Иван Карасёв. КОТЛЕТЫ ОТ ЖЕНЫ

— Вот, котлетки возьми, я для ребят приготовила. Пусть покушают домашних, а то там у них, наверное, одна каша с тушёнкой.

— Ну что ты придумала! Как я ещё и котлеты повезу! У меня и так всё купе сумками и коробками заставлено будет!

— Бери, бери! — в голосе жены Петровича появились требовательные нотки, маленьким кухонным полотенцем она вытерла руки, прорезанные синими ручейками жилок, и продолжила. — Сам говорил, что с едой у них не очень.

— Да, как не очень, придумаешь тоже! Нормально они питаются, не зима сорок первого года. Вся страна их снабжает.

— Снабжать-то снабжает, а вот сам только что сказал сколько коробок везёшь. Не всё-то государство им даёт! В общем, бери, я что, зря старалась? Мне эти котлеты неделю есть придётся, из ушей полезут. Сам в дороге поешь и ребят угостишь. Знаешь, как они довольны будут, солдатику что-то домашнее всегда в радость. Смотри, я вон в маленький контейнер тебе положила шесть штучек, как раз завтра на обед и на ужин, а ребятам в большой, там штук пятьдесят, а то и больше. Бери, а то обижусь, одной коробочкой больше, одной меньше. Всё утро старалась. Пока ты носился по своим делам, я тоже без дела не сидела. В общем, никаких разговоров, бери, и точка!

Ирина выпрямилась и грозно, исподлобья, смотрела на мужа. В ней проснулся завуч школы, хоть и на пенсии, но учителя, как и полицейские, бывшими не бывают. Петрович немного растерялся: съёжился под грозным взглядом супруги, словно уменьшившись в размерах, и от осознания беспомощности — чтоб хоть чем-то занять руки — почесал за ухом. Понял, сопротивление бесполезно, иначе семейного скандала не избежать. Когда дело касалось кухонных талантов и достижений жены, противоречить ей не следовало, себе дороже. А котлеты ему, признаться честно, уже изрядно надоели, жена жарила по сковородке едва ли не каждый день, и зачем-то картошку в них добавляла. Она считала, так нежней. К тому же в поезде Петрович собирался навестить вагон-ресторан и раздавить там сотню-другую граммов под кусок хорошего, натурального, не пережёванного мясорубкой, стейка без всяких дурацких добавок в виде пюре или давленых яиц с луком. Купе закрыть на карту (цивилизация!), и все дела. А там, может, и компания найдётся. Провести за рюмкой чая часок-другой с хорошим собеседником особо приятно, когда тебе полторы суток трястись в вагоне.

«Ладно, — подумал Петрович, — в вагоне все котлеты сгребу в один большой контейнер, там хватит места, и всё ребятам презентую. Наверное, им и вправду приятно будет нестоловской жратвы навернуть». И послушным жестом Петрович показал жене на жерло своего дорожного рюкзака, мол, клади туда, в общую кучу, я разберусь.

Сергей Петрович уже в третий раз ехал в зону боевых действий. Он не считал это подвигом, но, как говаривал самому себе, что-то героическое в этом есть, особенно в его семьдесят с гаком лет. В такие годы иной с постели-то встаёт лишь по большой нужде, а Петрович, словно юный узбекский доставщик пиццы резво грузился в вагон поезда и нёсся дальше со скоростью южного экспресса. Он вёз туда всё, что мужики просили, чего не могло поставить в достатке военное ведомство. А оно не могло поставить много чего. Нет, конечно, на втором году СВО материальное снабжение сильно улучшилось, но всё равно массы вещей не хватало: самых нужных, которые жизни спасали солдатские и врага злее били. Да чего там говорить, самым большим дефицитом на фронте была обычная питьевая вода. Не в цистернах, конечно. Потому как только дурак повезёт воду в цистерне — это же такая хорошая мишень. Не хватало водички в бутылочках для индивидуального потребления. Но воду, естественно, из Питера не возили, помогали местные, донбасские и ростовские старались. Кто за деньгу, всё же небезопасное предприятие, всяко может случиться, ну а кто за просто так, чтобы нашим помочь. Но всё, что подороже, возили, как правило, издалека.

Вот и Петрович в своих коробках и котомках чего только не тащил на фронт. «Таскаю, — усмехался частенько он про себя, — раньше тащили с работы, а теперь наоборот, из дома, да из собственного кошелька тащим».

Но, конечно, лишь своими семейными кошельками он бы не умылся. Один билет на четыре места в запруженном коробками купе, чтобы никого не подсадили, чего стоил — почти месячная пенсия бывшего подполковника. Помогали добрые люди, друзья, знакомые и просто те, кто сам искал надёжный канал. На миллион с лишним всяких нужных прибамбасов «тащил» Петрович: от шибко дорогих, что сам бы в жисть не купил — беспилотников и тепловизоров — до рюкзачков специальных для санитаров, чтобы солдатиков раненых спасать сподручнее было...

Котлеты паковали сообща, жена подсказывала, как правильней уложить шмотки и лучше поставить контейнеры с деликатесами, чтобы, не дай Бог, не потекли жиром по свежевыстиранной смене белья и свитерку, взятому на всякий случай.

— Ну, Серёженька, поосторожней там! — Ирина махнула рукой в какую-то неопределённую сторону и прильнула к мужу. — Береги себя! На передовую не лезь, куда тебе в твои годы! И да, котлеты не забудь отдать, а то я тебя знаю! Обязательно передай! — в голосе жены снова проснулись суровые нотки.

— Ну что ты! — успокаивал супругу Петрович. — Что ты! Всё нормально будет. Всё сделаю. Обязательно! Не нервничай понапрасну. Слушай, ребята уже приехали, ждут внизу. Машина под завязку, выгружаться долго будем. Пора мне, — Петрович аккуратно отстранил Ирину, не забыв чмокнуть её в щёку и двинулся к двери, — всё-всё, я пошёл, из Ростова напишу.

Из Ростова надо было написать не только жене, многие ждали новостей от него: дочка, друзья и, само собой, те, кто вверил ему ценный груз. Всем не терпелось узнать, как он движется в нужную точку.

А в поезде после суматошной загрузки его коробок да котулей делать было нечего, аппетит тоже не давал о себе знать, и Петрович отложил взятую в дорогу книгу, устроился поудобнее и уснул. Подумал, засыпая: «Хоть здесь отосплюсь». Следующий день — длинный и нудный, за окном мелькали обычные российские пейзажи: леса, перелески, поля, деревни с пыльными дорогами и редкие города с многоэтажками и запруженными асфальтовыми магистралями.

Завтрак полагался ему по билету, он проглотил блинчики с жиденьким шлепком сметаны (как украли!) за пять минут. Сытость не наступила, но в животе не урчало. Обед представлялся куда более интересным. Чем ещё в поезде заниматься, кроме чтения книг или отгадывания кроссвордов, как не поеданием традиционной курочки в дорогу под звон импровизированных рюмок. Но курочка в дорогу Петровичу не грозила, вместо них котлеты лежали в сумке, и соседей по купе — ноль. Поэтому уже в полпервого он сидел в вагоне-ресторане. Однако пришлось делить стол с мамашей и её капризным карапузом годиков трёх. Неинтересная компания, Петрович скоренько пересел за другой столик. Официально, чтобы не мешать мамаше в кормёжке крикливого чада, им для сей процедуры почти вся поверхность стола требовалась. А на самом деле — из желания просто поболтать с человеком, скучно ведь одному в дороге!

Но и новый напарник оказался неудачным, с ним не то что по рюмахе махнуть, парой слов перекинуться невозможно было. Сидел весь в себе, уткнувшись в журнал, и даже глаз на соседа не поднимал. Время от времени лениво совал в рот картошину жареную, и всё.

Но Петрович не унывал, нет компании, значит, в одиночку, без болтовни пустопорожней, пропустил пару рюмок под аппетитный кусок мяса с гарниром, и в купе. Всё же ценный груз везёт на фронт, а не в Сочи загорать и на баб пялиться. Может, оно и к лучшему, что без большого застолья обошлось. Поэтому вечером Петрович в ресторан даже не пошёл, ну его, уж лучше в купе в окошко глядеть, да книжицу почитывать. А водочки он всегда успеет попить. Тут и котлетки от жены пригодились. Выходит, зря он отбрыкивался. «Всё же женщины порой бывают намного мудрей нас, мужиков», —рассуждал Петрович, жуя ароматные (жена чесночка и специй не пожалела) произведения кухонного искусства своей благоверной и запивая их традиционным поездным чаем из стакана в фигурном подстаканнике.

За чтением домашние котлетки незаметно уменьшались в количестве, а вот и вовсе кончились. Но в животе ещё пустовато было, всё ж таки люди не напрасно гарнир придумали, хоть и мало толку от него, зато желудку работа, и чувство сытости приходит. Некоторое время Петрович боролся с собой, но потом не выдержал, достал большую ёмкость с творениями жены, вытащил оттуда пару штук и сразу засунул контейнер обратно в рюкзак, да на самое дно, чтоб неповадно было снова тащить. Совесть мучила, такое ощущение, словно украл, и у кого? У своих ребят, которые там жизнь не жалеют за Родину, а он у них две котлеты стащил. Хорошо ещё Ирина не узнает! Но Петрович довольно быстро нашёл себе оправдание: он же не водку ими закусывал, он ребятам ценнейший груз везёт, значит, своего рода логистические расходы. С этими мыслями Петрович отложил книжку, выключил свет и уснул.

Но сны ему снились тревожные. То он ехал в «буханке» для раненых, но совсем один, и даже водитель сидел непонятно где, а вокруг рвались снаряды, кружили дроны и всё норовили бросить ему гранату прямо в ноги, словно крыши у «УАЗика» не было вовсе. То он никак не мог довезти котлеты до ребят, а жена, которая время от времени появлялась рядом, укоризненно качала головой и произносила назидательным тоном: «Эх, Серёжа, Серёжа!» То он внезапно обнаружил, что в одно лицо сожрал почти все котлеты, а в самом конце выяснилось, что сожрал их не он, а хуже того, какой-то «хохол» с усами как у Тараса Бульбы. Слопал, сволочь, да ещё посмеивался ехидно: «Ну, дюже дякую тоби, Сергей Петрович, за воспомоществование украинской народной армии!»

С образом этого хохла в своём воспалённом воображении Петрович и проснулся: сердце стучит, будто стометровку пробежал, а на лбу холодный пот. Рука первым делом потянулась к рюкзаку. Нащупав в нём заветный контейнер, он немного успокоился, протёр глаза, нажал на кнопку лампочки и оглядел своё хозяйство. Всё стояло на своих местах: и беспилотники, и тепловизоры, и коллиматорные прицелы, и всякое барахло, ненужное в обычной жизни, но очень востребованное на фронте. Можно было спать спокойно, и поворочавшись с полчасика, всё-таки сразу после таких треволнений нелегко отключиться, Петрович снова очутился в плену у Морфея. На этот раз сон его был спокойным и ровным, при пробуждении ему даже показалось, что он проснулся ровно в том же положении, что и уснул. И холодного пота на лбу не заработал. И до Ростова почти доехал, ещё тёр глаза — сработал внутренний будильник, когда в купе постучала проводница: «Вам чаю принести, Ростов-на-Дону через тридцать минут?» Рань несусветная, пять утра, поспать бы ещё, но надо вставать!

В Ростове его встретили, ребята не подвели. Обнялись и сообща, дружными усилиями, очистили купе от коробок и сумок. Ещё пять часов на машине — и ценный груз во главе с Петровичем доставлен на тыловую базу энской бригады.

— Здорово, Сергей Петрович! — приветствовал его знакомый комбат. В прошлый раз он был с батальоном на передовой, но на передаче «товара» появился, там и познакомились. — Рад тебя видеть, да ещё с такими подарками! Спасибо, спасибо, дружище!

От крепких объятий массивного подполковника у Петровича едва не хрустнули косточки, он ойкнул, но сумел выговорить:

— Приветствую, Александр Василич! Чем можем, вы уж не обижайтесь, коли чего не довезли, не достали. Дефицит нынче!

— Не скромничай, за всё спасибо, тебе, товарищам твоим, которые груз собирали, и всем-всем, кто помогал деньгами и товаром. Но к этому мы ещё вернёмся, и торжественную передачу оформим, заснимем, всё чин-чинарём, а пока давай-ка в наш штабной блиндаж. Тут всё же ЛБС недалеко, даже слышно иногда, поэтому мы маскируемся, в деревне не квартируем. От греха, что называется, подальше. Мы в лесополосе обустроились. Давай. Пошли, дружище. Там уже водочка остыла, заждалась.

Комбат потащил Петровича между двух рядов стройных ясеней, продолжая свой монолог:

— Тут, видишь, дроны, случается, прилетают, у хохла всё же разведка налажена, мы их сбиваем, но бережёного — Бог бережёт, под землёй надёжнее, и не на виду у всех. Кого попало к себе не пускаем, а то, сам знаешь, всякие людишки встречаются. Другой за пару тысяч рублей наводку противнику даёт. Ему наводку, а себе — на водку! — хохотнул подполковник.

Минут через десять они устроились в тесном блиндаже, быстро стянули карты с единственного стола, достали пузатую бутылку с 0,75 литра ценной жидкости. Петровичу досталось место у самой двери, всё же помещение не было рассчитано на такие застолья. Зато ему, как гостю, выделили единственный в блиндаже стул с нормальной спинкой, его несколько дней назад притащили из разбитой хаты. Для закуски один молодой солдатик из караула принёс нарезанный хлеб и колбасу, но Петрович замахал руками:

— Не надо, у меня от жены поручение важное, вот! — он достал из рюкзака контейнер с котлетами. — Жена старалась, сказала: «Не возьмёшь — домой назад не пущу! Обязательно накорми ребят моими котлетками!»

— Ну, кто ж откажется от такого! — глаза комбата аж заблестели от предвкушения. — Сейчас-сейчас, давай, Вася, помогай, — обратился он к начштаба.

— Может, разогреть надо? — робко предположил Петрович.

— Да ну, ни к чему, домашние котлетки в любом виде хороши!

И они втроём стали раскладывать хлеб и домашний деликатес по тарелочкам. А у Петровича как гора с плеч свалилась. Словно передать эти котлеты для него было так же важно, как и всё остальное, то, что жизни бойцов спасает. Задание жены выполнил. Всё — совесть спокойна! «Может, заснять это дело? — мелькнула мысль, но он тут же осознал комизм этой идеи, — к чему из себя подкаблучника делать? Я мужик или кто? Будто главнее дела у меня не было тут! Ещё чего не хватало, поверит и так. Главное — довёз, а надо будет, ребята подтвердят, да они сами наверняка ей что-нибудь напишут, благодарный народ, не какие-нибудь зажравшиеся академики военно-тыловых наук».

Но тем не менее Петрович внимательно следил за тем, чтобы всё по справедливости было, и попросил комбата отложить угощение хотя бы караульным: «Василич, ну, они ж молодые ребята, им, небось, всё время жрать хочется!» В ответ тучный подполковник хохотнул: «У них со этим всё в порядке, им не жрать, им бабу хочется!» Сам Петрович, хоть и слюнки текли, особенно после первой рюмки, наотрез отказался участвовать в поедании яства, совесть заела за съеденное в поезде, сказал, дома объелся ими. Ограничился хлебом с колбаской. После водочки и обычная магазинная колбаса в радость идёт! В общем, застолье началось хорошо, котлеты, конечно, имели бешеный успех, и комбат, и начштаба, и зам по строевой уплетали их за обе щёки, комбат даже притормозил сослуживцев:

— Мужики, правда, караулу надо оставить. А ты, Петрович, жене от нас персональную благодарность передай! Эх, вот русская женщина, она всегда о бойцах не забывает! Давайте-ка за супругу Петровича выпьем! И стоя, мужики, стоя! Как величать-то жену, Петрович?

— Ира, — выпалил Петрович, и поправился сразу, она всё же бывший завуч, — Ирина Николаевна.

-Вот, — продолжил комбат, — за Ирину Николаевну! Повторюсь, стоя! Петрович, а тебе отдельная благодарность, отдельное спасибо, довёз ценный груз.

— Да что ты, Алексан Василич, я-то тут, можно сказать, не причём, — Петровичу вдруг стало неловко за то, что он до сих пор относился к жениной передаче как к её капризу, что тяготился этим поручением своенравной жёнушки. А котлеты-то, оказывается, вон какой успех имеют!

— При чём, при чём! — не хотел угомониться комбат. — При котлетах! Дай-ка дорогой, обниму тебя, ну, пододвинься поближе, что ты там прилип что ли? Вот сюда, здесь мы с тобой обнимемся.

Подполковник показал на место между столом и укрытой матрацем низкой лежанкой для дежурного по батальону. Петрович нехотя выскребся со своего края стола навстречу протянувшему руки для объятий комбату.

И тут случилось то, что обычно в книгах называют непредвиденным. Раздался невообразимый грохот, входную дверь разорвало в клочья, повсюду полетели деревянные ошмётки, и что-то больно вонзилось в левую руку Петровича. Кто-то вскрикнул, кто-то успел произнеси одно, но ёмкое слово, и в довершение всего погас электрический свет. Правда необходимости во внутреннем освещении уже не было — через дверной проём легко пробивались лучи южного солнца.

— Все живы? — будто откуда из другого мира послышался бас комбата. Он отряхивал с себя осколки лампочки.

— Да вроде все, — подал голос начштаба.

— А кто кричал?

— Да это мне по башке кусок двери въехал, — признался зам по строевой, — больно, зараза, шишак хороший будет.

— А ты, Петрович?

— Я нормально, только две занозы руку покровянили несильно.

— Да, повезло нам, караульному тоже, он наверху, — хмуро заключил комбат, глядя на растекавшуюся из разлетевшейся вдребезги бутылки водку, — только вот водку теперь разве что нюхать придётся. Надо ж, ценный продукт загубили, сволочи, выследили всё ж таки, и наши ПВОшники-РЭБовцы проспали, сучьи дети!

— А больше всех повезло Сергею Петровичу, — заметил зам по строевой, — гляньте на спинку его стула.

Все посмотрели на то, что ещё минуту назад было самым удобным сиденьем в блиндаже и охнули. А у Петровича опять выступил холодной пот — посередине спинки из массивного дерева зловеще зияла причудливой формы дыра. Осколок прошил дверь, затем спинку и впился в край стола.

Потом нашли другие осколки — на стенах блиндажа и на потолке, но именно этот должен был прошить Петровича насквозь, и он вряд ли бы смог обняться не только с гостеприимным комбатом, но и вообще с кем бы то ни было, особенно со своей Ирой. Должен был прошить, кабы не котлетки, из-за которых он почти против воли покинул насиженное место за столом. «Вот тебе и котлеты от жены. — заключил командир батальона. — На таких жён молиться надо, теперь, Петрович, тебе в каждую поездки надо брать котлеты Ирины Николаевны!»

А Петрович мысленно поблагодарил Бога, судьбу и, конечно, свою Иру: «Вот почему жён своих мы должны как Родину любить, и, в самом деле, молиться на них, как на Богоматерь. Они ведь тоже матери, родные наши! Что бы мы без них делали!»