцепенела, наблюдая безучастным взглядом, как моя мать — только что рыдавшая от безутешного горя — мгновенно приняла позу осторожной, заискивающей покорности, пытаясь меня задобрить.
Мне казалось, что сильнее чем в тот день, разочароваться я уже не смогу.
Но под этим разочарованием таилось отчаяние.
Когда мне было одиннадцать, отец избил меня так, что я получила перелом.
Что бы она ни говорила, я была твердо намерена обратиться в полицию.
Она опустилась на колени, рыдая и умоляя меня; она твердила, что, если я вызову полицию, то тем самым погублю ее.
Мать, стоящая на коленях перед собственной дочерью.
Я словно оказалась пригвождена к позорному столбу.
Не было пути ни вперед, ни назад.
Любила ли она меня?
Я уже не могла понять.
Возможно, любила, но любовь к отцу практически полностью опустошила ее.
И для меня в ней уже почти не осталось ничего.
Наш дом был полон посуды со сколами. Денег не хватало*, поэтому мама продолжала пользоваться тем, что еще годилось в дело.
Лучшую миску она отдавала папе, вторую по качеству — мне, а ту, у которой было больше всего трещин по краям, оставляла себе.
Со временем потрескавшихся мисок стало так много, что она сама уже не могла различить, какая из них лучше, а какая хуже.
Мы все держали в руках одни и те же миски со сколами.
И влачили одно и то же жалкое существование.
Отец требовал все больше денег, с каждым днем он возвращался домой все в более скверном настроении и с каждым разом бил все сильнее.
И все же через несколько дней он вдруг просиял.
Он не только принес домой жареную курицу, но и купил маме новое платье.
Мама подумала, что наконец-то наступила весна.
Она и не подозревала, что его следующие слова погрузят ее в лютую зиму.
Он взял ее за руку.
— Ваньжоу... в нашем казино, куда я хожу, есть один важный человек — богатый и влиятельный. Ты ему очень нравишься. Как насчет того, чтобы надеть это платье и поужинать с ним завтра вечером?
Мама всегда была красавицей — в нашем городке ею восхищались.
Улыбка застыла на ее лице, и она невидящим взглядом уставилась отцу в глаза.
— Просто ужин? — медленно спросила она.
Словно ища какого-то подтверждения.
Взгляд отца метнулся в сторону, он не смел встретиться с ней глазами.
Он заговорил снова:
— Ваньжоу, прошу тебя, выручи меня — только в этот раз. Он пообещал взять меня под свое крыло после этого — тогда я смогу обеспечить тебе хорошую жизнь.
Мама сидела, дрожа и не в силах вымолвить ни слова. Она напоминала марионетку, из которой вынули душу, и казалось, что в одно мгновение она постарела лет на десять.
Я никогда прежде не видела ее такой.
Словно все ее надежды рассыпались в прах.
Подумав, что она не собирается соглашаться, отец набросился на нее с потоком оскорблений.
— Не ты разве так громко стонешь от удовольствия в моей постели? Почему же тогда не можешь сделать то же для кого-то другого? Твою мать, да ты и в подметки не годишься жене Чжан Дацзяна!
Я знала, кто такая жена Чжан Дацзяна — она жила на западной окраине городка.
Одноклассники говорили, что она проститутка.
Проституцией она занималась, чтобы содержать своего мужа.
Мама уже заливалась слезами, она схватила папу за рукав, прося его замолчать.
— Я пойду, пойду!
В ту ночь отец долго уговаривал ее ласковыми словами, а позже захрапел даже громче обычного.
Мама крепко прижимала меня к себе, пока мы спали на маленькой кровати в соседней кладовке.
Она все твердила:
— Раньше он был так добр ко мне, и в будущем тоже станет, правда?
Я спросила:
— А сейчас?
Она медленно повернулась ко мне, в уголках ее глаз блестели слезы.
— Раньше он был так добр ко мне, до твоего появления он был по-настоящему добр ко мне. Если бы не ты... если бы не...
Я молчала, лишь безмолвно глядя на нее, и в глазах моих застыла скорбь.
Мне казалось, что мое сердце больше не способно чувствовать боль.
Она вдруг опомнилась, осознав, что сказала.
Она обняла меня, качая головой и приговаривая:
— Цин-Цин, мама не это имела в виду, мама совсем не то хотела сказать.
Она продолжала шептать это, пока я не уснула.
На следующий день я вернулась из школы.
В доме не было ни души.
Я толкнула дверь в спальню. Мама в совершенно новом белом платье тихо лежала с закрытыми глазами на их с папой супружеской кровати — прямо под висевшим на стене свадебным портретом.
Кровь капала с ее запястья, капля за каплей, и уже почти иссякла.
На полу растеклась лужа полузасохшей крови.
Тело уже окоченело.
Мама покончила с собой.
Она умерла внутри той мечты, которую сама для себя соткала.
Сердце отца давно омертвело, но мама все надеялась, что с приходом весны оно вновь оживет. В конце концов, все ее надежды рухнули, и в итоге погибла она сама — и телом, и душой.
Настоящее раскаяние подразумевает возмещение ущерба и искупление вины, тогда как слова извинения — лишь уловка, чтобы вызвать жалость. Вот почему отец совершенно не заслуживал прощения.
Но мама и слушать не хотела.
Мне тогда было одиннадцать — это был последний год, когда у меня была мама.
С тех пор жизненные бури обрушились только на меня.
Лишь я одна принимала на себя весь удар отцовской ярости.
Больше некому было обнять меня перед сном, некому было назвать меня Цин-Цин.
Исчез нежный мамин запах, и дом наполнился смрадом застарелого алкоголя и табачного дыма.
После смерти мамы отец не горевал — напротив, он проклинал ее за неблагодарность и даже не удосужился устроить достойные похороны.
Каждый раз, когда его пьяные кулаки сбивали меня с ног, во мне поднималась ненависть — жгучая, пробирающая до самых костей.
Если он бил меня, я вызывала полицию.
Я наивно полагала, что звонок все решит.
Но его задерживали лишь на несколько дней. Выйдя на свободу, он свирепел еще больше, а удары его становились все жесточе.
Меня били так, что я харкала кровью, били до временной слепоты.
В те бесконечные мгновения, когда кружилась голова и терялась ориентация, мне часто казалось, что я умираю.
Увы, я выжила.
Возможно, потому, что ему было суждено умереть раньше меня.
Я ненавидела его, но еще больше ненавидела себя.
Ненавидела за то, что мне не хватало смелости дать отпор.
Ненавидела за то, что меня била дрожь, стоило лишь его увидеть.
Ненавидела за то, что боялась существа, опустившегося ниже скотины.
Именно эта ненависть помогала мне держаться — пусть и на волосок от гибели.
Жизнь тянулась, словно куча нечистот.
Источая отвратительное зловоние.
Из-за нищеты, оставшаяся без матери, заброшенная отцом, со средними оценками и замкнутым характером...
В средней школе я стала объектом издевательств со стороны одноклассников.
Они сделали меня мишенью для сплетен, отрезали меня от остальных и травили.
На самом деле словесные оскорбления наносят не меньший вред, чем физическое насилие.
Они ни разу не тронули меня и пальцем, но все же заставляли дрожать от страха.
На уроках, когда я отвечала, они смотрели на меня с презрением и говорили, что у меня мерзкий голос, что я нарочно говорю неестественно высоким, жеманным тоном.
После уроков, когда я шла в туалет, они громко высмеивали мою походку и говорили, что я специально виляю бедрами.
Они клеили мне на спину записки, разбрасывали мои тетради и давали унизительные прозвища.
Они насмехались над тем, как я одевалась.
Но они не знали о страхе, стыде и беспомощности, которые я испытывала, когда у меня только начала расти грудь.
У меня не было матери, которая могла бы мне что-то подсказать.
Я не знала, что в этом возрасте все девочки носят подростковые бюстгальтеры.
Чтобы сэкономить, я носила мамино нижнее белье.
Школьная травля не знает пола.
В нашем классе рядом с мусорным ведром сидел мальчик с умственной отсталостью.
Он был из бедной семьи и, как и я, не жил в школьном общежитии, а приходил на занятия из дома, но зато у него была бабушка, которая любила его всем сердцем.
Его одежда всегда была чистой: пусть и с заплатками, но от нее исходил свежий, приятный запах.
Каждый день в его школьной сумке лежали сваренные вкрутую яйца и рисовые шарики с начинкой, приготовленные бабушкой.
Если в мой адрес они проявляли хоть каплю сдержанности, то на него обрушивали чистую злобу и самые изощренные издевательства.
Пользуясь его наивностью, они заманивали его в туалет и заставляли пить грязную воду и мочу; обзывали кретином, и тут же отбирали у него те жалкие карманные деньги, что у него были; сваливали на него всю уборку класса, угрожая, что не отпустят домой, пока работа не будет сделана.
Они твердили, что это просто дружеские, безобидные подколки.
И он им верил.
Никому не было дела до его настоящего имени — все звали его просто Кретином.
Поэтому первым делом, придя в школу, Кретин отдавал свои карманные деньги, чтобы задобрить малолетних хулиганов.
Он не мог позволить себе выбрасывать еду: даже когда они втаптывали его куриные яйца и рисовые шарики в грязное месиво, он съедал все до последней крошки, прежде чем отправиться домой, весь в следах от чужих ботинок.
Его бабушка была уже немолода, поэтому могла лишь целыми днями собирать мусор на продажу, надеясь дать внуку хоть немного лишних денег, чтобы он мог жить капельку лучше.
Я знала об этом, потому что однажды встретила ее, когда сама собирала мусор.
Она была очень добродушной старушкой с ласковым взглядом.
Прямо как у Кретина.
Но именно добрые люди чаще всего становятся объектом травли.
Я едва могла позаботиться о себе самой, поэтому единственное, что было в моих силах — это кричать: «Директор идет!», когда его тащили в мужской туалет.
Почему я не кричала о том, что идет учитель? Потому что учителям было попросту все равно.
Я стряхивала с него пыль после того, как его топтали ногами, пытаясь сделать следы от обуви менее заметными перед его уходом домой.
Зимой после уроков я помогала ему убирать класс, чтобы он мог уйти пораньше.
Ведь темнело рано, и его бабушка могла волноваться.
Он отличался от меня: меня дома никто не ждал, а для него там всегда горел свет.
Дети, у которых нет своего уютного убежища, не спешат возвращаться домой.
Со временем я поняла, что на самом деле он вовсе не такой уж глупый.
Его звали Ань Ци — такое красивое имя*.
Он прекрасно понимал, кто к нему относится хорошо, а кто — нет.
Стоило мне выручить его, как он благодарил меня, а на следующий день приносил завтрак.
Каждый день у него с собой была одна ветчинная сосиска на перекус. Раньше он тайком съедал ее еще до входа в школу, но потом стал проносить ее внутрь, чтобы украдкой поделиться со мной.
Половина — ему, половина — мне.
Поскольку остальные дразнили его грязнулей, в его глазах читалась робкая опаска, когда он протягивал мне еду.
Он говорил: «Я не грязный, и она чистая. Пожалуйста, не брезгуй».
Он называл меня своим лучшим другом, своим единственным другом в классе.
Он рассказывал, что если не будет их слушаться, то обидчики станут травить его бабушку.
Из-за того, что мы с ним сблизились, я стала второй кретинкой в классе.
С тех пор я перестала быть Тан Хэцин — для них я стала просто Кретинкой Тан.
Они говорили, что Кретинка Тан и Кретин Первый — идеальная пара.
Говорили, что два кретина влюбились друг в друга.
На обратной стороне моих тетрадей они писали: «Жена Кретина».
Спрашивали, когда я собираюсь выйти замуж за него.
Они развязно хохотали — словно демоны, выползшие из самой преисподней.
Грань между добром и злом в этом возрасте словно воды рек Цзиншуй и Вэйхэ*.
Во втором полугодии второго класса* средней школы у нас появился новый классный руководитель — молодая женщина по фамилии Ли.
В ней я видела воплощение идеального учителя из учебников: того, кто не просто дает знания, но и указывает верный путь.
Она была строгой, но справедливой.
Ей было дело до всего.
Каждую неделю она проводила классные собрания, неизменно подчеркивая, что насилие в школе в любой форме категорически запрещено.
Жалобы ей действительно помогали.
Больше меня не донимали пошлыми шутками, а Ань Ци перестал приходить домой весь в синяках и ссадинах.
Он был вне себя от радости, и в благодарность за то, что я за него заступилась и помогла подать жалобу, он пообещал на следующий день принести мне целую ветчинную сосиску.
Я согласилась и сказала, что тоже принесу ему небольшой подарок.
Мы оба радовались хоть и запоздалому, но все же торжеству справедливости.
Ань Ци очень любил воздушные шарики, которые продавали у южных ворот школы, — особенно те, что были сделаны в форме персонажа по имени Ленивая овечка*.
Но поскольку у него вечно отбирали карманные деньги, он мог лишь смотреть на них, не имея возможности купить.
На следующий день я пришла в школу пораньше.
На свои сбережения я купила ему два таких шарика — по пять юаней за штуку.
Ждала я долго.
Но его место так и пустовало.
Пока наша классная руководительница, задыхаясь от слез, не сообщила нам:
— Ребята, пожалуйста, будьте очень осторожны, переходя дорогу. Сегодня утром не стало Ань Ци: его сбил грузовик, проехавший на красный свет. Водитель скрылся с места происшествия, а Ань Ци... он умер мгновенно.
В тот же миг все взгляды устремились на меня.
Я сидела словно в оцепенении, мысли замерли, и я не могла ни о чем думать.
Когда я наконец пришла в себя, то поняла, что по моим щекам уже текут слезы.
Ведь… ведь еще вчера с ним все было в порядке!
Мы даже не успели отпраздновать.
Мы даже не успели насладиться этими несколькими днями счастья.
Я даже не успела подарить ему эти воздушные шарики, которые ему так нравились.
Я даже не успела сказать ему, что и он — мой лучший друг, мой единственный друг.
Как такое могло произойти? Почему для всего этого стало уже слишком поздно?
Его бабушка пришла в школу, чтобы забрать его вещи; глаза у старушки были красными и опухшими, а руки дрожали.
Я помогла ей погрузить все на трехколесный велосипед.
Захлебываясь горькими слезами, она трясущимися руками достала из кармана две сосиски — согретые теплом ее рук — и вложила их мне в ладонь.
— Сяо* Ци, он… он говорил, что хочет сегодня подарить две сосиски своей лучшей подруге. Он твердил об этом с самого вчерашнего вечера и просил обязательно напомнить ему сегодня утром. Ты хорошая девочка. Спасибо, что так долго заботилась о нем. Не повезло ему в этой жизни: он ушел раньше такой старухи, как я.
Я стояла на этом конце дороги и смотрела, как шаткий силуэт медленно и с трудом толкает трехколесный велосипед. Мешковатая одежда старушки развевалась на ветру, из-за чего она напоминала деревянную лодку на волнах, готовую вот-вот опрокинуться.
К рулю были привязаны два покачивающихся в воздухе шарика в форме Ленивой овечки.
Они колыхались туда-сюда, и мне казалось, будто это Ань Ци машет мне на прощание.
Я смотрела вслед силуэту, пока он не скрылся за поворотом улочки.
Я моргнула пересохшими, саднящими глазами.
Зимним днем солнечный свет казался болезненно ярким.
Лишней парты, стоявшей у мусорного ведра, больше не было.
Класс казался заполненным до отказа — даже не скажешь, что кого-то не хватает.
Когда человек умирает, это словно капля, растворяющаяся в воде.
Все постепенно вернулось в привычное русло.
Ань Ци перестал быть темой для всеобщих разговоров и остался жить лишь в моей памяти.
Ему не довелось долго радоваться жизни.
Как и мне.
В третьем классе средней школы, когда учебная нагрузка возросла, классная руководительница подала за меня заявление на бесплатное проживание в школьном общежитии.
Шел второй вечер моего пребывания там.
Мы сидели в классе на вечерних занятиях по самоподготовке, а учительница Ли у кафедры разбирала результаты контрольной по математике.
В класс ворвался мой отец, от которого разило спиртным.
— Где эта потаскушка Тан Хэцин?
Похоже, он снова проиграл деньги, был не в духе и хотел выместить злость на мне.
Я крепче сжала ручку.
Учительница Ли отложила контрольную. Оправившись от минутного потрясения, она заговорила невозмутимым голосом:
— Уважаемый родитель, пожалуйста, выйдите. Сейчас идет урок.
Этот строгий тон, должно быть, задел его за живое.
Одним взмахом руки он смахнул все, что лежало на кафедре, на пол.
Он ткнул пальцем почти что в самый лоб учительницы.
— Смеешь указывать на дверь мне? Кем ты себя возомнила? Строишь из себя невесть кого.
Он занес руку, словно собираясь ударить.
Какой бы строгой ни была учительница Ли, ей едва перевалило за двадцать.
Разве могла она не испугаться, столкнувшись с таким грубияном?
Ее грудь тяжело вздымалась, а пальцы так сильно вцепились в край кафедры, что даже побелели.
Это ведь моя самая любимая, самая уважаемая мной учительница Ли!
Она могла тайком подсовывать мне канцелярские принадлежности под предлогом поощрения.
Она могла упорно спорить с заведующим, только чтобы выделить мне место в списке получателей помощи для малообеспеченных учащихся.
Заметив, что на обед я ем одну лишь капусту, она молча перекладывала куриную ножку из своей миски в мою.
Она всегда следила за тем, как я чувствую себя в классе, и постоянно беспокоилась, чтобы со мной не обошлись несправедливо.
Но теперь она терпит унижение из-за меня.
В одно мгновение — поддавшись внезапному, необъяснимому порыву смелости — я бросилась вперед, словно обезумевшая.
Я оттащила учительницу в сторону и встала перед ней.
Крикнув отцу, чтобы он убирался, я обозвала его скотиной.
На мое лицо обрушилась звонкая пощечина.
Удар был такой силы, что половина лица онемела, а из уголка рта медленно потекла струйка крови.
В ушах непрерывно звенело.
В голове же билась лишь одна мысль.
Хорошо. Хорошо, что я успела ее заслонить.
Только вот бумажный цветок, который я сложила для нее — тот, что лежал в выдвижном ящике моей парты, — теперь так и не будет ей вручен.
Сегодня был День учителя*.
Но мне казалось, я недостойна быть ее ученицей.
Охранники, наконец подоспевшие на место, уволокли скотину прочь.
Я медленно подняла голову: взгляды, устремленные на меня со всех сторон, невозможно было истолковать однозначно.
Хотя окружающие, по сути, ничего не сделали, я чувствовала себя совершенно беззащитной и обнаженной перед ними.
Эта пощечина разбила авторитет учительницы и мое собственное самоуважение, а вместе с ними рухнул и мой последний защитный барьер.
Директор вызвал ее к себе и, заявив, что мое пребывание в общежитии угрожает безопасности других учеников, предложил мне снова ездить на занятия из дома.
Она пыталась заступиться за меня, но мне было стыдно вновь принимать ее доброту.
Я согласилась съехать в тот же вечер.
В тот момент я была благодарна судьбе за то, что у меня так мало вещей. Мне даже не требовалась помощь учительницы — я могла перевезти все сама.
Я смотрела в непроглядную ночную тьму.
И понимала: с завтрашнего дня.
Спокойной жизни пришел конец.
Мой мучитель не знал никаких моральных границ — отныне он будет действовать с еще большей безнаказанностью.
А я, вернувшись домой, столкнусь с горькими последствиями своего первого бунта.
Стоя на перекрестке со своим багажом за спиной, я мысленно возвращалась в прошлое и грезила о будущем. Сегодня эти два мира сплелись воедино, овеваемые холодным ветром ранней осени.
В каком-то оцепенении я поддалась иллюзии.
Будто вся моя жизнь станет изнурительным, полным грязи и тягот путем.
И все же сейчас она продолжалась.
Поэтому я снова пустилась в путь по этой реке страданий, гребя сломанным веслом.
Самый прямой способ справиться с насилием — ответить на него таким же насилием.
Отплатить той же монетой.
Завернувшись в тонкое одеяло, я простояла всю ночь на мосту под пронизывающим ветром.
На рассвете в памяти мелькнула пара глаз.
Черных, как уголек, ледяных и острых.
Полгода назад в наш маленький городок переехала семья.
Они открыли тату-салон в самом глухом уголке переулка Пинъань.
Ходили слухи, что эта парочка — мать и сын — стоили друг друга. Один — безбашенный хулиган, которому жизнь не дорога, а вторая — невменяемая, буйная сумасшедшая.
Мой отец вечно задирал слабых и трусливо пасовал перед сильными.
Однажды, напившись в хлам и скандаля где-то на улицах, он во всеуслышание заявил, что безумная вдова из того переулка — дешевая шлюшка, которая пускает к себе любого, кто проходит мимо.
Эти слова дошли до ушей того хулигана.
В ту же ночь отца — здоровенного, грузного мужчину — приволокли домой, словно тушу дохлой свиньи.
Его отделали так, что на всем теле не осталось ни единого живого места: опухшее лицо было в синяках и кровоподтеках, а рот превратился в кровавое месиво, в котором смешались обломки двух сломанных передних зубов.
Тот мужчина был высокого роста, а лицо его тонуло в тени, так как он стоял против света.
Он не церемонясь швырнул отца во двор.
Подошел, с силой вдавил подошву в кончики его пальцев и процедил мрачным тоном:
— Старый ублюдок, если я еще хоть раз услышу, как ты своей поганой пастью поливаешь грязью мою мать, — можешь попрощаться с языком.
Отец судорожно закивал, не смея издать ни звука.
Я пряталась за дверью и наблюдала за происходящим в щель.
Вдруг мой взгляд столкнулся с этими глубокими, пронзительными глазами, и тогда из горла мужчины вырвался тихий, неопределенный смешок.
Когда я опомнилась, его уже и след простыл, а я стояла, обливаясь холодным потом.
Семья не должна расплачиваться за действия одного из ее членов — даже у бандитов есть свой кодекс чести.
В ту ночь я притворилась спящей, слушая, как отец стенает и поносит весь белый свет в соседней комнате. Где-то глубоко внутри шевельнулось тайное чувство удовлетворения.
Тот бандит не поскупился на удары.
Отец три дня не мог встать с постели, у него не осталось сил даже на то, чтобы избить меня.
Позже, опасаясь неприятностей, я намеренно обходила тот переулок стороной.
Больше я с ним не пересекалась.
И все же он был единственным, кто, как мне казалось, мог бы справиться с моим отцом.
И вот, утренний свет озарил половину неба.
И я впервые шагнула в тот переулок.
Мягкий зеленый мох окаймлял дорожку, вымощенную каменными плитами.
В глубине стояло небольшое двухэтажное здание — его старые, потрескавшиеся стены были обновлены и выкрашены в чистый белый цвет.
На маленьком османтусе перед входом только начинали набухать почки, наполняя воздух тонким, сладковатым ароматом.
Я глубоко вдохнула и толкнула дверь.
Передо мной открылась гостиная, стены которой были украшены множеством набросков, сделанных от руки.
Мужчина стоял спиной к двери, на нем была белая рабочая безрукавка, открывавшая взору крепкие, рельефные мышцы рук.
В пальцах одной руки он держал сигарету, а другой раскладывал инструменты на верстаке.
Услышав шум, он стряхнул пепел, но работу не прервал.
Его голос звучал равнодушно:
— Мы еще не открылись.
Я это знала — на вывеске снаружи было указано время работы: 15:00–24:00.
Я хотела сказать, что пришла не за татуировкой…
Но обнаружила, что даже открыть рот мне чрезвычайно трудно — я забыла обработать рану, полученную прошлым вечером, и уголки рта слиплись, покрывшись засохшей коркой.
— Приходите после обеда...
Он обернулся.
Сигарета в его руке слегка дрожала.
Он вперил в меня пристальный взгляд черных глаз. Помолчав, он тихо выругался:
— Блядь.
Не успела я даже удивиться, почему...
— Сынок, будешь жареный рис с яйцом… Твою ж! Зря я сегодня так рано встала — мне уже мерещатся призраки! Кошмар какой!
Женщина едва успела заглянуть в комнату, как тут же бросилась обратно на кухню, сжимая в руке лопатку, — она двигалась так стремительно, что мелькнул лишь край ее одежды.
Тогда пришло какое-то осознание.
Мне протянули небольшое зеркальце.
Мужчина надавил языком на щеку изнутри и затушил сигарету — всем видом давая понять, что не расположен говорить.
Я взяла зеркало.
Из отражения на меня смотрела юная девушка — бледная, с всклокоченными волосами.
Под глазами залегли темные тени, но сами глаза казались огромными; одна сторона лица сильно опухла, а в уголке рта запеклась кровь.
В белой школьной форме в красных разводах.
И появилась она ни свет ни заря.
Как ни крути, зрелище было поистине жутким.
То, что он не ударил меня сразу же, как только увидел на пороге, говорило либо о его сдержанности, либо о моей удаче.
Я неловко потерла уголок рта.
Он потянулся к кожаной куртке, лежавшей на диване, и поспешно накинул ее на себя.
— Для тебя мы закрыты и после обеда: я не делаю татуировки несовершеннолетним. Тем более таким мелким бунтаркам, сбежавшим из дома.
Он меня неправильно понял.
Я покачала головой и вытащила из кармана помятую купюру в десять юаней.
Медленно положила ее на стол.
— Я слышала, ты берешь плату за «крышу», так что… ты не мог бы меня защитить?
Он бросил на меня небрежный, нечитаемый взгляд.
— А я, по-твоему, что? Похож на мафиози?
Я набралась смелости и внимательно всмотрелась в его лицо.
Он оказался неожиданно молодым.
Черты лица — резкие и холодные, глаза с длинными ресницами, черными и густыми, как вороново перо.
Поразительно красивый, но вместе с этим суровый, даже свирепый.
Особенно с этим каменным выражением лица.
Он не просто походил на бандита — он выглядел как главарь целой банды.
Эта мысль мелькнула у меня в голове, и я, не успев опомниться, выпалила ее вслух.
Он:
— …
Я:
— …
Он размял шею и рассмеялся.
— Смелости тебе не занимать. Откуда взялась такая?
— Ну… из того дома, что в самом дальнем западном конце.
Он задумался на мгновение.
— Тан Шиго — твой отец?
— Не обязательно.
Похоже, ему было неудобно разговаривать со мной, так низко склонив голову, поэтому он развернулся и уселся на диван.
— Ты ведь все видела в тот вечер? Я избил твоего отца. — Говоря это, он взял со стола стакан с водой.
— Значит, ты побьешь и меня? — спросила я.
— А ты напрашиваешься на побои? — вопросом на вопрос ответил он.
Я решительно покачала головой.
Мой отец, может, и напросился, но я — точно нет.
Он лениво поднял глаза.
— Ну вот и все.
Это означало, что он не тронет меня и пальцем.
Почему-то я просто поверила ему.
Поняв, что разговор ушел в сторону, я пододвинула десятку на столе чуть ближе к нему.
Возможно, дело было в моем равнодушии к тому, что отца избили, или же в твердом намерении искать помощи именно у того, кто его избил.
Он удивленно спросил:
— Не ненавидишь меня?
— Ненавижу. Ненавижу за то, что ты не забил его до смерти. — Эти слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела подумать.
Сидевший напротив меня человек внезапно поперхнулся и зашелся сильным кашлем.
Он крепко сжал стакан.
— Нет, серьезно... как именно ты хочешь, чтобы я тебя защитил?
— Забей моего отца до смерти.
Сказано это было наполовину сгоряча, наполовину всерьез.
Он перестал пить и поставил стакан на стол.
— Ростом невелика, но с характером — да ты просто дикарка.
Не будучи уверенной в себе, я решила пойти на компромисс.
— Тогда хотя бы покалечь его.
Он потер переносицу и раздраженно произнес:
— Я не возьмусь за такое дело.
Я и так не питала особых надежд.
Но услышать отказ все равно было горько.
Сердце упало, дыхание перехватило, а голова пошла кругом.
Зрение затуманилось.
В следующее мгновение я подалась вперед.
Смутно почувствовала, как меня поспешно подхватили на руки.
Мужчина отрывисто рассмеялся в порыве крайнего раздражения.
— Бля. Только утро, а я уже нарвался на какую-то аферистку.
Все было как в тумане.
Казалось, я проспала целую вечность.
В нос забился запах дезинфицирующего средства.
В уголках рта ощущалась прохлада: отек, похоже, спал.
Мою правую руку бережно держали в теплой ладони — в этом прикосновении необъяснимо чувствовалась жалость.
До слуха донеслись приглушенные голоса — мужской и женский.
— Паршивец, бедная девочка упала в обморок отчасти потому, что ты ее напугал. — В голосе звучал упрек.
— Да я сам пострадал больше, чем Доу Э*. — Голос мужчины звучал лениво.
— Пострадал? Как насчет того, что только что сказал врач? Высокая температура, сильнейший эмоциональный стресс, хроническое недоедание и гипогликемия. Посмеешь честно сказать, что первые два пункта не имеют к тебе никакого отношения? Она буквально горела в лихорадке, а ты трепал языком и нес какую-то чушь. — Женский голос, до этого мягкий, вдруг взлетел на октаву выше. Похоже, не в силах сдержать раздражение, женщина резко взмахнула рукой и дала мужчине тяжелую затрещину.
— Ай-шш, — он нарочито громко зашипел якобы от боли.
Затем приблизился знакомый запах, и мою правую руку снова крепко и надежно обхватила теплая ладонь.
— Ты даже не представляешь... когда я только что переодевала ее в больничную рубашку, ее тело… такое худенькое, совсем истощенное… оно все в синяках, на ней ни кусочка чистой кожи.
Голос рядом со мной затих, сдавленный слезами:
— Бедная девочка... сколько же ей пришлось пережить.
Небрежный тон мужчины исчез, сменившись резкими, яростными нотками.
— Гребаный Тан Шиго, он серьезно конченый ублюдок — поднять руку на собственную дочь. Надо было мне прикончить его в тот день.
— Чжоу Хайянь! Ты можешь уже успокоиться?
Похоже, они затронули болезненную тему. Оба замолчали, застыв в напряженном противостоянии.
На мгновение тишина в больничной палате стала чрезмерной, почти гнетущей.
Холодный раствор постепенно вливался в организм через иглу на тыльной стороне моей правой руки.
Значит, его зовут Чжоу Хайянь.
В полудреме мне на ум пришло одно выражение — моря станут зеркальными и реки прозрачными*.
«Моря станут зеркальными и реки прозрачными, сезоны будут мягкими, а урожаи — богатыми, и тогда наступит мир и процветание».
Учительница Ли когда-то хвалила мое имя, говоря, что оно подобрано очень удачно.
Чжоу Хайянь — его имя тоже было прекрасным.
Должно быть, родители очень его любили.
Мое имя появилось в день моего рождения: мама попросила отца дать мне имя, и он, нетерпеливо указав рукой на ручеек у края рисового поля, заметил, какая там прозрачная вода, и предложил: «Пусть будет Тан Хэцин». Мама просто согласилась.
Лишь встретив учительницу Ли и услышав, как она истолковала это имя, я поняла: даже дикий сорняк способен зацвести.
Звуки вокруг постепенно стихли.
Под действием лекарств я снова погрузилась в сон.
Когда я проснулась, была уже вторая половина дня.
— Прижмите вот здесь, чтобы не пошла кровь.
Капельница закончилась.
Вынув иглу, медсестра обратилась к стоявшему рядом мужчине.
Чжоу Хайянь небрежно подтянул к себе табурет и сел, прижав грубыми пальцами место на тыльной стороне ладони, где был закреплен пластырь.
Его прикосновение было ни слишком сильным, ни слишком слабым.
Я инстинктивно попыталась отдернуть руку, желая сказать, что справлюсь сама.
Но когда открыла рот, в горле почувствовалась сухость и привкус горечи, а голос оказался хриплым, словно у утки, потерявшей способность крякать.
Он крепко придержал мою руку, взял с тумбочки бумажный стаканчик и протянул мне.
— Тебе пока лучше просто отдохнуть. У тебя голос звучит так, будто по нему прошлись артиллерийским огнем.
С этим трудно было поспорить.
Я взяла стаканчик левой рукой.
Сделала маленький глоток: температура была идеальной, а вкус — приятно-сладким.
Это была вода с сахаром.
Я медленно моргнула, подержав подслащенную воду во рту, прежде чем проглотить.
В палате мы были одни, и я не знала, что сказать.
Опустив голову, я вяло попивала воду.
Так тянулись несколько длительных минут.
Поняв, что прошло достаточно времени, мужчина отпустил мою руку.
— Позже отведем тебя на рентген, чтобы проверить уши.
Я инстинктивно подняла взгляд и покачала головой.
Не нужно.
Денег в моей копилке едва хватало, чтобы оплатить капельницу. Что касается обследования — оно стоило слишком дорого и было не по карману.
Я пыталась заговорить своим осевшим голосом, но мы в итоге лишь растерянно и бестолково смотрели друг на друга.
И тут мне пришло в голову.
Я начала жестикулировать — сочетая язык жестов с движениями губ, — только боялась, что он меня все равно не поймет.
Долго размышляя, он в конце концов нахмурился:
— Погоди, ты что, пантомиму разыгрываешь? Мямлишь-мямлишь, я ничего не понимаю.
Я занервничала.
Я потерла большой палец левой руки об указательный, указала на себя, помахала рукой, а затем указала на него.
Это должно было быть достаточно понятно: я пыталась сказать, что у меня нет денег, чтобы ему заплатить.
Увидев, как его лицо озарилось пониманием, я с облегчением вздохнула.
— Хочешь сказать, что хотела отдать мне свое сердце*? Но потом передумала? — спросил он.
Я чуть не задохнулась от негодования.
Так и подавилась словами.
Что за нелепая трактовка!
— Ладно-ладно, дружок — хватит дразнить ребенка.
Дверь открылась, и вошла женщина с тем самым знакомым голосом.
Это была мама Чжоу Хайяня.
Утром я видела ее лишь мельком, поэтому не успела как следует разглядеть.
Черты их лиц были довольно схожи, но она выглядела сдержанной и мягкой — в отличие от Чжоу Хайяня, который всегда казался злющим.
Недовольно фыркнув, она согнала Чжоу Хайяня с табурета.
Дразнить меня?
Я украдкой взглянула на него, чтобы убедиться.
Он отвел взгляд и потер переносицу.
Надо же — и правда.
Тетя Чжоу поставила на стол термос с едой и открыла его.
По комнате тут же разнесся тонкий аромат рисовой каши.
Она коснулась ладонью моего лба и улыбнулась.
— Вот, жар спал, так что поешь пока легкого. А сытными блюдами полакомимся, когда поправишься.
Я смотрела на стоящую передо мной белую кашу, разваренную до мягкости и нежности.
С трудом сглотнув, я все же виновато покачала головой.
Мне нечем было им отплатить.
У меня почти ничего не было.
— Нельзя же целый день голодать. Будь умницей и делай, как говорю.
Опустив голову, я молча теребила пальцы.
Она вздохнула.
Затем повернулась и звонко шлепнула Чжоу Хайяня по спине.
Звук был таким громким, что я даже вздрогнула от неожиданности.
— Во всем виноват ты, негодный мальчишка. Должно быть, ты опять ее запугал.
Чжоу Хайянь выглядел одновременно раздраженным и смирившимся.
— Ладно-ладно-ладно, это я, все я. Мне уже столько досталось — из этой порции упреков можно было бы целый обед пожарить.
— Если она не съест эту кашу, тебе несдобровать*.
Тетя Чжоу поджала губы и кивнула в мою сторону.
— Цин-Цин, я ведь сейчас поколочу его.
Чжоу Хайянь хмыкнул.
Он взял стоявшую рядом миску.
Помешивая кашу ложкой, он наклонился ко мне.
В его проницательных глазах читалась несвойственная ему мольба.
— Ну же, моя госпожа*, поешь, пожалуйста. Мы ведь не враги — неужели тебе будет спокойно на душе, если мне прилетит еще пара затрещин?
Я невольно рассмеялась вслух.
Затем взяла миску и стала есть — ложка за ложкой.
— Ешь медленнее, спешить некуда.
Возможно, каша была слишком горячей.
От жара у меня защипало в глазах.
Слезы — горячие и соленые — скатились по моим щекам к уголкам рта. Я изо всех сил пыталась сдержать их, но ничего не вышло.
Как я могла не понять, чего они добиваются?
Именно так семья по-соседству уговаривала своего четырехлетнего ребенка поесть.
Но я уже давно не была ребенком.
Даже в детстве мама никогда не уговаривала меня так, как они это делали сейчас.
Отец терпеть не мог факт того, что у него дочь, поэтому не позволял мне даже сидеть за общим столом. Мне приходилось накладывать себе немного еды и уходить в угол.
Стоило мне взять два кусочка мяса, как его палочки для еды ударяли меня по руке, а сам он называл меня жадной и эгоистичной.
Стоило мне наложить полную миску, как он давал мне пощечину и обзывал прожорливой лентяйкой.
Я всегда ела жадно и быстро, до смерти боясь, что если буду медлить, отец в следующую же секунду разобьет мою миску и оставит меня голодной.
Мама любила хвастаться соседям, что я никогда не была привередливой в еде — ела, мол, как маленький поросенок.
Впрочем, она видела лишь то, что хотела видеть.
Слезы катились из глаз, словно жемчужины с порванной нити.
Боясь, что они это заметят, я поспешно опустила голову, чуть ли не уткнувшись лицом в кашу.
Прежде я не была такой плаксивой.
Мужчина сжимал в руке пачку салфеток, собираясь протянуть их мне, но медлил.
Он с трудом сглотнул, голос его звучал напряженно.
— Мам, в этот раз... твоя каша, кажись, и правда не удалась.
К тому времени, как я все доела, слезы наконец высохли.
— Вкусно, Цин-Цин? — в глазах тети Чжоу читались и ожидание, и тревога.
Я улыбнулась и энергично закивала.
Она с облегчением вздохнула.
А затем обернулась и отвесила Чжоу Хайяню тяжелого тумака по руке.
— Ах ты, паршивец! Разве я когда-нибудь портила еду?
Чжоу Хайянь схватился за предплечье, в его глазах читалась затаенная обида.
Уголки моих губ невольно поползли вверх, хотя я тут же подавила улыбку, поняв, что она здесь неуместна.
Мужчина скользнул по мне взглядом, выражение которого было невозможно прочесть однозначно.
Тетя Чжоу ушла в ванную за тазом с водой.
Она вернулась с горячим влажным полотенцем и осторожно вытерла мне лицо, чуть дольше задержавшись на глазах.
— Так плачешь, а все равно похожа на милого котенка с перепачканной мордашкой.
Я поджала губы, кончики моих ушей покраснели.
Она добавила:
— Чуть позже тебя быстренько осмотрят: врач сказал, что у тебя воспаление в правом ухе, так что сделаем рентген, но это совсем не больно. А что касается расходов, то ты попала сюда из-за этого несносного мальчишки — денег у него полно, так что платить, конечно, будет он. Взрослый мужчина, а не хочет отвечать за свои ошибки... Мне за него просто до смерти стыдно.
Чжоу Хайянь убирал со стола и, даже не поднимая головы, поддакивал ей:
— Да-да-да.
Обследование прошло быстро.
Врач изучал черно-белые снимки с серьезным видом.
— Правое ухо ребенка было травмировано довольно давно; лечение упустили, и перфорация барабанной перепонки осталась без внимания. А теперь новые сильные удары только усугубили повреждение. Ситуация сложная — пока мы можем лишь снять воспаление с помощью лекарств.
— Операция может помочь? — нахмурившись, спросила тетя Чжоу.
— Вероятность успеха операции очень мала, я бы не стал ее рекомендовать.
Похоже, такого исхода никто не ожидал.
Всю дорогу обратно из больницы, мы молчали.
Но я не хотела, чтобы они расстраивались из-за меня.
Я уже давно поняла, что слух в правом ухе у меня постепенно пропадает.
Это случилось в тот год, когда мне было пять и из-за удара отца по моему лицу, у меня лопнула барабанная перепонка.
Тогда мама повела меня в больницу, но по дороге отец отобрал деньги, отложенные на визит к врачу, и проиграл их.
Он говорил, что я не из тех изнеженных детей, которых можно баловать, но при этом вечно страдаю именно такими недугами, как у них — чуть какой пустяк, тут же нужно тащить меня по больницам.
Мама была робкой. Она просто обняла меня и заплакала, а потом дала пару противовоспалительных таблеток.
Сначала ухо болело так сильно, что я не могла заснуть всю ночь.
Внутри все словно распухло и горело.
Я прижалась к маме и пожаловалась на боль, а она погладила меня по спине, велев закрывать глаза и спать — мол, когда усну, все пройдет.
Я попробовала, но это не помогло — боль, напротив, как будто усилилась.
— Мама, — говорила я, — мне все еще безумно больно.
Тогда жалость в ее глазах исчезла, сменившись нетерпением и подозрительностью.
— Мне нелегко даются деньги, — говорила она, — так что не будь такой неженкой и прекрати капризничать.
Но я правда не лгала — мне было очень, очень больно.
Но никому не было до меня никакого дела.
Поэтому мне оставалось только терпеть: терпеть, пока не обкушу пальцы до крови, пока не останутся синяки на ладонях.
Этот способ помогал, и впоследствии боль действительно утихла.
Просто потому что боль стала привычкой.
Одна за другой тянулись долгие, невыносимые ночи, снова и снова напоминая мне, что я — ребенок, до которого никому нет дела.
Но теперь я вдруг увидела эту запоздалую заботу в них.
От этого осознания в груди сдавило так, что я едва могла дышать.
Я сделала несколько глубоких вдохов, подавляя нахлынувшие эмоции.
Я заставила себя улыбнуться, хотя голос звучал все же немного хрипло.
— На самом деле, все так же, как у всех. К тому же, слышать в полтора уха — это даже как-то круто!
Тетя Чжоу отвернулась: в уголках ее глаз блестели слезы.
Чжоу Хайянь вынул руку из кармана и накрыл мои уши ладонями, его голос звучал едва слышным шепотом:
— Хм, и правда круто.
Переулок Пинъань был слишком длинным и глубоким: вид от входа совершенно отличался от того, что открывается, когда заходишь внутрь.
Поначалу я думала, что Чжоу Хайянь — всего лишь мелкий бандит, собирающий деньги за «крышу», именно поэтому я его и разыскала.
Но, пообщавшись с ним по-настоящему, я поняла, что это совсем не так.
Он хороший человек, как и его мама.
Они оба очень, очень хорошие люди.
Отчаянная решимость, которую я в себе собрала и поставила на кон все, улетучилась, словно воздух из проколотого шарика, и я снова замкнулась в себе.
В моих жилах течет кровь Тан Шиго.
От этого не уйти ни при жизни, ни после смерти — мне суждено вечно нести это бремя.
По дороге назад тетя Чжоу крепко держала меня за руку, а Чжоу Хайянь шел следом, неся лекарства, прописанные мне врачом.
На душе было так тепло — казалось, будто мы настоящая семья.
Как бы я хотела, чтобы эта дорога не имела конца и мы могли идти так вечно.
Но я знала, что это невозможно.
Стоило нам дойти до узкой улочки, как этой иллюзии должен был прийти конец — у меня не было причин оставаться здесь дольше.
На меня нахлынула какая-то странная, неописуемая горечь.
Я собиралась забрать свои вещи у входа и отправиться домой.
Что ждало меня там — я не знала. От одной лишь мысли об этом перехватывало дыхание.
Но, как ни странно, я трижды осмотрела место у входа, но сумку свою так и не нашла.
— Не заходишь? Чего ты там встала в дверях, как неприкаянная?
Возможно, из-за того, что я задержала его дела, Чжоу Хайянь принялся за наброски, едва вернувшись домой.
Он сидел, размашисто раскинув длинные ноги: одна была вытянута вперед, а вторая — отведена назад, подпирая носком переднюю перекладину табурета.
— Ищу сумку... такая плетеная вещевая в виде мешка, — прошептала я.
Он указал ручкой вверх:
— Она в комнате, выходящей окнами на юг. Мама припрятала ее для тебя.
— А?
Я пока не успела понять, в чем дело.
И тут из кухни показалась тетя Чжоу.
Она обняла меня за плечи:
— Цин-Цин! Суп только начинает закипать. Я приготовила для тебя комнату наверху — сходи посмотри, нравится ли она тебе.
Поняв, что она имеет в виду, я поспешно замахала руками, отказываясь.
— Не нужно, тетя, правда. Я пойду домой.
— Зачем? Чтобы снова нарваться на побои?
Чжоу Хайянь даже не поднял головы.
— Оставайся здесь, пока не поправишься. И не вздумай снова свалиться в обморок — не хочу, чтобы в меня тыкали пальцем и говорили, будто я даже над детьми издеваюсь.
— Именно, именно. Просто останься на пару дней и наберись сил, — подхватила тетя Чжоу.
Я опешила. Казалось, на меня свалилась невероятная удача, от которой я даже растерялась.
Немного колеблясь, я поднялась наверх.
Комната была уютной и со вкусом обставленной: отдельный шкаф, письменный стол, а кровать застелена новеньким постельным бельем с узором в мелкий цветочек.
На подоконнике стоял горшок с маленьким суккулентом — круглым, как жемчуг, и гладким, как нефрит*, — неспешно греющимся на солнышке.
Возможно, так влияла невероятная атмосфера этой комнаты.
Но даже невзрачная, горчично-желтая плетеная сумка-мешок на диване казалась теперь какой-то более яркой.
Я стояла в дверях, не в силах вымолвить ни слова.
— Боюсь, тут все еще довольно простенько — я спешила. Комната девочки, конечно, заслуживает большего внимания… Ты пока поживи так, а я постепенно украшу ее получше.
Нет, она уже была прекрасна — настолько прекрасна, что казалась практически нереальной.
Я никогда не жила в такой красивой комнате. Мои воспоминания были полны лишь той темной, лишенной солнца кладовки.
Наверное, мне следовало отказаться, но почему-то я не смогла заставить себя это сделать.
За ужином тетя Чжоу вынесла последнее блюдо — суп со свиными ребрышками, зимней дыней и кукурузой — и поставила его в центр стола.
Три блюда и суп — все выглядело таким свежим и аппетитным.
Не какое-то месиво из всего подряд.
Миски и блюдца были из одного набора: белый фарфор с черной каймой.
Ни на одном предмете не было ни трещинки, ни скола.
Однажды я прочла фразу: «Народ считает пищу своим небом». По тому, как устроена трапеза, можно судить об атмосфере в семье и об ее жизненных ценностях.
Я тосковала по такой простой домашней жизни, какую видела сейчас, но она казалась мне навсегда чем-то недостижимым.
Тетя Чжоу велела мне не стесняться — брать все, что хочется, и чувствовать себя как дома.
Я молча кивнула.
Я старалась не спешить и есть как можно медленнее, но блюда, которые наложила мне тетя в миску, все же закончились.
Блюдо с курицей, приготовленной на пару с грибами сянгу, стояло ближе всего ко мне — меньше чем в тридцати сантиметрах от моих палочек, — но я не смела к нему прикоснуться.
Когда еда в моей миске закончилась, я не могла взять добавки: это было бы эгоистично и невоспитанно.
Из-за этого я могла бы им не понравиться.
Этому меня учили родители с самого детства.
И так уже было немало людей, которым я не нравилась, и я не хотела, чтобы тетя Чжоу и ее семья тоже невзлюбили меня.
Я то и дело ковыряла оставшийся белый рис в миске, делая вид, что очень занята. Не смела остановиться, чтобы они не заметили моего смущения и дурные манеры. Я мысленно корила себя, жалея, что не ела чуть медленнее в самом начале.
В итоге я съела все до последнего зернышка.
Я медленно положила палочки на край миски.
Тетя Чжоу спросила:
— Цин-Цин, ты уже наелась? Ты так мало съела — разве этого достаточно?
— Наелась, тетя, — кивнула я.
— Точно? — она выглядела обеспокоенной.
— Да, точно.
Чтобы звучать убедительнее, мне пришлось даже сделать вид, будто я отрыгнула.
Почувствовав на себе пристальное внимание, я подняла голову и встретилась глазами с Чжоу Хайянем.
Его взгляд был твердым.
«Пока ты живешь здесь, этот дом — твой дом, и тебе не нужно стесняться».
Я не стала вдумываться в скрытый смысл его слов, а просто поспешно кивнула, уверяя, что действительно сыта.
Затем под предлогом того, что мне нужно заняться уроками, поднялась наверх.
Позади меня двое долго смотрели друг на друга. Первой вздохнула тетя Чжоу.
Как и ожидалось.
Последствием того, что я поела лишь вполсыта, стало пробуждение посреди ночи от сильного голода.
Желудок ныл, а к горлу подступала кислота.
Я бесцельно гладила себя по животу, свернувшись калачиком на боку.
Опыт подсказывал: стоит лишь переждать этот приступ боли, и все пройдет.
Я позволила мыслям блуждать, пытаясь отвлечься.
Сегодня суббота, завтра воскресенье.
Благодаря семидневным праздникам по случаю Национального дня* мне не нужно было возвращаться в школу до понедельника следующей недели.
Но возвращаться не хотелось: я боялась тех людей и еще больше — встречи с учительницей Ли.
Одеяло на мне было мягким и уютным.
Я потянулась, чтобы разгладить складки на ткани, и слегка принюхалась.
Не было ни запаха сигарет или алкоголя, ни сырости и плесени — только аромат солнца.
Я невольно улыбнулась.
Сегодня тетя Чжоу обняла меня, она сказала, что я понравилась ей с первого взгляда, сказала, что кажусь ей очень милой.
Она объяснила, что тем утром не хотела меня обидеть — сказала, что просто она трусиха и боится призраков.
Еще она сказала, что меня и семью Чжоу связала сама судьба: она всегда мечтала о дочери по имени Чжоу Хэцин — надеялась, что у нее будут сын и дочь, что они вместе станут символом мира и процветающей, гармоничной жизни.
Просто ей не суждено было обрести такое счастье.
В ее голосе звучала тихая печаль.
Я не осмелилась расспрашивать подробнее: мне показалось, это лишь усилило бы ее боль*.
У каждого в этом мире есть свои скрытые тени и светлые мгновения.
Не знаю, быть может, Небеса, увидев, как я жалка, наконец-то решили проявить ко мне немного сострадания?
Если это так, мне хотелось бы попросить у них: нельзя ли продлить эти короткие мгновения?
Хотя бы на совсем чуть-чуть.
Позволить мне остаться здесь еще на несколько дней.
Пусть это будет коротким, но таким прекрасным сном.
Я перевернулась в постели снова, и деревянный каркас кровати скрипнул.
Этому домику было уже немало лет.
Из-за боли в животе спать не получалось, поэтому я просто включила прикроватную лампу и достала тесты по математике.
Я едва успела начать писать, как в дверь трижды тихо постучали.
Я открыла ее.
Снаружи стоял мужчина, прислонившись к дверному косяку.
— Еще не спишь?
— Я... я как раз собиралась.
Его взгляд был пронзительным.
Его точеные черты лица были наполовину скрыты в тени, а наполовину озарены светом.
Под этим взглядом у меня возникло мимолетное ощущение, будто меня видят насквозь.
Он заговорил:
— Я, Чжоу Хайянь, никогда не растил детей, но я и не настолько глуп, чтобы позволить кому-то помереть с голоду.
Мое лицо мгновенно вспыхнуло, и я буквально почувствовала, как оно горит от жара.
Все мои отчаянные попытки скрыть правду внезапно рухнули, обнажив самую постыдную мою сторону.
Я вцепилась в края своей одежды, не зная, как спасти положение.
Ведь раньше я никогда не выдавала себя.
Я даже не заметила, как в этот момент у меня задрожали губы.
Мне было страшно — страшно, что меня сочтут притворщицей или неприятным человеком.
Я медленно опустила глаза.
Казалось, я теряю всякую опору.
Большая рука обхватила мой подбородок, заставляя запрокинуть голову. Прозрачные капли скользнули из уголков глаз, оставляя влажный след на коже.
Его сухие подушечки пальцев стерли дорожки слез, а сам он тихо вздохнул.
— Чего ты снова ревешь? Я целую вечность ждал внизу: обычный ребенок давно бы спустился поискать еды, но ты... ты умеешь терпеть. Ты ничуть не похожа на своего отца: один из вас боится доставить другим неприятности, а второй — боится не сделать этого. К тому же, я ведь уже взял деньги за твою защиту, верно? О чем ты беспокоишься?
Я шмыгнула носом и посмотрела на него.
Но ведь вчера он их не взял.
Словно желая доказать это, он вытащил из кармана ту самую мятую купюру в десять юаней и расправил ее на ладони.
Стоило мне разглядеть ее, как он тут же убрал деньги обратно.
Взяв меня за руку, он шаг за шагом помог мне спуститься по лестнице и остановился на кухне.
Там горел свет.
Суп со свиными ребрышками в скороварке все еще оставался теплым.
— Мама оставила это для тебя, — сказал он.
Именно тогда я осознала, насколько неумелой была моя игра.
Но ведь на протяжении целых десяти лет мои родители ни разу не раскусили меня.
Позже я поняла, что одни смотрят глазами, а другие — сердцем.
— Кулинар из меня так себе... Как насчет супа с лапшой и свиными ребрышками?
Я энергично закивала.
Он велел мне сесть и подождать.
Вытяжка не работала, поэтому повсюду клубился пар. Он потянулся и слегка приоткрыл окно.
Лапша приготовилась быстро.
Ее подали в большой суповой миске — порция была такой огромной, что мне с первого взгляда стало ясно одно. Все это мне не осилить.
— Сможешь доесть?
Я ответила, что смогу.
Он переспросил:
— Много или мало?
Я сказала, что в самый раз.
В следующую секунду я получила резкий щелбан по лбу.
Не больно, но довольно громко.
Прищурившись, он снова спросил:
— Много или мало?
Прижав ладонь ко лбу, я честно призналась:
— Много.
Только тогда выражение его лица смягчилось, он убрал большую супницу и поставил вместо нее другую — розовую, поменьше и с ручками.
— Впредь говори мне, если порция мала или если не можешь доесть. И переедание, и недоедание вредны для желудка.
Я кивнула.
Поверх блестящей лапши была выложена горка свиных ребрышек и кукурузы.
Я ела маленькими кусочками.
Он сидел напротив и с аппетитом уплетал свою порцию из большой суповой миски.
— Вкусно? — спросил он.
— Вкусно, — ответила я.
Он улыбнулся:
— С тобой легко: накормить тебя — проще простого.
Тихую кухню наполнил аппетитный аромат еды, в окно тянуло вечерним ветерком, а мой желудок и сердце постепенно наполнялись теплом.
Возможно, из-за того, что я никогда прежде не спала так крепко, на следующий день я — впервые в жизни — проспала дольше семи часов.
Увидев настенные часы, я похолодела от ужаса.
После ухода мамы дома остались только мы с папой.
В любое время года мне приходилось вставать в пять утра, чтобы переделать домашние дела перед школой. Стоило мне задержаться в постели хоть на мгновение, как меня будили ударами кулаков и бранью.
Я второпях оделась и бросилась вниз.
Лишь в гостиной до меня дошло, что я не дома.
Напряжение начало отпускать.
Входная дверь внизу была приоткрыта — значит, кто-то уже встал, — но в доме царила полная тишина.
Вспомнив, что, когда я выходила только что из комнаты, дверь тети слева была закрыта, а коврик у порога плотно прилегал к щели снизу, я решила, что она, должно быть, еще не проснулась. А вот дверь Чжоу Хайяня напротив была нараспашку.
Значит, встал он.
Приведя себя в порядок, я вспомнила о посуде после вчерашнего ужина: кажется, ее так и не помыли.
Я зашла на кухню, но раковина оказалась совершенно пустой и сухой. Посуда была аккуратно расставлена по шкафам, и даже кухонная тряпка была безукоризненно сложена на столешнице.
Я подошла к веранде, чтобы проверить, не скопилось ли грязное белье для стирки, но, подняв глаза, увидела, что одежда всей семьи — включая мою — уже развешана сушиться.
Не желая верить своим глазам, я схватилась за швабру, стоявшую у двери, но пол сиял чистотой — он был чище, чем мое собственное лицо.
Во всем доме для меня просто не нашлось никакой работы.
Неужели хулиганье бывает таким прилежным и чистоплотным?
— Встала ни свет ни заря, чтобы поиграть в ребенка из ракушки*?
За спиной раздался знакомый голос.
Вздрогнув от неожиданности, я разжала пальцы, и швабра с грохотом упала на пол.
В комнату вошел Чжоу Хайянь, одетый в спортивный костюм.
Он поставил на стол купленный завтрак: баоцзы*, маньтоу*, соевое молоко и ютяо*.
— Ешь, что хочешь.
Он подошел ближе и вернул на место швабру, которую я уронила.
Затем усадил меня за обеденный стол.
Из всего разнообразия завтрака он вытащил пакетик крошечных разноцветных паровых булочек, которые явно не вписывались в общую картину.
— Ими не наешься, так, перекусишь забавы ради. Заметил, что дети их любят, — небрежно бросил он.
Те самые пятицветные маленькие маньтоу — десять штук за два юаня.
Родители часто покупали их, чтобы задобрить детей.
В детстве я ужасно их хотела, но мама считала, что они не стоят своих денег; и, хотя мы каждый день проходили мимо них по дороге на работу и в школу, она мне их так ни разу и не купила.
К тому времени, когда я смогла позволить себе купить их сама, я уже выросла из того возраста и решила, что в этом больше нет смысла.
Детское желание воплотилось прямо передо мной — я протянула руку и взяла розовую булочку.
Откусила кусочек.
Вкус оказался именно таким, как я себе и представляла — слегка сладковатым.
Я подняла на него взгляд, и мои глаза сощурились в улыбке.
— Спасибо.
Он на мгновение замер, а затем легонько дернул уголком губ.
Я взяла самую милую на вид булочку — фиолетовую — и протянула ему.
— Очень вкусные, попробуй и ты.
— Я же не ребенок, — улыбнулся он.
— Раз не ребенок, то тебе нельзя их есть? И вообще, я тоже уже не ребенок!
— Ты хоть и с характером, но все равно малявка, — парировал он.
Затем проглотил булочку одним махом прямо с моей руки.
Этого даже на то, чтобы застрять в его зубах, не хватило бы.
После еды мне нечем было заняться.
Чжоу Хайянь переоделся и ушел в свою мастерскую работать над эскизами.
Он предложил мне посмотреть телевизор — я покачала головой, давая понять, что мне это неинтересно.
Он предложил заняться уроками — я отмахнулась, давая понять, что не очень хочется.
Он сказал: «Тогда иди вымой полы».
Я ответила: «Это можно».
На это он заметил, что у меня, судя по всему, немного помутился рассудок из-за недавней лихорадки.
— Если не можешь сидеть спокойно, тогда поработай со мной.
Он вручил мне рисовальный блок и карандаш, посадил рядом с собой и мы вместе стали рисовать эскизы.
Стоило ему взять в руки ручку, и он словно преобразился.
Он был полностью погружен в процесс и сосредоточен. Даже дилетант увидел бы, что он обладает исключительным художественным талантом.
Я же была безнадежна — у меня, вероятно, отсутствовал вообще какой-либо врожденный дар к рисованию.
Провозившись со своим рисунком целую вечность, я сумела изобразить лишь трех человечков из палочек, причем у одного из них не хватало конечностей.
Он не проронил ни слова, просто смотрел на мое творение и смеялся, пока у него от смеха не выступили слезы на глазах.
В тот же миг я решила навсегда завязать с рисованием.
Поэтому на следующий день я послушно сидела рядом с ним и вместо этого делала уроки.
Примечания:
1* 里 (lǐ) — ли (китайская мера длины, равная 0,5 км)
2* 捉襟见肘 (zhuōjīn jiànzhǒu) — потянешь за полу ― видны локти, образ. не сводить концы с концами, бедствовать
3* 安齐 (ānqí) — Ань Ци (имя можно перевести как «в спокойствии и безопасности»)
4* 泾渭分明 (jīngwèifēnmíng) — воды рек Цзиншуй и Вэйхэ, образ. видна разница, отчетливо видно, предельное различие
5* 初二 (chū èr) — второй класс средней школы, второй год средней школы первой ступени (для нас это как восьмой класс)
6* Ленивая овечка — персонаж в одном из самых известных китайских мультсериалов «Веселая овечка и Большой серый волк» (вып. в 2005 году)
7* 小 (xiǎo) + имя — сяо Ци; уменьшительно-ласкательный префикс перед именем в обращении старших к младшим
8* 教师节 (jiàoshījié) — День учителя (официально учрежден в Китае с 1985 года и отмечается ежегодно 10 сентября)
9* Доу Э — главная героиня знаменитой юаньской драмы XIII века «Обида Доу Э» китайского драматурга Гуань Ханьцина; символ вопиющей несправедливости в китайской культуре
10* 河清海晏 (héqīng hǎiyàn) — моря станут зеркальными и реки прозрачными (образ. мир и процветание); это буквально имена главных героев (Хэцин = речка, а Хайянь = море) и название самой новеллы, вместе они составляют известную китайскую идиому со значением мира в спокойствии
11* Чжоу Хайянь дразнит Тан Хэцин, так как в азиатской культуре жест, в котором перекрещиваются большой и указательный пальцы одной руки, может означать не только деньги, но образовывать миниатюрное изображение сердца (корнями жест уходит в корейскую поп-культуру)
12* 吃不了兜着走 (chībuliǎo dōuzhe zǒu) — букв. если не съешь, то унесешь с собой, образ. расхлебывать последствия, не сойдет с рук (т.е. игра слов: если она не съест кашу, то именно ему остатки уносить с собой)
13* 祖宗 (zǔzong) — прародитель, предок; перес. знач. когда капризного человека трясутся опекать, словно он требует жертв, как недовольный предок (с иронией: госпожа / господин, царица / царек и т.д.)
14* 珠圆玉润 (zhū yuán yù rùn) — круглый, как жемчуг, гладкий, как нефрит (образ. красивый, совершенный)
15* 国庆节 (guóqìngjié) — День образования КНР, Национальный день (государственный праздник Китая, 1 октября)
16* 雪上加霜 (xuěshàng jiāshuāng) — к снегу еще и мороз, образ. сыпать соль на рану
17* 田螺小孩儿 (tiánluó xiǎoháir) — ребенок из ракушки (аллюзия на «Фею из ракушки» — традиционную китайскую народную сказку, где бедный и одинокий крестьянин находит однажды необычную ракушку, из которой выходит прекрасная дева и тайком помогает ему по хозяйству, пока того нет дома)
18* 包子 (bāozi) — баоцзы (паровые пирожки с начинкой)
19* 馒头 (mántou) — маньтоу (паровые хлебные булочки без начинки)
20* 油条 (yóutiáo) — ютяо (длинные золотистые полоски теста, жаренные на масле)